Шторм

Гермиона всегда находила в раннем летнем утре какую-то отдушину. Возможно, из-за свежести ветра, еще не насыщенном зноем. Из-за того, как пах воздух — чуть влажный, напитанный росой и остатками ночи. Ей нравилось наблюдать, как рассвет медленно просачивается в комнату сквозь шторы, как розовеет небо, как синева уступает место теплому голубому. Но это утро было другим — белым, бесцветным, будто ночь убавила яркость окружающего мира. Тело било мелкой дрожью — от усталости, недосыпа и чего-то еще не названного. Где-то там, за пределами квартиры, июнь медленно перетекал в июль. Два месяца она провела здесь — в прошлом, которое уже проживала и которое обернулось чем-то совершенно новым. И Гермиона не могла вспомнить, в какой момент перестала думать о возвращении домой. И можно ли было назвать домом место, где ее ничего не ждало? Ветер проник в гостиную сквозь приоткрытое окно и скользнул сквозняком по плечам. Гермиона крепче свернулась на диване, подтягивая ноги к груди, и повернула голову. В коридоре было еще темно, только утренний свет падал на стену и белую закрытую дверь. Ту, за которой спал Фред. Конечно, она наложила заклинания. Знала, что магия разбудит ее, если у него случится приступ. Понимала, что это глупо — сидеть вот так, в ожидании, после ночной смены в Мунго, и просто смотреть на дверь. Но раньше кошмары Фреда были абстрактной теорией, сейчас же они обрели форму. Стали осязаемы. Она просто дождется, пока он проснется, и пойдет спать. В конце концов, осталось не так долго — всего два часа. Если повезет, три. Гермиона мысленно возвращалась к работе — к тишине больницы по ночам, к коме Льюиса, к пациентам… К моргу, который с тех пор не давал ей покоя. Но взгляд снова и снова возвращался к закрытой белой двери в коридоре. Постепенное снижение дозировки давало результаты — во время последнего тестирования сомнографа Фред даже смог вспомнить короткие обрывки сна. Расплывчатые, не совсем точные, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что подавление воспоминаний о сне было намеренным. Период адаптации он переживал неплохо — по крайней мере, если судить по данным диагностики. Но была другая проблема — он скрывал. Каждый раз, когда она засиживалась в гостиной по ночам, а он просыпался, якобы «просто так», она видела — спал он плохо. Поэтому сейчас Гермиона вовсе не удивилась, когда дверь в его комнату медленно отворилась, и в проеме показался Фред — сонный, уставший, с глубокими тенями под глазами. Он тут же поднял на нее взгляд, словно уже знал, что увидит ее там. — Ты здесь. Гермиона не поняла, было ли это вопросом или утверждением, но все равно ответила: — Да. Фред вздохнул и кивнул, — больше сам себе, чем в ответ, — затем сделал неровный шаг вперед. Он был без трости — видимо, сегодня был один из тех редких дней, когда он мог иногда позволить себе оставить ее в комнате. — Так не может продолжаться, — голос его был тихим и немного хриплым от сна, но в нем слышалась твердость. — О чем ты? — спросила Гермиона и тут же опустила взгляд куда-то в пол. Вдруг стало неловко, будто ее поймали за чем-то постыдным. — Тебе нужно поспать. — И я пойду спать. — Когда убедишься, что я пережил еще одну ночь? Фраза была сказана тихо, но отчего-то заставила ее ощутимо вздрогнуть. — Я вовсе не… — Ты бы осталась дежурить у этого аппарата, если бы тебе позволили, — горько усмехнулся Фред. Гермиона не ответила. Потому что он был прав. Она бы осталась — в том кресле, у кровати, не сводя глаз с магического зеркала, и следила бы за показателями, пока не убедится, что все действительно в норме. В пределах безопасного. Потому что вдруг узкий коридор и бетонная стена стали слишком большой преградой на пути к тому, чтобы не дать ему провалиться в этот бесконечный кошмар. Потому что мысль о том, что она может не успеть, была страшнее отсутствия сна. — И что ты предлагаешь? — спросила она. Пальцы сжались на ткани пижамных брюк. Гермиона оторвала взгляд от пола и вернулась к его лицу. На нем не было злости. Не было раздражения, которое она думала там увидеть. Только ноющая усталость и бессилие, а еще мягкое, почти нежное сожаление, похожее больше на вину. — Пошли. — Что? — Пойдем. Фред сделал шаг, одной рукой опираясь на косяк, и скрылся в комнате. Гермиона не сразу решилась подняться с дивана. После долгого сидения ноги покалывало, а холод паркета обжигал голые стопы. Когда она подошла ближе к его комнате, Фред уже трансфигурировал кресло в небольшую узкую кровать, больше похожую на кушетку, с одной подушкой и одеялом. Отдельное небольшое спальное место, придвинутое вплотную к книжному шкафу. — Что это? — Гермиона перевела полный растерянности взгляд с кровати на него. — Тебе нужно спать, — начал он, будто объяснял очевидное. — Мне нужно спать. Это единственный рабочий вариант, который я смог придумать за эту ночь. — Но это твоя комната… — Тогда будем спать в твоей? Гермиона открыла рот и тут же закрыла. Фред едва слышно фыркнул и шагнул к своей кровати. Матрас тихо скрипнул, когда он забрался под одеяло. Теперь он наблюдал, как она стояла в дверях, не решаясь сделать шаг, но и не желая уходить. — Ты будешь спать, Грейнджер. Здесь или в своей комнате — тебе решать. Но если ты продолжишь себя изводить, я не стану продолжать лечение. — Это нечестно, — ответила Гермиона и с жалостью заметила, что в голосе было больше беспомощности, чем злости. — Мне все равно, — пожал плечами Фред. — Так что будем делать? Это было логичным решением, она это понимала. И в то же время это ощущалось слишком личным. Слишком странным. Слишком… Гермиона бросила на него последний взгляд, затем сделала шаг вперед. Закрыла за собой дверь. И, не говоря ни слова, забралась в кровать. Точнее, в то, что Фред называл кроватью. Кушетка оказалась уже, чем выглядела со стороны. Гермиона осторожно натянула одеяло до подбородка и повернулась лицом к стене. Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом раздался голос Фреда: — Удобно? — Да. — Вранье. Матрас скрипнул, когда снова она повернулась, теперь лицом к нему. Фред лежал на боку, почти на самом краю кровати, и следил за каждым ее движением через спутанную челку. На щеке виднелся след от подушки. — Ты специально сделал ее такой узкой? — попыталась отшутиться Гермиона. — Надеялся, что ты откажешься. — Вранье, — поддразнила она. Снова наступила тишина. За окном просыпался город. Где-то далеко хлопнула дверь магазина. По стеклу прошелестел ветер. Между ними было меньше метра. Две отдельные кровати. Узкая полоска пола. Никаких прикосновений, ничего такого, что могло бы выйти за рамки привычного. Фред тоже притих. Она видела, как постепенно тяжелеют его веки. Как расслабляется линия плеч. Как дыхание становится глубже. Уже в полусне Фред чуть сдвинул руку на одеяле и коснулся костяшками пальцев края ее простыни. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Фред. Веки становились тяжелыми сами собой. Она слышала его дыхание в другом конце комнаты. Слышала, как скрипнули пружины, когда устроился поудобнее. Гермиона еще какое-то время смотрела на размытый силуэт его кровати в предрассветном полумраке. Впервые за много недель ей не нужно было прислушиваться. Сон пришел сам.

***

Гермиона была уверена, что это временно. Что это всего лишь одна ночь, продиктованная усталостью, бессонницей и страхом, который никто из них больше не хотел называть вслух. Но следующей ночью они снова встретились на кухне. А потом еще раз. И как-то незаметно это перестало быть исключением. В ее комнате появился диван. Кушетка в комнате Фреда так и не превратилась обратно в кресло. Никто не принимал этого решения. Никто не обсуждал его. Просто однажды оба поняли, что не могут больше дрейфовать без сна по разные стороны коридора. У них появились негласные правила. Если они ложились одновременно, то спали в комнате Гермионы. Фред занимал диван, время от времени ведя бесконечную войну с Живоглотом за право считать его своей территорией. Если Гермиона задерживалась в Мунго до глубокой ночи, то шла в его комнату и устраивалась на кушетке у книжного шкафа. Никто ничего не объяснял. Это просто стало частью их жизни. Так же естественно, как утренний чай, как его трость у двери или ее книги, постепенно расползающиеся по всей квартире. И, пожалуй, именно это пугало Гермиону больше всего — то, насколько правильно это ощущалось. Потому что схема работала. Спустя чуть больше недели она вдруг заметила, что больше не просыпается посреди ночи с колотящимся сердцем, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. А Фред перестал появляться на кухне в три часа ночи с усталой улыбкой и очередным нелепым предлогом, почему он совершенно случайно оказался без сна. Они словно разделили между собой одну и ту же тревогу. И та, лишившись возможности разрастаться в одиночестве, наконец начала понемногу отступать. Настолько, что иногда, засыпая под едва различимое дыхание друг друга из разных концов комнаты, Гермиона впервые за долгое время чувствовала не настороженность, а покой. Флер уже дарила ей это платье — настолько давно, что Гермиона и забыла, какое оно красивое. Простое платье на бретельках открывало плечи и ключицы, позволяя коже дышать даже в самые жаркие дни. Бордовый шифоновый подол струился крупными волнами к низу, скрывая все, кроме кончиков белых босоножек. Гермиона стояла напротив зеркала и переминалась с ноги на ногу, всматриваясь в отражение. Она уже надевала это платье. Переживала этот ужин в Ракушке прежде. Правда, тогда она была невестой Рона. Сейчас — просто Гермионой. Платье было прекрасным. Флер всегда умела их подбирать. И все же Гермиона не могла избавиться от ощущения, что ей тесно в этом наряде. Грудь сдавливало тревогой, когда она прикрывала веки и вспоминала тот летний вечер. В памяти не осталось причины, только следствие: голос Рона, — слишком громкий для тихого пляжа, — их спор, ссора по какому-то глупому поводу. Гермиона помнила, как осталась на крыльце, когда Рон скрылся в коттедже. Помнила, как плакала. Как на губах собиралась соль — от духоты, слез и моря. — Ты готова? — голос в дверях заставил ее вздрогнуть. Она обернулась на звук и заметила Фреда в проходе, в белой льняной рубашке и светло-серых брюках. Он выглядел почти блекло в сравнении со своими обычными цветастыми рубашками и пестрыми пиджаками. — Да. На самом деле, нет. Ей хотелось переодеться. Будто, если сменить платье, можно было бы поменять исход событий. Но это было неважно, ведь Рона в этот раз не будет. Фред застыл в дверях, крепко сжимая в руке трость. Он прошелся глазами по платью — раз, другой, — затем поднял взгляд к ее лицу. — Странно. — Что именно? — Не знаю, — Фред нахмурился. — Просто ощущение, что я уже видел тебя в этом платье. Его губы сжались в тонкую линию, словно он физически остановил себя от того, чтобы продолжить мысль. Гермиона не могла разобрать, что именно читалось в его лице — смесь растерянности, тревоги и какого-то странного внутреннего сопротивления. Фред моргнул. — Наверное, показалось, — нарочито легким голосом отмахнулся он. — В любом случае, отлично выглядишь. Гермиона опустила взгляд к подолу платья и машинально разгладила несуществующую складку. — Спасибо. Щеки потеплели — не столько от комплимента, сколько от самого тона. От того, что он сказал это без привычной бравады, почти спокойно, как будто констатировал очевидное. Фред кивнул, но не двинулся с места. Что-то продолжало его беспокоить — она видела это по тому, как он слегка хмурился, будто пытался ухватить мысль, которая постоянно ускользала. Но вскоре он тряхнул головой, смахивая наваждение. — Ладно. Идем? Гермиона подхватила сумочку с кровати и направилась к двери. Косой переулок хлынул на них привычным потоком шума. Из окон «Дырявого котла» тянуло элем и жареной рыбой. Они начали спускаться по лестнице. Фред шел на пол ступеньки впереди, опираясь на трость. Движения давались ему легче, чем несколько месяцев назад, но Гермиона все равно замечала легкую неравномерность походки. На последнем пролете он вдруг остановился. — Что? Фред обернулся. — Ты сегодня нервничаешь, — Гермиона невольно отвела взгляд. — Из-за ужина? — Да, — неуверенно отозвалась она. — Или нет? Не знаю… Фред сделал еще шаг, ступая на неровную брусчатку переулка, и освободил проход. Гермиона спустилась с лестницы, рука так и осталась на железных перилах. — Он не придет, — сказал вдруг Фред. — Ты ведь знаешь, да? Конечно, она знала. И какая-то часть ее испытывала облегчение. Отвратительное, предательское облегчение. Не придется сидеть напротив Рона и делать вид, что между ними ничего не изменилось. Не придется ловить на себе его взгляды. Не придется ждать той самой ссоры, которую она помнила лишь обрывками эмоций. Не придется снова переживать тот вечер. И от этого становилось стыдно. Она отвела взгляд к мокрой брусчатке у лестницы. — Знаю, — тихо сказала она. Фред повернул голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они прозвучали. — Не смотри так. Гермиона слабо выдохнула. — Как? — Будто тебя нужно за это судить. Она сжала пальцы на ремешке сумочки и наконец заставила себя поднять на него глаза. Фред стоял рядом, опираясь на трость, чуть изогнув плечо от усталости. — Иногда мне кажется, что я ужасный человек. Фред развернулся к ней всем телом. Трость слегка постукивала о камень под его пальцами. — Грейнджер. Она подняла голову. — Иногда люди просто перестают подходить друг другу. Это паршиво, но это не преступление. Теплый летний ветер пролетел мимо, коснулся волос, подол платья и подхватил край его рубашки. — И ты уж точно не будешь плохим человеком, если признаешь, что еще не готова его увидеть. — Ты говоришь так, будто сам себе это объясняешь, — заметила она. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то странное — усталое, немного растерянное. Но выражение исчезло раньше, чем она успела понять. — Возможно. Гермиона почувствовала, как внутри что-то отпускает. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы снова вдохнуть полной грудью. Фред посмотрел на часы. — Пойдем. Он чуть приподнял трость и кивнул в сторону ближайшей арки, где было тише и темнее. Гермиона последовала за ним, и только теперь поняла, как сильно у нее дрожат пальцы. Не от холода — воздух был теплый, насыщенный летней сыростью. От ожидания. От того, что впереди был ужин, который она уже однажды пережила, и при этом — не переживала еще ни разу так, как сейчас. Фред остановился у стены, чуть повернулся к ней корпусом и протянул свободную руку, не торопясь, будто давая ей возможность передумать в любой момент. — Готова? — Нет, — честно сказала она. — Но давай. Фред едва заметно улыбнулся — так, как улыбаются людям, с которым делят абсурдность неизбежного момента. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, и в следующий миг мир сжался до одного рывка, холодного воздуха, запаха моря и короткого, знакомого ощущения падения сквозь пространство.

***

— Ты не можешь убегать от этого вечно, — сказал ей Гарри перед тем, как оставить ее и вернуться в дом. Гермиона сидела на теплом сухом песке, позволяя волнам мягко поглаживать ступни. Убегать. Слово отдавало чем-то горьким, неправильным. Словно она избегала проблемы. Пряталась в квартире над магазином, игнорируя то, что вслух никто не решался сказать. Какими словами можно было аргументировать решение оборвать пятилетние отношения? Для всех остальных они с Роном были идеальной парой — лучшие друзья с раннего детства, пережившие школьные годы, войну и вступившие вместе во взрослую жизнь. Для нее это были еще и пять лет брака. Разговоры о детях. Первые радости и серьезные ссоры. Общая квартира. Семейные ужины. Гермиона не знала, как объяснить остальным ту дыру в месте, где раньше была любовь. Предательство, которого еще не случилось. Тишину и покой от отсутствия в ее жизни человека, с которым она когда-то строила будущее. Ветер доносил обрывки детского смеха со стороны коттеджа, кружил в воздухе песок и морскую соль. Солнце тонуло в горизонте и плавилось в синеве моря. На плечи ложилась вечерняя прохлада. Кажется, они спорили о детях. В прошлый раз, в этот же вечер. Рон хотел семью — дом, детей, определенность. Гермиона хотела чего-то добиться в жизни — чего-то за рамками героини войны и «золотой девочки». Ей стоило еще тогда увидеть приближающийся конец еще не начавшейся истории. — Эй, Грейнджер! Гермиона вздрогнула, выныривая из глубины своих мыслей, и повернула голову влево. По пляжу чуть неровной походкой шел Фред, держа в одной руке туфли. Трость тонула в мокром песке, заставляя его время от времени наклоняться вбок в поисках опоры. Босые ноги шлепали по мелкой воде, впитываясь в белую ткань штанов у щиколотки. — Флер уже беспокоится, что ты сбежала, — сказал он, подходя совсем близко. — И послала за мной гонца? — усмехнулась Гермиона. Он сделал еще один шаг и чуть не потерял равновесие — трость ушла глубоко в песок, лишая его твердости. Гермиона нащупала лежащую на песке палочку и быстрым взмахом наложила на кончик деревка чары. Фред растерянно моргнул, затем поднял трость и медленно опустил ее снова. Теперь та легла мягко, будто кончик оказывал на песок невидимое сопротивление. — Ловко, — удивленно хмыкнул он. — Спасибо. Гермиона поднялась, попутно стряхивая песок с подола платья, и подхватила свободной рукой босоножки. Над головами раздался пронзительный крик чаек, но он быстро утонул в шуме ветра и бьющихся о берег высоких волн. Вдали, за песчаными дюнами и высокой желтой травой, виднелся коттедж. Слабый свет вспыхнул на крыльце, указывая дорогу в приближающихся сумерках. Какое-то время они шли молча — лишь плечи едва касались друг друга от неровной походки. Фред отстал всего на шаг и вдруг наклонился, поправляя штанину. Гермиона обернулась через плечо — и в ту же секунду холодные брызги окатили ей лодыжки. — Фредерик! — вскрикнула Гермиона, морщась от холода морской воды. — Тебе стоит перестать звать меня так, Грейнджер, — сквозь смех сказал Фред, отступая на шаг назад. Гермиона двинулась в его сторону угрожающе медленно: — Это еще почему? — Потому что, — его голос дрогнул от смеха, — тебе не нужно мне угрожать. Я и так достаточно боюсь. — Очевидно, недостаточно. Гермиона сделала быстрый рывок в его сторону. Затем нагнулась и зачерпнула ладонью немного воды. Всплеск пришелся ему прямо на брюки. Фред попытался увернуться, но песок под ногами оказался рыхлым, и, потеряв равновесие, он начал опасно крениться к воде. Гермиона резко метнулась к нему и в последний момент вцепилась пальцами в его локоть. Он замер где-то между смехом и падением, повиснув у кромки воды в немом изумлении. — А вот это, — выдохнул он, ухватываясь свободной рукой за воздух, — уже начинает напоминать покушение на пациента. Гермиона, все еще держась за его локоть, позволила себе широкую, довольную ухмылку. — В таком случае, найди себе целительницу получше. — Невозможно, — ответил он сразу. Он наконец выровнялся, осторожно переставил трость и чуть повел плечом, возвращая себе привычную наглую устойчивость. Гермиона отпустила его локоть, но пальцы у нее все еще покалывало от прикосновения. — У меня слишком высокие требования. — Кто бы сомневался, — усмехнулась она. — Она должна быть очень умной. Гермиона фыркнула. — И немного пугающей, — продолжил Фред, теперь уже с явной, вернувшейся в голос насмешкой. — Эй! — И красивой, — закончил он, ловко уходя от ее руки, потянувшейся к его рукаву. Смех застрял где-то в горле, не найдя выхода. На одно короткое мгновение они просто смотрели друг на друга. Ветер трепал выбившиеся пряди волос Гермионы. Последние лучи солнца скользили по воде за ее спиной, превращая море в расплавленное золото. Гермиона вдруг слишком ясно почувствовала его рядом — не как привычную смесь шума, сарказма и неловкой легкости, а как человека, чьи слова застревали в голове и не находили выхода. А потом он моргнул, и все растворилось. Будто кто-то отпустил натянутую струну. — Ты сейчас… — начала она и тут же оборвала себя, не найдя подходящих слов. Фред чуть склонил голову. — Что? Гермиона выдохнула, и уголки ее губ дрогнули. — Ты сейчас слишком доволен собой. — Я всегда знал, — сказал он, поднимая ладони в примирительном жесте, — что у тебя есть слабость к комплиментам. Она шлепнула его по рукаву, совсем легко, и он тут же отпрянул так театрально, словно получил смертельное ранение. — Жестокая женщина. — Сам виноват. И снова они пошли дальше, теперь уже почти вприпрыжку по мокрому песку. Гермиона шла быстрее, уже не думая о том, что ноги у нее в воде и босоножки в руке. Фред шагал рядом, чуть прихрамывая, но умудряясь сохранять тот самый дерзкий ритм, который делал любое его движение похожим на приглашение к новой шутке. В окнах Ракушки теплился свет, а у двери горел тусклый фонарь. Гермиона вдруг почувствовала, как у нее на лице держится улыбка — настолько живая, что сбить её уже не получалось. Фред пропустил ее вперед по узкой тропинке. — Должен признаться, мне нравится, когда ты нападаешь без предупреждения. — Еще одно слово, и я утоплю тебя в море, — беззлобно ответила Гермиона. — Ты этого не сделаешь, — уверенно ответил он. Она чуть замедлила шаг на ступенях и обернулась. — Почему это? — Потому что ты ужасно порядочный человек, — сказал он. — И потому что я бы потом неделю ныл, что ты виновата в моей подмоченной репутации. Гермиона беспомощно выдохнула сквозь смех. — Сомневаюсь, что у тебя она вообще когда-то была сухой. Фред обошел ее сбоку и остановился, придерживая дверь в дом. На лице у него отразилось выражение глубочайшей обиды. — Это, Грейнджер, уже удар ниже пояса. Кожа еще хранила след морской соли и вечерней прохлады. Из кухни доносился запах свежего чесночного хлеба, овощного рагу и сладкой выпечки. Гермиона опустила босоножки у двери и сделала шаг вперед. Фред зашел следом, тихо прикрывая за собой дверь. И сразу же оба замерли. В гостиной возле камина, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял Рон.

***

Флер поставила на поднос последнюю миску с салатом и раздраженно убрала с лица выбившуюся светлую прядь. Из гостиной доносились голоса: смех Джинни, приглушенные реплики Гарри, и где-то между ними — знакомый голос Рона. Гермиона застыла у кухонного стола, сжимая в руках стопку тарелок. — Может, мне лучше уйти? Флер обернулась так резко, что чуть не расплескала соус. — Pardon? — Я серьезно. — Гермиона попыталась улыбнуться. — Не хочу портить всем вечер. Флер несколько секунд просто смотрела на нее. — 'ермиона, это мой дом. — Я знаю. — И я пригласила тебя. — Да, но… — И я пригласила тебя, потому что была уверена, что Р’он не придет. Гермиона невольно поморщилась. Флер спешно поставила миску на столешницу. — Вообще-то неловко должно быть мне. — Флер… — Нет. Я дважды спрашивала Билла, дважды спрашивала Га’рри и один раз лично писала Р’ону. Все сказали, что он не придет. В ее голосе звучало такое искреннее возмущение, что Гермиона не удержалась от короткого смешка. — Прости. — Non, и слышать ничего не желаю, — Флер подошла ближе и легко коснулась ее плеча. — Ты никуда не уйдешь. Гермиона опустила взгляд. — Всем и так некомфортно. — Всем было бы намного некомфортнее, если бы ты сбежала через заднюю дверь. На это возразить было нечего. — Вот именно, — Флер удовлетворенно кивнула. — Теперь бери хлеб и идем. Гермиона дождалась, пока Флер скроется в проеме, и только тогда вернулась в хлебнице. Из окна в кухню проникал шум с террасы — близнецы помогали Биллу расставлять стулья. Ветер задувал со стороны моря, задевая развешанные над окном украшения из ракушек. Те тихо постукивали по стеклу, сопровождая каждый удар слабым звоном привязанных к ним колокольчиков. Когда Гермиона спустилась с веранды, большинство уже расселись по местам. Над столом парили свечи, и вдоль узкой дорожки, ведущей к дому, мерцали желтые огни фонарей. Билл сидел во главе стола, а Флер с детьми расположились справа от него. Гарри уже во всю обсуждал с Джинни и Анджелиной предстоящий матч Холихэдских гарпий, на который он забронировал лучшие места. Джордж сидел рядом с женой, время от времени кивая в такт их замечаниям. Гермиона задержалась с тарелкой в руках, высматривая свободное место, и увидела Рона. Рыжие волосы вспыхивали в свете фонарей. Рука лежала на спинке соседнего стула. В тот же момент он заметил ее. И тоже замер. На одно короткое мгновение весь остальной шум будто исчез. Потом Рон быстро поднялся наполовину со стула и отодвинул соседний. — Вот, садись здесь. Голос прозвучал до боли нормально. Словно не было этих двух месяцев молчания, не было предложения. Не было расставания. Словно они встретились после долгой рабочей недели и собирались провести вместе вечер, как старые друзья. Несколько пар глаз поднялись к ним. Она уже сделала шаг вперед. И тут мимо нее прошел Фред — так тихо, что она не сразу даже поняла, откуда он взялся. Он без слов обошел стол с другой стороны и опустился на предложенное место рядом с Роном. — Спасибо. Повисла тишина. Джордж подавился смехом. Гарри резко уткнулся взглядом в свою тарелку. Гермиона застыла. Рон моргнул. Один раз. Потом второй. — Но я говорил Гермионе. Фред поднял голову. На лице у него появилось выражение искреннего удивления. Он даже не взглянул в ее сторону, только повел плечами, словно ничего не произошло. — А, да? Он обвел взглядом стол. — Рядом с Джинни тоже есть место. Потом повернулся к Гермионе. — Ты же не против? Он звучал небрежно. Если бы она не провела с ним последние два месяца под одной крышей, могла бы даже поверить в эту небрежность безо всяких сомнений. Но не сейчас. Сейчас Гермиона видела, как напряглись его плечи. Как он упорно не смотрел ни на нее, ни на Рона. И это вдруг вызвало у нее совершенно странную эмоцию — не смущение, не растерянность и даже не раздражение. Что-то очень горькое, как лекарство, которое вынужден проглотить, потому что выплюнуть было бы по-детски. Но было и другое чувство — укол благодарности. Болезненный, как приложенная к открытой ране ладонь. — Все в порядке, — ответила она после затянувшейся паузы, и заняла свободное рядом с Джинни место. Гермиона опустила хлебницу в центр стола, стараясь не смотреть перед собой — потому что напротив нее теперь сидел не только Рон, но и Фред. И это было похоже на издевательство. Фред наконец поднял взгляд, и их глаза встретились всего на секунду. В его взгляде не было улыбки, только немой вопрос, на который она ответила простым кивком. И только после этого Фред отвернулся к своей тарелке. Первые несколько минут разговор держался исключительно на усилии воли всех присутствующих. Флер спрашивала Гарри о свадебных приготовлениях. Джинни рассказывала что-то про новую охотницу в команде. Билл время от времени вставлял комментарии. Джордж, обычно чувствительный к чужому напряжению, старательно заполнял паузы в разговоре. Гермиона почти не чувствовала вкуса еды. Потом заметила, как Фред глазами ищет что-то на столе. Почти не думая, она потянулась за солонкой и положила ее ближе к его тарелке. Просто по привычке — потому что она знала его дурацкую привычку пересаливать блюда так, что сводило скулы. Фред тут же машинально подтянул солонку к себе, как делал десятки раз дома. — Как дела в Мунго? — неожиданно спросил Рон. Вопрос был адресован ей. Гермиона подняла голову. — Нормально. Ответ прозвучал сухо и коротко, и Гермиона почувствовала острую необходимость выдавить из себя хоть что-нибудь, чтобы не допустить неловкости. — Меня перевели в отдел реабилитации, — добавила она. — Ничего особенно интересного. — Ты теперь целитель Фреда, — заметил Рон. Гермиона не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула. Голос Рона был спокойным — слишком ровным для того, что она ожидала от этой встречи. А может, он и вправду начал двигаться дальше, и ей стоит тоже относиться к этому легче? На поверхности они общались как прежде, но Гермиона никак не могла смахнуть с себя ощущение неправильности происходящего. Словно они пытались разговаривать через огромную трещину в земле и оба делали вид, что ее не существует. — А у тебя? — спросила она скорее из вежливости. — Бумажная работа в основном. — Авроры жалуются на бумажную работу с тех пор, как существует Министерство. — Потому что она ужасна. Шутка вышла натянутой, и все же несколько человек даже улыбнулись. Но разговор все равно быстро выдохся. Пауза снова повисла над столом. Гермиона потянулась за бокалом. В этот же момент напротив Фред нахмурился и едва заметно кивнул на ее тарелку. Она непонимающе посмотрела на него. Он глазами указал правее. Только тогда Гермиона заметила, что почти не притронулась к еде. Секунду она смотрела на него. Потом вздохнула и демонстративно отломила кусок хлеба. Уголок его рта чуть дрогнул. — Кстати, — подал голос Гарри, — Макгонагалл недавно прислала письмо. — Что натворил Поттер? — тут же поинтересовался Джордж. — На этот раз ничего. — Не верю. — Я тоже, — поддержал Билл. Гарри обреченно закатил глаза. — Она приглашала нас на осенний прием выпускников. — Уже? — удивилась Гермиона. — Мерлин, — пробормотала Джинни. — Мы стареем. А кажется, будто только вчера выпустились. — Говорите за себя, — усмехнулся Джордж. — Я все также молод и горяч. — Ты вчера поясницу потянул, когда склад разгружал, — вставил до этого молчавший Фред. Смех прокатился вдоль стола. Гермиона отложила вилку и потянулась к бокалу. Поднесла его к губам и только тогда поняла, что он пуст. Вздохнув, опустила его обратно на стол и потянулась взглядом к графину с водой. Тот стоял ближе к середине стола, между блюдами с рагу и салатом. Неудобно далеко. Гермиона уже начала подниматься со стула, собираясь дотянуться через столешницу, когда рядом с графином появилась рука Фреда. Он смотрел куда-то в сторону, слушая рассказ Гарри о каких-то свадебных приглашениях, рассеянно кивал, хмурился на очередную реплику Джорджа. Взял графин. Наклонил. Наполнил ее бокал. Поставил обратно. Разговор продолжался. Анджелина делилась новостями о беременности. Флер пыталась уговорить Мари-Виктуар доесть овощи. Джордж изображал смертельно оскорбленного человека после очередной шутки про возраст. Потом Гермиона подняла взгляд. И наткнулась на Рона. Он смотрел не на нее — на бокал. На графин. На Фреда. Что-то, похожее на растерянность и понимание, мелькнуло в этом взгляде, и Гермиона вдруг очень остро ощутила непреодолимое желание спрятаться. Вместо этого она отвела глаза и сделала большой глоток воды. Внезапно стало жарко, хотя с моря по-прежнему тянуло прохладным ветром. Рон ничего не сказал, только перевел взгляд на Гарри и включился в разговор так, словно ничего не заметил. От этого стало только хуже. Гермиона уткнулась в тарелку. Сосредоточилась на еде. На голосах вокруг. На чем угодно, кроме этого странного ощущения. Будто кто-то случайно открыл дверь в комнату, существование которой она сама до конца не осознавала. — А ты уже решил, вернешься в магазин на полный день? — спросил Рон через какое-то время. Вопрос был адресован Фреду. Тот пожал плечом. — Посмотрим. — Джордж говорил, что ты почти не появляешься в торговом зале. — Джордж драматизирует. — Наглая ложь, — возмутился Джордж. — Видишь? Ужин продолжался. Где-то за домом шумели волны. А напротив Фред запрокинул голову, смеясь над очередной глупостью Джорджа, и на одно короткое мгновение Гермиона почувствовала, как этот смех задвинул в сторону всю неопределенность, которая тяжелым грузом нависла на плечах. Как воздух стал легче и теплее. И мир не рухнул там, где минуту назад готов был пойти по швам.

***

Холодный ветер просачивался даже сквозь согревающие чары. Гермиона кожей чувствовала остатки застывшего на щиколотках песка и морской влаги. Небо было темным, сливалось с морской гладью, а луна спряталась за плотными облаками. Фред ушел куда-то в глубину пляжа вместе с Биллом, и ей ничего не оставалось, кроме как сидеть на деревянных ступеньках в ожидании его возвращения. Но, если совсем уж не кривить душой, у нее был выбор. Она могла присоединиться к ленивому разговору в гостиной. Могла воспользоваться камином сама и дождаться его уже в квартире над магазином. В конце концов, они не договаривались уйти вместе. Билл уже вернулся в дом к моменту, когда гости стали расходиться. Фреда все еще не было. Гермиона сидела, слушая шум прибоя, и растирала озябшие плечи ладонями. Входная дверь открылась тихо. Она даже не обратила на это внимание. Только когда рядом скрипнула доска, Гермиона подняла голову. Это был Рон. Он остановился в шаге от нее, засунув руки в карманы. Ветер тут же растрепал его волосы. Несколько секунд никто из них не говорил. — Можно? — наконец спросил он, кивнув на ступеньки. Гермиона помедлила, потом коротко пожала плечами. — Конечно. Рон кивнул, потом опустился на ступень ниже — близко, но не слишком. Как будто сам не знал, какое расстояние между ними теперь допустимо. Несколько мгновений они молчали. Волны шумели впереди, и от этого тишина между ними становилась более осязаемой. — Красиво здесь, — сказал он через некоторое время. Она невольно усмехнулась. — Да. Он кивнул, глядя куда-то в темноту над водой. — Флер как всегда пытается накормить нас до смерти. Гермиона слабо улыбнулась. — Ей было суждено стать Уизли. Рон усмехнулся — совсем тихо и как-то горько. — Когда-то про тебя говорили так же. Он тут же отвел взгляд, будто сам пожалел, что сказал это вслух. — Что я стану одной из вас? — спросила Гермиона. Рон чуть дернул плечом. — Да. Наверное. Он замолчал, а потом добавил уже жестче, будто сам себя одергивая: — Все так говорили. Мол, вы прекрасная пара, зачем оттягивать неизбежное? — горечь выплеснулась вместе со словами в холодную ночь. — Дом, семья, дети… Рано или поздно это бы произошло, говорили они. Когда-то именно так ей и виделось будущее — не как клетка, не как ошибка, а как что-то естественное и неоспоримое. То, что просто случается с людьми, чья любовь растет из каникул в Норе и школьных лет. Из общего детства и общего горя. — И ты тоже в это верил? — спросила она после паузы. Рон тихо, почти безрадостно усмехнулся. — Конечно, верил. Он наконец повернул к ней голову. В темноте его лицо казалось резче, чем при свете, и Гермиона увидела в нем то самое знакомое упрямство, которое много лет было ей почти родным. Сейчас в этом упрямстве было слишком много боли. — А ты нет? — спросил он. Гермиона не ответила сразу. Честный ответ казался слишком сложным. Да — она верила. Очень долго. Настолько долго, что не заметила, как вера постепенно стала чем-то тяжелым, натянутым. Но сказать это вслух значило бы причинить еще больше боли. Поэтому она просто сказала: — Я пыталась. Рон чуть отвел взгляд, будто этого оказалось мало и одновременно достаточно. — Вот именно. Ты все время пыталась. И я все время думал, что этого хватит. Гермиона почувствовала, как у нее горло сдавило от чего-то похожего на вину, но более старого, более обнаженного. Не за отказ — за то, что оба они так долго жили в уверенности, будто одно только старание способно удержать любовь от угасания. — Рон… — Нет, погоди. Он резко выдохнул, и в этом вдохе было видно, как он снова сдерживает себя из последних сил. — Я не хочу ссориться. Правда не хочу. Но, Мерлин, Гермиона, у меня до сих пор не укладывается в голове, как это вышло. Она опустила руки на ступеньку рядом с собой, цепляясь пальцами за влажное дерево. — Мы уже говорили об этом. — Недостаточно, — ответил он и, заметив, что голос сорвался на резкость, чуть тише добавил: — Мне недостаточно. Ветер шевельнул его волосы, и на секунду он снова стал похож на того Рона, которого она знала с двенадцати лет: прямого, обиженного, не слишком умеющего скрывать, насколько ему больно. — Ты тогда сказала «нет», — продолжил он уже тише, не глядя на нее. — И я вроде как понял. А потом… потом каждый день все равно ждал, что ты передумаешь. Гермиона закрыла глаза на секунду. Это было хуже упрека. Потому что в этих словах не было злости — только уязвимость человека, который до последнего держался за надежду и теперь сам слышит, как глупо это звучало. — Рон… — Не надо, — тихо сказал он. — Я не говорю, что ты была мне что-то должна. Он потер ладонью лицо, потом уставился в темноту над морем. — Просто… когда ты сказала, что не хочешь этого, я понял, что даже не знаю, в какой момент все сломалось. Я все еще думал, что мы просто… ну, как всегда. Переживем, поругаемся, потом снова соберемся. А ты уже была где-то в другом месте, — он усмехнулся, но вышло очень криво. — Я ждал, а ты ушла и даже не огляделась. Гермиона открыла рот, но не нашлась с ответом. В этом-то и была проблема. Для Рона все закончилось два месяца назад, в тот ясный майский день в Норе. Для нее это были пять лет, которые показали, какая их ждет жизнь, если они не решат посмотреть правде в глаза. Все закончилась задолго до того, как у нее хватило смелости это произнести. Рон повернулся к ней. — Ты жалеешь? Гермиона отчетливо слышала в его голосе мольбу: пожалуйста, не ври мне сейчас. Море шумело впереди, глухо и ровно, будто ничего в мире не менялось. Жизнь продолжалась, оставляя их в вакууме где-то на периферии. — Я жалею, — наконец сказала она, — что причинила тебе боль. Он опустил голову, как будто ждал именно этого и теперь не знал, что с этим делать. — Это не ответ. — Это все, что у меня есть. Рон тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего веселого. — Да уж. С тобой всегда так. Она подняла на него глаза. Он смотрел не на нее, а куда-то в сторону воды, словно боялся, что если встретится с ней взглядом, то уже не сможет удержаться в той вежливой форме разговора, которую они оба пытались сохранить. — Это из-за него? — вдруг спросил Рон. Гермиона даже не стала уточнять. Не было необходимости. — Нет. Рон внимательно посмотрел на нее. — Гермиона, я не слепой, — в голосе уже звенело что-то острое, почти злое. Гермиона не ответила. Только сильнее сжала пальцы на краю ступеньки. Рон коротко выдохнул через нос, и в этом выдохе не было ни капли прежней мягкости. — Я вижу, как ты на него смотришь. Она вздрогнула, и Рон это заметил. Его лицо напряглось еще сильнее, а голос, до этого сдержанный, сорвался вниз, в глухую, сердитую усталость. — Мы расстались не из-за Фреда, — только и смогла ответить Гермиона. В этом ответе не было лжи, но и правды не было тоже. Лишь повисшее между ними невысказанное — то, на что никто не хотел смотреть. — И это все, что ты можешь сказать? — резко выдохнул Рон. Он прижал по губам, будто пытался стереть с себя собственные слова, но это уже не помогало. — Если это не он, то что остается? — сказал он сквозь зубы. — Принять, что однажды ты проснулась с мыслью, что больше меня не любишь? — он запнулся, сжал губы, потом выдохнул сильнее. — Мерлин, Гермиона. — Рон… Он все еще не смотрел ей прямо в глаза. И, может быть, именно поэтому выглядел более беззащитным, чем если бы кричал. Может быть, ему действительно стоило бы накричать на нее сейчас? — Я не хотела причинять тебе боль, — сказала она наконец. Рон повернулся к ней снова, и теперь в его взгляде было больше усталости, чем злости. Больше разбитой надежды, чем упрека. — Поздновато для этого. Он медленно поднялся и отступил на шаг назад. Его лицо уже снова стало привычно закрытым — не холодным, но удержанным. — Пойду, — сказал он тихо. — Береги себя. Гермиона смотрела, как он оборачивается к двери, все еще сжимая челюсть. Она поняла, как сильно у нее дрожат руки, лишь когда хватка на ступеньках ослабла. А потом осталась одна. И только тогда позволила себе заплакать.