Скажи это. Или нет.

I thought I’d spend my life just watching you day by day

Like Pollux in the night sky watching Castor

Too far to touch across the Milky Way

      © «You took my heart while you were sleeping» — gracie malfoy

1 октября 1993 года, Нью-Йорк «Я ненавижу его. Теперь уж точно. Не думал, что он опустится до доносов. Идти к советнику, жаловаться на прогулы, выражать обеспокоенность моим будущим… Какое лицемерие! Разговор в деканате был унизительным. Мистер Харрис смотрел на меня поверх очков и рассуждал о „редком шансе учиться у живого гения“, пока я разглядывал пятно на ковре. Итог: либо я сдаю конспекты за прошлый месяц и выполняю творческое задание, либо моя стипендия улетает в трубу. А без неё я не смогу оплачивать проживание в своей конуре в Бруклине, не говоря уже о красках. Вчера я заставил себя переписать лекции у Джулс. Господи, меня едва не вырвало на тетрадь. „Художник не обязан быть верным факту. Он обязан быть верным чувству. Если для красоты кадра нужно изменить цвет глаз или исход ссоры, то это не ложь, а поиск своей правды“. Ты перекрасил мою боль в другие цвета, потому что так она лучше продаётся. Это не поиск правды, Майк. Это трусость, завёрнутая в метафоры. „Прототип — это всего лишь глина. Творец имеет право вылепить что угодно, потому что в момент переноса на бумагу человек прекращает быть собой и становится частью вечности“. Я не глина. Я живой, и мне больно! …А это „творческое задание“! „Напишите (нарисуйте) воспоминание из жизни. Переделайте его, изменив одну деталь“. Преподаватели такое не задают! Сегодня мне придётся пойти на лекцию. Придётся сидеть в этой душной аудитории и смотреть, как он расхаживает перед доской. Я закончил набросок в три часа ночи. И я не изменил ни одной детали. Зафиксировал на бумаге всё, что было на самом деле и о чём он побоялся написать в своей проклятой книге. Посмотрим, хватит ли у него духа посмотреть в лицо собственной лжи».

***

Пресса захлёбывается в восторгах: Нью-Йоркский университет пошёл на риск, пригласив недипломированного лектора, и теперь этот риск окупается многократно. Журналисты пишут, что академическое образование — ненужная надстройка над истинным талантом и что Майкл Уилер — тому доказательство. Колонки критиков пестрят рассуждениями об уникальном подходе молодого преподавателя. Майк подозревает, что за этим медийным взрывом стоит либо декан Харрис, решивший выжать максимум из «звёздного лектора», либо Артур — его агент, который не упустил бы случая подогреть интерес к следующему тиражу. И Майку, к его собственному удивлению, плевать. Ему совершенно неожиданно начинает нравиться Нью-Йорк. Но ещё больше ему нравятся студенты. Оказывается, он ненавидит людей не так сильно, как привык думать. Когда десятки глаз смотрят на него с нескрываемым восхищением, когда слух ловит каждое его слово, Майк чувствует, как внутри оживает что-то давно забытое. Им с ним интересно. И ему, чёрт возьми, интересно с ними! Майку дают ещё четыре потока. Теперь его голос эхом разносится по аудитории три раза в неделю. Есть и другая причина, почему по будням Майк просыпается в предвкушении. Здесь он видит Уилла. Пусть Уилл не смотрит на него, пусть пропускает лекции, Майк знает: они в одном пространстве. «Нью-Йоркский университет всегда славился готовностью к экспериментам, но приглашение Майкла Уилера стало одним из самых дерзких и, похоже, удачных шагов. Его книга „Когда синий и жёлтый встречаются на западе“ является библией для тех, кто ищет в прозе не только сюжет, но и текстуру чувств. Уилер принёс в учебное заведение нечто пугающе живое. Его курс „Пишем себя: автобиография и вымысел“ уже называют революционным. В отличие от классических профессоров, Уилер не препарирует чужой текст. Он препарирует память. Его главный тезис — „художник не должен быть рабом факта“ — звучит для молодых писателей и художников как освободительный манифест. Несмотря на отсутствие формальных регалий, Уилер демонстрирует глубокое понимание психологии творчества. Его подход к прототипам как к сырью, которое должно быть переплавлено в горниле воображения, вызывает жаркие споры о моральной ответственности писателя. Однако в одном его студенты единодушны: это самый честный монолог о литературе, когда-либо звучавший в стенах университета». Майк откладывает газету, чувствуя приятное покалывание на кончиках пальцев. Аудитория начинает заполняться. Студенты вваливаются шумными группами, принося с собой запах влажного асфальта и дешёвого парфюма. Майк механически кивает в ответ на приветствия, а внутри у него всё натягивается как струна. Работая над учебным планом, Майк испытывал странный, почти болезненный азарт. Он намеренно включил в список литературы несколько произведений, заставляющих руки дрожать от волнения. Он мучился сомнениями, нормально ли поднимать на лекциях определённые темы… ведь любовь мужчины к мужчине чаще становится объектом осуждений, нежели обсуждений. Майк беспокоится, не покажется ли это слишком громким, чуть ли не кричащим намёком на его собственные предпочтения. Не сорвёт ли это с него маску, обнажив лицо отчаянного труса. Но в то же время риск пьянит его. Это единственный способ легально рассказывать о том, что жжёт в груди. Он мазохист. Самоубийца. Майк слышит, как входная дверь скрипит — и скрипит, и скрипит, — а затем атмосфера в аудитории меняется, становясь плотной и наэлектризованной. Он не сводит глаз со своих записей, но знает: Уилл здесь. Майк крепко сжимает шариковую ручку, продолжая делать вид, что изучает список имён, хотя буквы в нём давно превратились в бессмысленный набор начертаний. Ему до ужаса, до тошноты страшно повернуть голову. Майк дожидается, пока последний студент сядет за парту, и с сильным хлопком кладёт на кафедру потрёпанную книгу в мягкой обложке. Делает вдох и наконец-то поднимает взгляд. Уилл и Джулс сидят на первом ряду. Сердце Майка подпрыгивает, и он не знает, бояться ему или радоваться. Уилл близко… Так близко, что Майк отчётливо видит его глаза, его невероятные ореховые глаза — самые красивые в мире. И сейчас эти глаза смотрят на книгу. Он узнаёт её. Конечно, он её узнаёт. Майк точно помнит, как Уилл признавался, что роман Болдуина ассоциируется у него с ними. В одном из первых писем, которое было наполнено теплотой, когда Уилл ещё не понимал, что никогда, ни разу не получит ответа. — Доброе утро. Сегодня мы оставим в покое мой текст, — Майк улыбается, и его голос крепнет, приобретая ту самую «профессорскую» уверенность. — Мы поговорим о «Комнате Джованни» Болдуина и на её примере разберём концепцию эстетического камуфляжа. Научимся видеть, как автор прячет самое сокровенное за набором строк. Он открывает книгу на нужной странице. — Есть ли среди вас те, кто читал это произведение? Больше половины рук устремляются вверх. — В чём заключается его основной конфликт? — В социальной неприемлемости чувств? — неуверенно спрашивает блондинка. Она сидит позади Уилла, и Майку приходится мазнуть по нему взглядом. — Хорошо. Ещё? — он медленно переводит глаза с одного ряда на другой, стараясь не задерживаться на первом. — Ещё варианты? — повторяет Майк, чувствуя, как воротник рубашки снова становится удушающе тесным. — Возможно, конфликт в том, что Дэвид пытается быть «нормальным» в мире, который не даёт ему шанса? — подаёт голос парень с бородкой. Майк кивает и выходит из-за кафедры, сокращая расстояние между собой и столом Уилла. — Это удобная интерпретация, — произносит он, понизив голос, отчего студенты на задних партах невольно подаются вперёд. — Основной конфликт кроется в пространстве. Комната Джованни — это место, где истина становится невыносимой. Главный герой, Дэвид, бежит не от Джованни. Он бежит от зеркала, которым является для него эта комната. И Дэвид разбивает зеркало, потому что боится увидеть в нём себя. Майк делает паузу, глядя прямо на Уилла. — Но комнаты не исчезают только потому, что мы их запираем. Они остаются с нами… Трагедия не в том, что их не приняло общество. Трагедия в том, что Дэвид не принял себя и тем самым уничтожил единственного человека, который по-настоящему его знал. Уилл поднимает руку. — А что, если Дэвид просто не стоил его любви, мистер Уилер? — голос разрезает тишину, подобно лезвию. — Что, если Джованни ошибся, решив, будто за красивыми словами и душевными терзаниями можно увидеть хотя бы проблеск смелости? По спине Майка пробегает холодок. — Мы никогда не узнаем версию Джованни, — выдыхает Майк. — Потому что историю написал не он, а Дэвид. Тот, кто ушёл. — Именно, — отрезает Уилл, и Майку кажется, что воздух покидает аудиторию. — Тот, кто ушёл, всегда пишет историю так, чтобы выглядеть несчастным, а не виноватым. Майк сглатывает, чувствуя, как во рту пересыхает. Он надеялся, что Болдуин станет его щитом, но Уилл переворачивает всё с ног на голову. — Хорошо, — Майк спешно перелистывает страницы, его голос звучит глухо. — Раз уж мы заговорили о вине, давайте обратимся к финалу. Дэвид стоит у окна, смотрит на рассветное небо и говорит, что «никто не виноват в том, что он такой, какой есть». Он считает свою природу приговором и ищет искупления. Неужели он не заслуживает сострадания? Майк поднимает взгляд, ища поддержки в глазах студентов, но снова натыкается на руку Уилла. — Искупление за счёт чужой крови — это не трагедия, мистер Уилер. Это паразитизм. Слова Дэвида призваны заглушить его совесть. На прошлой лекции вы говорили, — Уилл демонстративно заглядывает в тетрадь, — что «истинный художник облагораживает боль». Но Болдуин показывает нам обратное. Дэвид не облагораживает её. Он её уродует, бросая Джованни под гильотину своего страха. По рядам проносится шелестящий шёпот. Джулс толкает Уилла локтем в бок, но тот не реагирует. — Но ведь Дэвиду тоже больно! — выкрикивает кто-то с задних парт. — Он теряет всё! Уилл даже не оборачивается. Он отвечает на высказывание, но смотрит только на Майка. — Дэвид теряет комфорт, а Джованни — жизнь. Профессор, вы учите нас, что автор волен менять действительность. Скажите, если бы вы писали эту историю, вы бы тоже оставили своего «Джованни» умирать лишь потому, что «Дэвиду» было слишком страшно взять его за руку на виду у всех? Майк чувствует, как пульсация жилки на шее переходит в настоящую головную боль. Он видит, как студенты переглядываются. — Я… я считаю, что автор не должен судить своих героев. Он должен их понимать. — Понимать — значит сопереживать, — голос Уилла звучит тише. — Но вы, кажется, сопереживаете только тем, кто уходит. А тот, кто остаётся в комнате, — просто фон для страданий главного героя. Красивая декорация. Глина, как вы выразились в сентябре. Майк стремительно возвращается за кафедру и хватается за неё так сильно, что дерево жалобно скрипит. — Сдайте… работы, — он почти шепчет, понимая, что не выдержит ещё одной ремарки Уилла. — Лекция окончена. Студенты растерянно смотрят друг на друга и начинают собираться, вполголоса обсуждая услышанное. Они поглядывают в сторону Уилла с опаской и любопытством. Уилл же встаёт, закрывает тетрадь и, дождавшись, когда толпа схлынет, подходит к кафедре. Он кладёт плотный свёрток, защищённый грубой коричневой калькой и перевязанный бечёвкой, прямо на раскрытую «Комнату Джованни». — Я нарисовал воспоминание, но не стал ничего в нём менять. Потому что я не хотел бы ничего менять, — в глазах Уилла мелькает нечто похожее на юношескую нежность, и Майку становится совсем тошно. Когда Уилл выходит из аудитории, Майк дрожащими руками развязывает свёрток. Он ожидал увидеть что угодно, но не это. На листе ватмана, выполненном резкими, почти агрессивными мазками, изображён поцелуй. Тот самый, в хижине Хоппера. Без символизма и метафор. Поцелуй двух парней, запертых в моменте, который Майк три года пытался стереть из памяти. И подпись в углу: Pollux. На рисунке Уилла они настоящие. В хижине, где пахло пылью и алкоголем, Майк прижимал Уилла к себе с отчаянной жадностью. Там он был таким смелым. Pollux. Майк касается букв. Имя короткое и чужое, но в то же время пугающе знакомое. Будто забытое слово из детства, которое вертится на языке, но никак не обретает смысл. Оно непохоже на случайный псевдоним. В нём чувствуется древняя, мифологическая тяжесть. — Поллукс… — шепчет Майк. Он не знает, что это значит. Он перебирает в уме всё, что читал, всех известных героев и творцов, но имя ускользает, прячась в тени его невежества. Майк скатывает ватман в свёрток и бережно укрывает его калькой. Он не может оставить это ни здесь, ни у себя на столе на кафедре, рядом с работами других учеников. Он не может допустить, чтобы кто-либо увидел эту версию истории. Из аудитории Майк вылетает чуть ли не пулей. Ему нужно в библиотеку. Нужно изучить все словари, справочники и энциклопедии, чтобы понять, кем Уилл Байерс назначил себя в этой новой, написанной не Майком главе. Он забивается в самый дальний угол читального зала — в сектор классической филологии, где свет тусклый, а воздух пахнет стариной. Майк работает методично, словно учёный, стремящийся расшифровать код. Сначала он достаёт массивный этимологический словарь. Латынь, греческий — его пальцы лихорадочно перелистывают страницы. Он всё ещё думает, что это лишь звучное слово, творческий каприз Уилла. — Поллукс, — произносит он одними губами, найдя сухую краткую справку. — «Латинская форма греческого polydeukes. „Много сладости“ или „очень мирный“. Майк хмурится. Это не подходит. В резких коричнево-бордовых мазках на ватмане нет ни мира, ни сладости. Там что-то другое. Он откладывает словарь и тянется к фолианту по античной мифологии. Открывает алфавитный указатель. Страница 284. Майк ведёт пальцем по строчкам, пока его дыхание не сбивается. Рука замирает, вцепившись в край страницы. «Диоскуры: Кастор и Поллукс. Один был человеком, второй — сыном бога. Когда Кастор погиб, Поллукс не пожелал довольствоваться бессмертием в одиночестве и упросил Зевса позволить им видеться». Майк перечитывает предложение ещё раз. И ещё. «Не пожелал довольствоваться бессмертием в одиночестве». Майк поднимает глаза и смотрит на лежащий рядом свёрток. Уилл был Поллуксом. Тем, кто обладал бессмертием — чистотой сердца и невероятной силой, которая помогла ему выжить в Изнанке. А Майк? Майк был Кастором. Простым смертным, что пал под тяжестью собственных страхов и амбиций. Pollux — это не красивый псевдоним. Майк чувствует, как в горле встаёт горький ком. Он вспоминает детство. Уилл всегда рисовал звезды, он знал их по именам. — О боже… — Майк закрывает книгу. В тишине библиотеки удар страниц друг о друга звучит как выстрел. Кожаный переплёт под ладонью кажется холодным, как надгробная плита. Тишина становится давящей, склеивающей лёгкие. Он прокручивает в голове строчку о гибели Кастора. Если Уилл выбрал роль Поллукса — того, кто жертвует нетленностью ради брата, — то в этой системе координат Майку остаётся быть только Кастором. Однако жертва Поллукса имела смысл всего в одном случае: если Кастор уже был мёртв. Майка прошибает холодный пот. Он откидывается на спинку стула, чувствуя онемение в пальцах. Значит, для Уилла тот Майк, которого он знал, — настоящий, искренний, способный на смелые поступки — действительно погиб? Когда именно? В Хоукинсе? Или позже, когда поставил последнюю точку в своей книге, превратив их историю в товар? Его охватывает животный, первобытный ужас. Если Уилл действительно похоронил его в своей душе, то никакие лекции, никакие извинения и книги этого не изменят. Мертвецы не возвращаются. Майк судорожно сгребает со стола свёрток с рисунком. Ему нужно выбраться отсюда. Нужно найти Уилла и заставить его увидеть. Не Дэвида из «Комнаты», не автора бестселлера, а Майка. Того, кто ещё может истекать кровью, потому что живой. Он почти бегом направляется к выходу, игнорируя недоуменный взгляд библиотекаря.