Скажи это. Или нет.

1 ноября 1993 года, Нью-Йорк «Дневник, я снова схожу с ума. Это единственное логичное объяснение. Весь октябрь я пытался: приходил на лекции, садился на первом ряду и заставлял себя не вмешиваться, молчать и смотреть на него как на неодушевлённый предмет. Я проигнорировал все приглашения на „индивидуальные консультации“. Майк явно надеялся, что я приду обсудить рисунок, но — сюрприз! — подобного рода встречи никак не влияют на успеваемость. Так что я не дал ему этого удовольствия. К слову, на лекциях он говорит о „Комнате Джованни“ так, что у меня внутри всё выгорает. Теперь мне кажется, что Майк делает это специально. Каждый цитируемый отрывок, каждый интонационный акцент — это как зашифрованное письмо, адресованное мне. На прошлой неделе он зачитал: „Люби его и позволь ему любить тебя. Думаешь, что-либо ещё под этим небом имеет какое-то значение?“ Я едва не вышел из аудитории. Может, это всё самовнушение? Я вижу смысл там, где его нет? И вот ещё фраза, которая не даёт мне уснуть: „Пусть он и дурак, и трус, но ведь каждый из нас либо то, либо другое, а большинство — и то и другое одновременно“. Если Майк действительно пытается сказать мне через Болдуина, что он дурак и трус, то что это меняет? Разве признание собственной слабости освобождает от ответственности за последствия? Джулс говорит, что я слишком много думаю. Наверное, так и есть. Чуть не забыл, вопрос из диагностического теста: «Какие чувства вы стараетесь не показывать другим?» Жалость. Это то, что я прячу глубже всего. Я спокойно показываю Майку злость, презрение, безразличие, ведь это честные чувства, они защищают меня. Но я ни за что на свете не покажу ему жалость. Да, мне жаль видеть, как он мечется за кафедрой. Жаль видеть, как он цепляется за чужие книги, потому что боится говорить от своего имени. Жаль осознавать, что он стал заложником своей лжи. Но если он заметит в моих глазах хоть каплю сочувствия, то решит, что я его простил. А я не простил. P.S. Доктор Миллер, я перечитал свои записи за прошлый месяц и хочу сказать вам спасибо. Если бы не наш диалог, я бы, скорее всего, уже давно сорвался. Нашёл бы повод столкнуться с ним в коридоре или пришёл бы на консультацию — в любом случае заговорил бы с ним первым. Благодаря вам я начинаю понимать: то, что я к нему чувствую, — это не любовь. Это старая, извращённая зависимость, которая кормится моим прошлым. Спасибо, что помогаете мне держать глаза открытыми». Аудитория гудит. Майк входит, чеканя шаг, и смотрит на первый ряд. Уилл здесь. Он сидит, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Доброе утро. Сегодня мы поговорим о произведении, которое автор скрывал от общественности почти шестьдесят лет. О «Морисе» Эдварда Форстера. Работа над романом завершилась в 1913 году, но свет он увидел уже после его смерти. Почему? Майк не дожидается, когда студенты озвучат свои предположения. Он продолжает: — Потому что Форстер настоял на счастливом финале, а в начале двадцатого века это считалось аморальным. Литература требовала, чтобы за такую любовь герои платили или смертью, или безумием. А Форстер говорил: «Я лучше не опубликую книгу вообще, чем заставлю своих героев раскаяться или погибнуть». Майк делает паузу, глядя на Уилла, но тот молчит, как молчал весь прошлый месяц. Уилл ведёт себя так, будто Майка не существует. Не задаёт вопросов, не комментирует тезисы, не реагирует на провокационные замечания. Он просто присутствует — сосредоточенный, прилежный и абсолютно закрытый. Майк уже не знает, что предпринять. — Главный вопрос романа — это вопрос выбора между Клайвом и Алеком. Клайв — это интеллект, социальный статус и безопасность. Он выбирает «быть нормальным», оставляя Мориса наедине с его чувствами. Алек же — это риск. Прыжок в неизвестность. Майк смотрит на Уилла, надеясь уловить малейшее изменение в лице — закатанные глаза, поджатые губы, хоть что-то. Но Уилл невозмутим. Майк чувствует, как внутри закипает отчаяние. В течение часа он дискутирует со студентами и делает себе пометки, каким моментам уделить больше внимания на следующей лекции. Уилл же записывает за ним, изредка перешёптываясь с Джулс. — Мистер Байерс, — Майк не сдерживается и произносит имя громче, чем хотел, и кое-кто из студентов вздрагивает. — Вы удивительно молчаливы. Уилл поднимает глаза. В них нет ни вызова, ни злости — только вежливая холодность студента. — Что вы думаете о выборе Клайва? — Майк делает шаг, сокращая дистанцию. — Вы согласны, что стремление к нормальности — это единственно возможный способ самосохранения? Или вы, как и Форстер, считаете его позицию… предательством самого себя? Уилл не спешит с ответом. Он аккуратно кладёт ручку на парту. — Я думаю, профессор, — голос ровный и пугающе отстранённый, — что обсуждать выбор Клайва бессмысленно, если мы не учитываем одну деталь. — Какую же? — Майк подаётся вперёд. — Клайв не просто выбрал нормальность. Он вынудил Мориса рискнуть всем. Позволил ему поверить, что они вместе, а потом… закрыл перед ним дверь. Это обыкновенная трусость, которую вы снова пытаетесь завернуть в красивую обложку социальной ответственности. — Вы говорите о выборе Клайва так, будто это простая математика, — Майк переходит на шипение, его голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. — Но Клайв спасал свою жизнь! В его действительности за смелость, о которой вы так дерзко рассуждаете, награждали неволей или петлёй. Вы судите его с высоты своего благополучия, мистер Байерс, но у вас нет ни малейшего представления о том, что значит нести ответственность за чужие ожидания! — А вы путаете ответственность с трусостью. Клайв спасал не жизнь. Он спасал свой обед в тринадцать блюд и право пожимать руки другим таким же лжецам. Он позволил Морису поверить, что они одно целое, а потом вышвырнул его на улицу, точно мусор, чтобы не рисковать чёртовым наследством. — Это называется взрослением! — выкрикивает Майк. — Реальный мир требует жертв. Нельзя получить всё, не потеряв при этом что-то… или кого-то! — Мир требует жертв? — Уилл прищуривается. — Жертвой был Морис. А Клайв был палачом. Перестаньте называть реальностью свою неспособность держать удар. Вы оправдываете Клайва, потому что вам нужно оправдать себя. Нужно верить, что предать человека, который доверил вам душу, — это необходимый этап становления личности. — Вы понятия не имеете, через что я прошёл! — Майк делает шаг вперёд, почти нависая над столом Уилла. — Вы сидите здесь и судите меня, но вы… — Я знаю достаточно, — обрывает его Уилл. — И я вижу перед собой Клайва. Человека, который так боялся показаться «неправильным», что превратил свою жизнь в идеально отреставрированный фасад. Вы думаете, Клайв спасся? Нет. Он перестал существовать как мужчина и как человек в ту же секунду, когда закрыл перед Морисом дверь. И самое противное, Майк… мистер Уилер, самое тошнотворное во всём этом — то, что вы продолжаете делать вид, будто под строгим костюмом преподавателя ещё кто-то остался. — Вон, — выдыхает Майк, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Вон отсюда. Уилл не ждёт ещё одного распоряжения. Он встаёт, собирает вещи и выходит. Звенит звонок. Гул голосов в аудитории превращается в шум, разрывающий барабанные перепонки. Майка трясёт, но это не просто дрожь от возмущения. Это настоящая судорога, которая охватывает тело от колен до груди и мешает сделать полноценный вдох. Студенты стекаются к выходу, бросая на преподавателя косые, испуганные взгляды. — Профессор Уилер, — звучит чей-то неуверенный голос. Майк вскидывает голову. Перед ним стоит Джош — парень с последних парт, громкий и вечно восторженный. Сейчас он переминается с ноги на ногу, теребя лямку рюкзака. — Профессор, мы тут с ребятами… — он осекается, глядя на побледневшего Майка. — В общем, в субботу, шестого ноября, у меня день рождения. Мы собираемся в караоке-баре в Ист-Виллидж. Я пригласил всю группу и буду очень рад, если вы… ну, если вы тоже заглянете. Хотя бы на пару минут. Майку хочется кричать. Хочется выгнать этого парня и запереться в аудитории, чтобы больше не видеть лиц, которые только что были свидетелями его унижения. «Пригласил всю группу». Выходит, там будет Уилл. Майк сглатывает. Если Уилл его ненавидит, значит, чувства ещё есть. — В субботу, шестого? — голос звучит хрипло, Майк с большим усилием заставляет себя разжать пальцы, вцепившиеся в кафедру. — Хорошо… Я постараюсь найти время, Джош. Спасибо за приглашение. Парень озадаченно улыбается, будто не ожидал такого исхода, и спешно покидает аудиторию. Майк остаётся один. Его всё ещё потряхивает.

***

6 ноября 1993 года, Нью-Йорк, Ист-Виллидж Майк сидит на высоком стуле у барной стойки, сжимая стакан с виски, который уже нагрелся от его ладони. Шум караоке-бара окутывает его плотным коконом, но Майк чувствует себя так, будто находится за толстым стеклом. Его взгляд постоянно возвращается к входной двери. Каждый раз, когда колокольчик над ней звякает, Майк непроизвольно выпрямляется… и каждый раз это или случайный прохожий, или очередная компания студентов. Через час ожидание сменяется тупой, ноющей болью в груди. Уилл не придёт. На небольшую сцену, подсвеченную тусклыми неоновыми лампами, выходит Джулс. Она перекидывает через плечо ремень старой акустической гитары и придвигает к себе микрофон. Голоса в баре немного стихают. Майк вздрагивает, когда девушка ударяет по струнам и играет мягкую, меланхоличную, совсем не подходящую для весёлого вечера мелодию. У Джулс красивый голос. Майк смотрит на неё — на то, как уверенно она держит гитару, как неоновый свет падает на её лицо, — и чувствует укол зависти. Она является частью повседневности Уилла. Она знает, как Уилл заваривает чай по утрам, знает, как звучит его счастливый смех. Майк наблюдает, как Джулс перехватывает гитарный гриф, и представляет, как пару часов назад эти же руки касались плеча Уилла. Как она, смеясь, рассказывала ему о планах на вечер, а Уилл… Уилл ей отвечал. Заинтересованно, искренне, не строя из себя ледяное изваяние. В конце песни Джулс улыбается Джошу и посылает ему воздушный поцелуй. В её жесте столько простого, будничного тепла, что Майку хочется зажмуриться. Майк смотрит на свой стакан. Пустоту внутри нужно заполнить. Он не может пойти в общежитие, ведь там, в безмолвной комнате, его ждёт призрак Джейн. Сегодня шестое ноября. Годовщина её смерти. — Повторите, — бросает Майк бармену, кивая на стакан из-под виски. Он пьёт, чтобы стереть этот вечер, эту дату и это горькое осознание, что он всё-таки потерял Уилла навсегда. На сцену выходит парень, тоже с гитарой. Раздаются первые аккорды — минорные, звучные и узнаваемые. I never meant to cause you any sorrow I never meant to cause you any pain Майк замирает. Purple Rain. Эта песня, эта пронзительная тоска по тому, чего уже не вернуть, бьёт прямо в солнечное сплетение. По щекам Майка бегут слёзы, но он их не вытирает. Он вглядывается в стакан, его плечи мелко дрожат. — Э-это… — сидящий рядом Джош прерывает шутку, которую только что рассказывал. — Ты чего, чувак? Всё нормально? Майк поднимает голову. Его глаза красные, а лицо — мокрое. Он криво усмехается. — Сегодня шестое ноября. Годовщина… Шестая годовщина смерти моей девушки. Студенты переглядываются. В их глазах читается искреннее, тревожное недоумение. — Ой… — Джош неловко качает бутылкой пива. — Прости. Мы не знали. Мы вообще, ну… Если честно, мы думали, что ты… вы… гей. Майк хмурится. — Ага, — подхватывает блондинка. — Форстер, Болдуин, «Комната Джованни»… Вы так об этом говорите, с таким надрывом… Мы были уверены, что это всё личное. — А мне вообще казалось, что вы гомофоб, — вставляет парень по имени Виктор. — Вы всё время цепляетесь к Уиллу, а он у нас единственный открытый гей на потоке. Топите его, как будто что-то в нём бесит вас на подсознательном уровне. — Я не… — шепчет Майк. — Вы даже не представляете, как сильно ошибаетесь. Он снова смотрит на сцену. Парень с гитарой выводит последние аккорды Purple Rain. Майк вытирает лицо рукавом кожаной куртки и залпом допивает виски. Время близится к полуночи, границы начинают плыть. Студенты подсаживаются к Майку один за другим, алкоголь делает их всё более раскрепощёнными. — Кстати, как думаете, Джошу сегодня перепадёт? — Патрик Бёргли, ухмыляясь, кивает в сторону Джулс, которая смеётся и прижимается к парню. — Она так оделась, как будто… Короче, вы поняли. — Ещё как перепадёт, — заключает другой студент, чьего имени Майк не помнит. — Защитничка-то рядом нет. Байерс обычно приглядывает за ней, как цербер, но сегодня, видать, нашёл себе занятие поинтереснее. — Я, кстати, долго думал, что он трахает Джулс, — хихикает кто-то сбоку, закидываясь стопкой текилы. — У них же там «духовная близость», все дела. А потом как-то раз Байерс ляпнул, что он заднеприводный, и всё мне стало понятно. Бёргли смеётся: — Джулс красотка, я бы и сам её трахнул. А ещё, если честно, — он сально прищуривается, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — я бы и Байерса… ну вы поняли. Есть в нём что-то такое. Эффектный пацан, хоть и со сдвигом. А губы какие! Я их ещё на первом курсе запомнил, когда писал его портрет. Представляете, как он целуется этими губами? А как сосёт… — Бёргли подносит к лицу ладонь, сжатую в кулаке, и делает характерные движения в сторону рта. Все смеются. — Да ты ж не педик! — возмущается кто-то. — А какая разница! — гогочет Патрик. — Какая разница, кто делает минет, если он хорош? — Так, — Майк икает. — А ну, закрой. Свой. Поганый. Рот. Патрик осекается, ухмылка сползает с лица. — Профессор, да я шучу просто… — Ты не имеешь права даже произносить его имя, — Майк встаёт, и барный стул с грохотом падает. Майк больше не контролирует себя. — Ты не понял? — он подаётся вперёд. — Закрой. Свой. Рот. — Ну всё, всё! — смеётся Патрик, выставив перед собой ладони в жесте «сдаюсь», и в глазах у него плещется страх. — Я пошутил. Чего вы так вписываетесь за Байерса? Он вам что, приплачивает? Или, может, реально охрененно сос… Договорить Бёргли не успевает.

***

Уилл стоит за мольбертом у себя в комнате и выводит неясные очертания девочки в светлом платье, растворяющейся в поле цветов. Из старой кассетной деки льётся приглушённый эмбиент, едва перекрывающий шум дождя за окном. Звонит телефон. — Уилл… — Джулс пьяна. Её голос дрожит, она плачет. — Почему ты мне не сказал?.. Рука Уилла, держащая кисть, застывает. — О чём не сказал? — О сегодняшней дате! — Джулс почти кричит, а на фоне слышатся возбуждённые разговоры и грохот ливня. — Почему ты не сказал, что сегодня годовщина смерти Оди? Я бы никуда не пошла, Уилл! Я бы осталась с тобой, мы бы… мы бы побыли вдвоём. — Откуда ты узнала? — Уилл ничего не понимает. — От мистера Уилера. Он пришёл к Джошу на день рождения. Он напился и… Боже, он сошёл с ума. Разрыдался, рассказал про Оди, а потом… началась драка. — Какая драка? Из-за чего? — Я не знаю, не слышала. Вроде как ребята говорили гадости то ли про тебя, то ли про меня… Как обычно, в общем. И мистер Уилер сорвался. Уилл, он дрался как одержимый! Стоял против троих, пока охрана не выгнала всех из бара. Кто-то из прохожих уже вызвал полицию… Джулс всхлипывает, переводя дыхание. — Он сидит на тротуаре и мокнет под дождём. Весь в крови… Я пыталась его поднять, предлагала вызвать такси, но он… просто меня отталкивает. И говорит, что заслужил это. Уилл, он или замёрзнет насмерть, или его заберут патрульные… Уилл, — Джулс почти умоляет. — Я знаю, что между вами всё сложно. Я знаю, как тебе больно. Но если ты сейчас не приедешь… Уилл кладёт трубку. Смотрит на свои испачканные краской руки, колеблется.

***

Такси останавливается у тротуара, и Уилл выскакивает наружу, оставляя дверь распахнутой. Студёный ноябрьский воздух и холод дождя мгновенно прошивают тонкую ткань домашней футболки, но он этого не замечает. Водитель ругается, закрывает дверь и уезжает, окатывая Уилла брызгами из лужи. Под неярким светом неоновой вывески, на мокром бетоне, сидит Майк. Его куртка испачкана, ворот рубашки разорван. Разбитая бровь над левым глазом сильно кровоточит, розоватые капли, смешиваясь с дождём, стекают по лицу. Рядом стоит Джулс. Она вся дрожит, вжавшись в Джоша, который крепко обнимает её за плечи. Вокруг топчутся их одногруппники. Уилл делает несколько шагов, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел. Он останавливается прямо перед Майком, перекрывая свет фонаря. Майк медленно поднимает голову. Его взгляд с трудом фокусируется. — Ты пришёл. — Вставай, Майк, — отрезает Уилл. — Живо. Удивлённый Джош порывается о чём-то спросить, но Джулс прикрывает ему рот ладонью. Майк опирается на руку. Она скользит, и он снова опускается на тротуар. Уилла захлёстывает ярость, перемешанная с отчаянием. Он рывком хватает Майка под мышки, заставляя того подняться. — Я сказал: вставай! — шипит Уилл. — Сейчас приедет полиция. Нужно убираться отсюда. Он обхватывает Майка за талию, перекидывая потяжелевшую руку через плечо, и ведёт его в переулок. Это напоминает замедленный кошмар. Ливень превращается в ледяную стену, размывающую силуэты домов. Уилл в тонкой футболке тащит своего лучшего друга, свою первую любовь, своего преподавателя подальше от «места преступления». Рука Майка давит на плечо, мокрая куртка пачкает Уилла грязью и кровью. — Иди! — рычит Уилл, когда Майк в очередной раз едва не спотыкается. — Только попробуй упасть, Майкл. Слышишь? Только попробуй! Он торопливо перебирает варианты. В общежитие сейчас нельзя: Майка поднимут на смех, а завтра декан потребует объяснений, которые поставят крест на его карьере. На секунду Уилл жмурится, и в голове шевелится злорадная мысль: «Ну и поделом». Но он не может так поступить. К себе домой Уилл его тоже не поведёт. Нельзя, чтобы Майк узнал его адрес. — Ты пришёл, — снова бормочет Майк. Его голова безвольно мотается, задевая щёку Уилла. — Заткнись! — лёгкие горят от холода, пальцы, вцепившиеся в бок Майка, давно перестали что-либо чувствовать. Впереди показывается скромная, подмигивающая синим неоном вывеска. Мотель. Уилл буквально заталкивает Майка в тесный вестибюль. Консьерж, не отрываясь от телевизора, кидает на стойку ключ-карту, а Уилл — намокшие купюры. Они поднимаются на второй этаж по скрипучей лестнице. В номере пахнет хлоркой. Уилл пытается разжать пальцы Майка, но тот впивается в его футболку с такой силой, что слышится треск рвущейся ткани. — Всё, отпусти, — просит Уилл, но Майк ещё сильнее сжимает пальцы. — Нет. Пожалуйста, — он хватает Уилла за запястье так крепко, что это наверняка оставит синяк. — Отпусти! — Я не могу… Не могу снова тебя отпустить, — Майк задыхается. Уилл толкает Майка в грудь, и тот падает на пол. — Я схожу в аптеку! — голос срывается на высокую, надтреснутую ноту. — Посмотри на себя! У тебя лицо в крови, тебе нужна помощь… Я куплю всё необходимое и вернусь. Слышишь? Я вернусь! Ноги Уилла подкашиваются, он пятится к двери, судорожно нащупывая ручку. Майк начинает ползти. Он встаёт на четвереньки и медленно, неуклюже приближается к Уиллу. — Нет… Не уходи. Пожалуйста. Из разбитой брови сочится кровь. Майк смотрит на Уилла снизу вверх, и в этом взгляде столько страха, что Уиллу кажется, будто в грудь вонзают нож. — Замолчи… Я же сказал, что вернусь! — Уилл прижимается спиной к двери, его потряхивает. Майк подползает, дрожащими руками обхватывает его щиколотки и утыкается лбом в носки кроссовок. Ненависть и безразличие в сердце Уилла рассыпаются в прах. Перед ним Майк — его Майк. По щекам Уилла скатываются горячие слёзы. Он наклоняется и мягко, но решительно разжимает пальцы Майка. Ему нужно на воздух. …Через двадцать минут Уилл возвращается, шурша пакетами. Майк сидит на полу возле двери, подтянув колени к груди и привалившись спиной к стене. Он медленно поднимает голову, когда Уилл переступает порог. Истерика закончилась. — Вставай, — Уилл протягивает руку. — Рану нужно промыть. Майк слушается. В ванной тесно, пахнет сыростью и рвотными массами. Уилл заставляет Майка встать под скудный свет лампочки над раковиной. Он снимает с Майка куртку и бросает её на кафель. Пальцы ложатся на пуговицы рубашки. Когда последняя пуговица поддаётся, Уилл резко тянет вниз мокрую, прилипшую к телу ткань, и его взгляд задерживается на груди Майка. На бледной коже, покрывающейся мурашками поверх ушибов, поблёскивает кулон на тонкой цепочке. Мир сужается до маленькой безделушки. Это тот самый, один из пары. В последний день Уилла в Хоукинсе в захудалом магазинчике на краю города Майк купил кулон с буквой W, а Уилл — с буквой M, и они подарили их друг другу. Кулон Уилла давно поржавел, цепочка оборвалась. Он хранился в его бруклинской мастерской на дне коробки со старыми скетчбуками, как мёртвое напоминание. Уилл думал, что свой кулон Майк тоже выбросил. Но нет, Майк его носит. Причём выглядит он иначе. Металл не потускнел, он словно отполирован… и посеребрён? А самое интересное — Майк носит перевёрнутую букву М. У Уилла кружится голова. Майк стоит неподвижно, дышит тяжело и прерывисто. Его взгляд гуляет по лицу Уилла. Уилл чувствует, как жалость, жалость поднимается откуда-то из самого нутра, горькая и удушающая. Смотреть на Майка больно и страшно. Он стоит перед ним, открытый, безоружный, послушный. — Не смотри на меня так, — шепчет Уилл. — Просто… не смотри, — он отводит глаза и открывает кран с холодной водой. Нужно смыть это невыносимое напряжение вместе с кровью на лице Майка. — Наклоняйся. Когда ледяные брызги касаются разбитой брови, Майк вздрагивает, но не отстраняется. Уилл бережно проводит пальцами по коже, смывая бурые подтёки. Уилла прошибает озноб — ещё более сильный, чем на улице. Руки трясутся, и он сам еле удерживает равновесие, но продолжает промывать рану, пока вода, стекающая в раковину, не становится чистой. Майк заносит руку и хватается за край футболки Уилла. — Сними её, — он пытается подцепить ткань пальцами. Уилл отпрядывает, едва не ударяясь затылком о полку с полотенцами. — Не трогай меня! Какой же ты мудак, Майк. Законченный, эгоистичный мудак! Я приехал за тобой, вытащил тебя из дерьма, а ты… ты ведёшь себя так, будто имеешь право… Губы Майка растягиваются в кривой, пьяной улыбке. — Грязный ротик, — говорит он низким голосом, и эта фраза, произнесённая в тесном пространстве ванной, бьёт Уилла наотмашь. Внутри переворачивается коктейль из чувств: возмущение переплетается с яростью, а под всем этим, в самом низу, вспыхивает горячее возбуждение. Эта фраза, эта интонация. Господи. Уилл ненавидит себя за свою реакцию, ненавидит Майка. Он стоит, тяжело дыша, и чувствует, как жар смешивается с внезапным приливом крови к щекам. — Люблю, когда ты надеваешь белое. Как в первый день на лекции, — Майк тычет пальцем в футболку Уилла. — Заткнись. Просто заткнись! — Уилл не выдерживает. Он снимает с крючка на стене единственный висевший там вафельный халат — жёсткий и пахнущий дешёвой прачечной — и швыряет его Майку. — Иди в душ и смой с себя всю эту грязь. Живо. Уилл выходит из ванной, плотно закрывая дверь, отсекая себя от Майка, его разбитого лица и его глаз. В номере зябко. Одинокая лампочка под потолком натужно освещает убогую обстановку. Уилла колотит так сильно, что зубы выбивают дробь. Он стягивает с себя одежду: мокрая футболка тихо падает на пол, следом отправляются серые спортивные штаны. Обнажённый Уилл стоит посреди номера и чувствует, как каждая клеточка тела протестует против холода. Он оглядывается в поисках хоть какой-то сухой ткани. Халат здесь только один, и он уже отдал его Майку. Дрожащими руками Уилл хватает полотенце и туго обматывает его вокруг бёдер. Но этого мало, озноб всё ещё пробирает до костей. Тогда Уилл срывает с кровати колючее покрывало. Оно всё в пыли, неприятное на ощупь, но Уилл кутается в него с головой, превращаясь в бесформенный кокон. Затем он опускается в старое кресло у окна. Из-за двери ванной слышится возня. Уилл закрывает глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Почему я здесь? Зачем я это делаю? Постыдное возбуждение, вызванное словами Майка, тлеет где-то внутри, смешиваясь со жгучим чувством вины перед самим собой. Когда Майк выходит, облачённый в слишком короткий для него халат, Уилл уже расставляет на тумбочке содержимое аптечных пакетов. — Сядь, — бросает он, указывая на край кровати. Игнорируя шипение Майка, Уилл обрабатывает антисептиком разбитую бровь, клеит поверх пластырь, буквально впихивает ему в рот таблетку от похмелья и заставляет запить её тёплой водой из-под крана. Затем они стоят у раковины и чистят зубы новыми щётками. Майк сплёвывает пену и морщится: — Паста — дрянь. — Какая была в аптеке, такую и взял, — огрызается Уилл. — У тебя губы на вкус как мятная паста. Я только такой и пользуюсь. Уилл замирает, не донеся щётку до рта. Он хочет съязвить, но слова застревают в горле. Закончив с зубами, Уилл молча доводит Майка до кровати, укладывает его и укрывает, а сам ложится на противоположный край. Между ними остаётся полоса пустого места. Уилл сжимается в комок под своим покрывалом и закрывает глаза, надеясь провалиться в забытьё. Кровать прогибается. Майк придвигается вплотную. Слава богу, он не пытается обнять Уилла или взять его за руку. Он просто лежит рядом. Проходит несколько минут. — Можно тебя поцело, это… поцеловать? — у Майка заплетается язык. — В прошлый раз ты не спрашивал разрешения. Майк тянет руку к лицу Уилла, но тот несильно бьёт его по пальцам. — Не надо, — выдыхает он, и в его тоне больше мольбы, чем приказа. — Пожалуйста, Майк… не надо. Майк прижимает руку к груди, как обиженный ребёнок, и отодвигается на свою половину. Уилл лежит неподвижно, уставившись в потолок, и внезапно понимает, что испытывает разочарование. — Спи, — говорит он не то Майку, не то самому себе, натягивая покрывало до самого подбородка и отворачиваясь к окну. — Просто, блядь, спи.