Скажи это. Или нет.

7 ноября 1993 года, Нью-Йорк «ГОЛОС ПОКОЛЕНИЯ» ПРЕДПОЧИТАЕТ ГОВОРИТЬ КУЛАКАМИ «Есть что-то глубоко ироничное в том, как быстро облетает позолота с наших новых идолов. Майкл Уилер, которого ещё вчера называли „новым Хемингуэем“, в минувшую субботу показал, что у него с великим писателем из общего только тяга к бутылке и склонность решать проблемы мордобоем. Что стало причиной срыва Уилера? Неужели кто-то неверно процитировал Пруста? Или студенты позволили себе усомниться в гениальности его знаменитого романа? Нет, господа. Очевидцы сообщают о банальной пьяной агрессии. Как администрация одного из самых престижных вузов страны позволила человеку, у которого явно есть проблемы с самоконтролем, занять место за кафедрой? Если Нью-Йоркский университет попробует замять эту историю, он даст чёткий сигнал всем студентам: когда ты достаточно знаменит, ты можешь пить, размахивать кулаками и разрушать жизни. Но мы напомним господину Уилеру: Ист-Виллидж не прощает фальши. Сегодня ты „голос поколения“, а завтра — обычный пьяница, о котором вспомнят только в колонке криминальной хроники. Добро пожаловать в реальность, профессор». — Дж. Л. Стерлинг, The New York Post. — Ну что? — негромко произносит декан. Майк сидит в кожаном кресле, чувствуя, как оно превращается в пыточный стул. Его мутит от собственного отражения в полированной поверхности стола: пластырь на брови, набрякшая скула и взгляд побитой собаки, который он не может скрыть. В углу, у окна, стоит Уилл, и он тоже выглядит… плохо. Рядом сидит Джулс, у неё красные, опухшие от слёз глаза. Майк не понимает, что происходит. Декан подходит к Майку, нависая над его креслом: — Вы возомнили, что талант даёт вам право на скотство? Что ваша известность — это индульгенция на любой фокус, который вы решите выкинуть? — Митчел резко оборачивается и указывает на скамью у стены, где теснятся Бёргли и его приятели. — Посмотрите, что вы натворили! У Патрика подозрение на сотрясение, Гейлу на губу наложили шесть швов, а Джеймс после ваших ударов по рёбрам едва может дышать. Вы понимаете, что это уголовная статья, которую я пытаюсь превратить в дисциплинарный проступок только ради того, чтобы в связи с вашим алкогольным психозом имя университета не полоскали в судах?! Майк молчит и сутулится. Как это случилось? Он никогда не был дебоширом. Он в жизни никого не бил — по-настоящему, до хруста костей и брызг крови. Изнанка не считается: это была борьба за выживание, там действовали иные законы. Но здесь, в обычном баре, среди людей… Откуда в нём эта животная, разрушительная мощь? Откуда в его измождённом и проспиртованном теле взялась сила нанести такие увечья трём парням, которые явно намного крепче него? — Это просто недоразумение, — внезапно раздаётся голос Уилла. Он слегка хриплый, и Майк задумывается, не простыл ли Байерс, таща его на себе под холодным дождём. Митчел поднимает бровь: — Недоразумение? Недоразумение?! Подскажите, почему вы здесь, Уильям, учитывая, что даже не были свидетелем произошедшего? Недоразумение, как же! Вы вообще читали свежие газеты? — Пресса всегда преувеличивает, — Уилл делает шаг прочь от окна. — Я здесь, потому что Майкл… профессор Уилер защищал честь наших семей. Мой брат Джонатан обручён с его сестрой Нэнси, так что мы почти родственники. А Питер с друзьями позволяли себе гомофобные высказывания в мой адрес, — Уилл прочищает горло, — и намекали на… интимные отношения между нами. Профессор просто не мог остаться в стороне. Это был вопрос защиты родственника, чести преподавателя и чести университета соответственно. Майк вскидывает голову, глядя на Уилла в немом шоке. Тишина в кабинете становится физически ощутимой, почти вакуумной. Митчел, который секунду назад багровел от ярости, внезапно бледнеет. Для декана старой закалки, дорожащего добрым именем вуза как фамильным серебром, неприличный подтекст этой истории подобен взрыву бомбы. В его глазах отражается ужас: он уже видит заголовки газет, письма с судебными исками и уведомления от попечительского совета, требующего его голову на блюде. Одно дело — пьяная драка, и совсем другое — уличение преподавателя в сексуальной связи с учащимся того же пола. — Вы… — голос Митчела срывается. — Вы хоть понимаете, что сейчас сказали, мистер Байерс? Вы понимаете тяжесть обвинения? — Родственные связи, — приходит на помощь Артур. — Вот! Это наш спасательный круг. Майкл, слушай меня. «Доброе утро, Америка» уже оборвали мне телефон. Они хотят эксклюзивное интервью и предлагают за него баснословные деньги, Майк. С пятью нулями как минимум. Мы очистим твоё имя — и имя университета тоже. Майк закрывает глаза. Его всё ещё подташнивает, а голова гудит от ругани и собственных мыслей. Он не уверен, что способен сейчас рассуждать здраво, но одно знает точно: он больше не будет торговать Уиллом. — Нет, — отрезает Майк. — Никаких интервью. Лицо Артура приобретает красный оттенок. — Ты издеваешься?! — агент срывается на крик в присутствии декана и студентов. — Ты вообще понимаешь, в какой ты заднице? Ты банкрот, Майкл! Ты потратил все авансы, твои счета заблокированы, у тебя сгорели все сроки по новой книге ещё полтора года назад! Ты здесь, в Нью-Йоркском университете, потому что я выбил для тебя последний шанс! Уилл смотрит на Майка. Значит, не было никакого притворства? Не было скучающего богача, решившего поиграть в профессора? Майк разглядывает свои руки, не смея поднять взгляд. Артур продолжает что-то шипеть про долги, Митчел трёт виски, а Бёргли тихо ухмыляется. — Сэр, Уилл говорит правду, — подаёт голос Джулс. — Профессор Уилер не зачинщик. Он защищал Уилла. Бёргли и его подпевалы перешли черту, вы же их знаете! Мистер Уилер просто… не мог не вмешаться. — Мисс, — декан говорит пугающе мягко, заставляя Джулс вздрогнуть. — Я ценю вашу верность преподавателю, но позвольте спросить: почему вы ещё здесь? Насколько мне известно, состояние вашего отца крайне тяжёлое, врачи не дают утешительных прогнозов. Не кажется ли вам, что в воскресенье вечером ваше место — у его постели, а не в моём кабинете с чужими грязными проблемами? Губы девушки дрожат, из глаз снова катятся слёзы. — Я… я поеду к нему завтра. Уилл обнимает подругу и решается выложить свой последний козырь: — Сэр, если вы решите наказать профессора Уилера, я прослежу, чтобы пресса узнала не только о драке. Я расскажу им, что университет позволяет гнобить студента нетрадиционной ориентации и выставляет виноватыми тех, кто за них заступается. Вена на виске декана вздувается от ярости. — Уилл, нет! Не делай этого, — Майк в панике смотрит на декана. — Сэр, не слушайте его, он не соображает, что говорит… Уилл, давай это обсудим, я… — Никаких «обсудим»! — рычит Митчел, ударяя кулаком по столу. — С этого момента вам запрещено встречаться со студентами за пределами университета, мистер Уилер! Если в нерабочее время я увижу вас рядом с мистером Байерсом, мисс Джулс или, не дай бог, с кем-то из ребят, которых вы избили, на расстоянии ближе десяти метров, вы вылетите отсюда с волчьим билетом! Он обходит стол, приближается к Уиллу: — А вы… Вы мне угрожаете, мистер Байерс? Предупреждаю: если ещё раз скажете что-то про прессу или попытаетесь на меня давить, вы не просто потеряете стипендию. Я лично подпишу приказ о вашем отчислении! Убирайтесь отсюда! Убирайтесь все! Ваши показания услышаны. До свидания! Взрослым нужно поговорить наедине.

***

8 ноября 1993 года, Нью-Йорк «Дневник, моя голова раскалывается так, будто в неё забивают ржавые гвозди. Всю ночь мне снилось, что я всё ещё стою в душном кабинете и ругаюсь с Митчелом. Я до сих пор вижу лицо декана и этот момент, когда его злость сменяется страхом после моих слов о прессе… и кое о чём другом. Мне было противно от себя, от своего поведения, потому что это не я, я не такой. Но когда он начал оскорблять Майка… я уже не мог молчать. Не после того, как узнал правду. Слова его агента о банкротстве до сих пор звенят у меня в ушах. Майк приполз в этот вуз не для того, чтобы мучить меня, а потому что ему буквально некуда идти. Он такой же заложник обстоятельств, как и я. Всё, что я себе придумал Когда я забываю о ситуации в деканате, то вспоминаю ночь в отеле. Майк был таким… ранимым без этой своей брони из цинизма. А, и ещё! Вчера, уже ближе к ночи, в дверь позвонили. Я едва заставил себя подойти к ней. Думал, пришла полиция… но это был курьер с огромным букетом из двадцати белых роз. Сначала я решил, что это для Джулс (от Джоша). А потом увидел пришпиленную записку… „Спасибо“. Всего одно слово, но почерк я узнал… Резкий, угловатый, размашистый — почерк Майка. Мне никогда не дарили цветы. Что ты творишь, Майк? Знаю, доктор, знаю: вы снова будете настаивать на том, что я должен избегать стресса и «разрушительных привязанностей». Вы уже не раз говорили: «Дистанцируйся». А я смотрю на розы и понимаю, что дистанцироваться — это последнее, что я хочу сделать. Мне страшно. P.S. Ваш вопрос. „Что причиняет тебе больше боли: то, что произошло, или то, что не было сказано?“ Сейчас больше всего боли мне причиняет голова. Надеюсь, я не заболеваю».

***

11 ноября 1993 года Четверг встречает Майка вязким, серым туманом за окном общежития, который идеально гармонирует с его внутренним состоянием. С позорного судилища в кабинете Митчела прошло уже четыре дня, но для Майка линейность времени превращается в завиток. Из своей тесной комнаты он выходит только глубокой ночью, чтобы набрать воды, купить еды или выбросить мусор. Майк сидит на краю узкой кровати, уставившись в стену. Тишина давит на уши. Отсутствие новостей от дисциплинарного комитета изводит его сильнее, чем изводила угроза увольнения в тот вечер. Неопределённость будущего напоминает замедленную пытку. Это затишье перед бурей или Митчел действительно испугался угроз Уилла? Впрочем, за эти четыре дня в дверь комнаты Майка так и не постучала полиция. Вероятно, сказка о защите чести семьи оказалась правдоподобной… либо университет приложил колоссальные усилия, чтобы замять ситуацию. За пределами комнаты Майк чувствует себя прокажённым. Стоит ему выйти в коридор, как разговоры тут же стихают, а коллеги и студенты выпрямляют спины. Он кожей ощущает их взгляды, в которых сквозят страх, любопытство и презрение. Для этих людей Майк больше не блестящий интеллектуал. Он — пьяница с разбитой рожей и дебошир, который покалечил троих. Репутация не просто дала трещину — она вылетела в трубу с громким свистом. Майк смотрит на свои руки. Опухлость почти сошла с костяшек, оставив после себя некрасивые жёлто-зеленые пятна. Он бил студентов с силой накопившейся досады за проваленные сроки, одиночество, Оди и Уилла. Больше всего за Уилла. Резкий, настойчивый стук в дверь заставляет Майка вздрогнуть. Он замирает, ожидая худшего, но из-за двери раздаётся ворчливый голос дежурной по этажу: — Мистер Уилер! На коммутаторе ваша сестра Нэнси. Говорит, дело семейное и срочное. Поторопитесь, я не собираюсь держать линию вечно. Майк выдыхает. Нэнси. Он накидывает помятый пиджак и выходит в коридор. Студенты возле торговых автоматов сразу замолкают, провожая его тяжёлыми взглядами. Сколько ещё это будет продолжаться? Майк идёт, глядя прямо перед собой, и чувствует, как лицо горит. На первом этаже он берёт телефонную трубку, висящую на стене рядом с вахтой. — Алло, Нэнс? Что-то случилось? — спрашивает он, ладонью прикрывая динамик от любопытной дежурной. В голове проносится мысль, что до сестры, возможно, дошли последние новости. — Мистер Уилер, это не… Это Джулс. Простите, что соврала, — вполголоса говорит девушка. — Я испугалась, что, если назову своё имя, у вас будут проблемы. Но мне больше не к кому обратиться. Два часа назад мой отец… умер. — Джулс… — выдыхает Майк, несколько секунд не находя слов. — Мне так жаль. Боже, мне так жаль… — Это ещё не всё, — в голосе Джулс слышно растущее беспокойство. — Уилл болеет. Я отправила Джоша в Бруклин, чтобы он за ним присмотрел, но сейчас Джош… хочет приехать ко мне, чтобы поддержать. Он только что заходил к Уиллу, но тот не открыл дверь. Похоже, ему стало хуже… Я бы приехала, но мне нужно в хоспис, оформлять документы… Пожалуйста, мистер Уилер, проведайте Уилла и потом отзвонитесь мне. Мой номер есть в блокноте, в буфете на кухне… Я вызвала слесаря, он поможет вам открыть дверь. Майк крепко сжимает трубку. — Диктуй адрес. Я сейчас же выезжаю. Майк выскакивает из такси, не дожидаясь, когда водитель выдаст сдачу. Дом, в котором Уилл и Джулс снимают квартиру, оказывается старым промышленным зданием. Слесарь заканчивает возиться с замком. Дверь поддаётся с неприятным скрежетом, и Майк буквально вваливается внутрь. Уилл лежит на кровати у себя в комнате, укрытый тяжёлым шерстяным пледом. Рядом на тумбочке стоят стакан воды и баночки с лекарствами. Лицо у Байерса осунувшееся, кожа словно сделана из воска, а скулы отмечены лихорадочным румянцем, пугающе ярким на фоне белой подушки. Майк садится на край кровати и осторожно касается лба друга. Жар буквально обжигает пальцы, заставляя одёрнуть руку. — Уилл… Уилл, это я. Никакой реакции. Майк осматривает квартиру в поисках телефона, находит его на кухне, снимает трубку и заносит палец над цифрами. И думает вот о чём. Звонок в скорую — это приезд парамедиков, заполнение карт, вопросы о страховке и, скорее всего, немедленная госпитализация. Если Уилла заберут в лазарет при университете, секретариат узнает обо всём очень скоро. Но к чёрту всё. Майк набирает номер. — Девять-один-один, что у вас случилось? — раздаётся спокойный, механический голос диспетчера. — Нужна скорая. Бруклин, Атлантик-авеню, — Майк говорит быстро, стараясь унять дрожь. — Парень, двадцать два года. Тяжёлая лихорадка. Он без сознания, ни на что не реагирует. Пожалуйста, поспешите. Повесив трубку, Майк возвращается к кровати Уилла и опускается на колени. — Слышишь меня? Помощь едет, — он берёт горячую руку в свои ладони. — Ты только держись. Уилл ожидаемо не отвечает. Через десять минут за окном раздаётся вой сирены. Когда Майк открывает дверь, в квартиру входят двое парамедиков в тёмно-синей форме. Они не тратят времени зря: один сразу опускается перед Уиллом, проверяя зрачки и пульс, а вторая разбирает медицинскую сумку. — Что с ним? — спрашивает женщина, накладывая манжету тонометра. — Сильный жар… Может, он простыл, у него пневмония или… не знаю, — Майк стоит рядом, сжимая кулаки. Старший медик замечает на тумбе таблетки. Он берёт блистер, изучает название, а затем осторожно, но уверенно надавливает на челюсть Уилла шпателем. — Да уж, — бормочет он, заглядывая в горло. — Тут всё понятно. Смотри, Линда. Он поворачивается к Майку, снимая перчатки: — Это не пневмония. У парня классическая, запущенная ангина. Весь зёв в налёте. При такой интоксикации температура под сорок и бессознательное состояние — обычное дело. Организм захлёбывается в продуктах распада бактерий. Ангина. Просто долбаная ангина. — Мы введём ему жаропонижающее и первую дозу антибиотика, — женщина уже набирает шприц. — Если есть кому за ним присматривать, можем оставить дома. Но учтите: поить каждые пятнадцать минут, как только парень очнётся — полоскания и антибиотики строго по часам. Если к утру температура не упадёт ниже тридцати восьми — везите в неотложку. Понятно? Проходит около двух часов. Шум города смолкает, ночь становится густой и неподвижной. Майк сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Он не сводит с Уилла глаз, ловя каждое движение ресниц и изменение в ритме дыхания, которое спустя время наконец становится ровным. Майк неспеша поднимается. Ноги затекли, в коленях что-то неприятно хрустит, но он не обращает на это внимания. Он берёт с тумбочки стеклянный футляр, вытряхивает из него ртутный градусник и резким движением кисти сбивает серебристый столбик вниз, к отметке в тридцать пять градусов. Расстёгивает верхнюю пуговицу пижамы Уилла, стараясь не касаться кожи холодными пальцами, и закладывает градусник под мышку. Уилл что-то неразборчиво бормочет, веки дрожат, но он не просыпается. Майк аккуратно прижимает его руку к телу, придерживая её своей ладонью. Десять минут ожидания тянутся вечность. Майк смотрит на секундную стрелку наручных часов, слушая их мерное тиканье. Наконец, он извлекает потеплевшее стекло, подходит к лампе и поворачивает градусник, пока тонкая серебристая нить ртути не блестит под нужным углом. 37,8°C. Два градуса вниз. Майк выдыхает так громко, что сам этого пугается. Он опять садится на пол, накидывает на плечи свой пиджак и, не выпуская руки Уилла, закрывает глаза. До рассвета остаётся совсем немного. Майка будит резкая, настойчивая телефонная трель. Он вскидывается, и тело отзывается резкой болью в затёкшей спине. Майк не сразу соображает, где находится, пока взгляд не падает на Уилла. Тот всё ещё спит. Телефон в прихожей продолжает надрываться. Майк, пошатываясь, доходит до аппарата и спешно срывает трубку. — Алло? — хрипит он, прочищая горло. — Мистер Уилер! Господи, наконец-то! — голос у Джулс уставший. — Почему вы не перезвонили? Я места себе не находила! Майк прикрывает глаза. Он совершенно забыл сообщить ей, что всё нормально. — Прости, Джулс. Прости меня, — быстро шепчет он. — Я вызвал скорую. У него ангина и сильная интоксикация. Врачи вкололи жаропонижающее. Сейчас он спит, дышит чисто. Всё под контролем, клянусь. На том конце провода слышится вздох облегчения. — Спасибо… спасибо вам… В среду похороны папы. Мне нужно ещё пару дней побыть с родными. — Не переживай, оставайся дома. Вы сейчас нужны друг другу. Я присмотрю за Уиллом до твоего приезда. Буду давать лекарства, поить бульоном и не отходить от него ни на шаг. Джулс ещё раз повторяет слова благодарности и прощается. Когда Майк возвращается в комнату, Уилл уже не спит. Его глаза — ясные, но всё ещё подёрнутые дымкой перенесённого жара, — смотрят прямо на Майка. — Ты проснулся, — Майк делает шаг, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце в груди бешено стучит. Уилл пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь сухой, болезненный хрип. Он морщится и жмурится, прижимая руку к шее. — Тсс, не говори ничего. У тебя ангина. Майк приносит с кухни стакан с водой, в которой предварительно растворил порошок, и подносит его к губам Уилла. — Давай по чуть-чуть, маленькими глотками. Тебе нужно пить, даже если глотать больно. Скоро всё пройдёт, просто потерпи. Уилл приподнимается на локте. Рука заметно дрожит, и Майк не раздумывая придерживает его за плечо, чувствуя под пальцами бицепс и остаточное тепло уходящей лихорадки. Уилл делает несколько глотков, превозмогая боль, а затем откидывается на подушки, тяжело дыша. Пятница тянется бесконечно. Уилл спит всю первую половину дня — лекарства и изнеможение поглощают его целиком. Изредка он открывает глаза, туманным взглядом фиксирует Майка, послушно принимает лекарства, делает пару глотков воды и снова проваливался в сон. Майк принимает душ, оставляя в ванной свою одежду, пропахшую ночной тревогой и потом. Затем он прокрадывается в спальню Уилла и находит в шкафу чистое бельё, мягкий хлопковый лонгслив и свободные домашние штаны. Когда Майк натягивает чужие трусы, его обдаёт странным жаром. Прикосновение ткани ощущается пугающе интимным. В поисках чистых носков он заглядывает в нижний ящик комода и шарит за стопкой маек. Рука натыкается на что-то твёрдое, завёрнутое в фланель. Майк разворачивает свёрток и видит чёрный латексный фаллоимитатор. На основании изделия виднеется тиснение. Duffers: Quality Rubber Goods. Майк закрывает глаза и мысленно переносится в свою комнату в общежитии. Там, в самом дальнем углу нижнего ящика стола, заваленного квитанциями, лежит точно такой же свёрток. Та же форма, тот же матово-чёрный латекс с таким же тиснением. За все те месяцы, что он провёл в Нью-Йорке, Майк ни разу не вспомнил об игрушке. Ни разу не испытал желания, которое потребовало бы открыть ящик. Всю осень он был функциональным механизмом: ел, спал, говорил о литературе, но не хотел. А это… это было прямое доказательство взрослой жизни Уилла. Жизни, где были потребности и, возможно, люди, о которых Майк не смел даже гадать. Он заворачивает предмет обратно, стараясь ни о чём не думать и ничего не представлять. Лицо горит от стыда и странного, неуместного любопытства. Выйдя босиком в коридор, Майк дёргает ручку второй комнаты — комнаты Джулс. Заперто. Майк чертыхается. Он рассчитывал на кровать, на нормальный сон после непростой ночи, но теперь становится ясно: его место или на полу, или на кровати рядом с Уиллом. Позже, чуть успокоившись, Майк заходит в мастерскую и начинает рассматривать рисунки. Тут есть наброски Бруклина, много цветов и красивых птиц, пейзажи, неясные лица прохожих и… он сам. Десятки портретов Майка Уилера. Майк рассматривает их с маниакальной одержимостью. Взгляд цепляется за детали: угольные тени, очерчивающие резкие линии скул, яркие мазки красок. Между стопками папок на низком столике у окна лежит небольшой предмет — простой блокнот в чёрном кожаном переплёте. Майк не собирается его читать, но садится в кресло и открывает первую страницу. «Эти три дня в июле — чёрная дыра в календаре. Я не могу держать кисть, у меня дрожат руки. Я не могу читать, не могу слушать музыку. Я просто лежу и считаю секунды до того момента, когда календарь можно будет перелистнуть на 16-е. Как будто меня ежегодно приговаривают к одиночному заключению в собственной памяти…» Майк читает все записи один раз, второй. Когда он возвращается к началу в третий раз, тишину бесцеремонно нарушает громкое урчание в животе. Последний раз он ел вчера утром. Чувство голода накатывает внезапно и остро, но следом приходит мысль: а сколько не ел Уилл? Судя по его состоянию и пустому холодильнику, в который Майк успел мельком заглянуть, парень живёт на сомнительного качества бутербродах. Майк возвращается на кухню, надеясь найти хоть банку консервов — о, он больше не может воспринимать консервы как что-то обыденное, не после того случая, — но обнаруживает лишь пачку старых крекеров и засохший лимон. Уилл спит тревожным сном, разметав руки на кровати. Его лицо в лучах заходящего солнца кажется совсем детским. Майк не хочет оставлять его одного, но другого выхода нет. Он находит на столе чистый листок бумаги и карандаш. «Я ушёл за едой и лекарствами. Скоро буду. Пожалуйста, не вставай. М.» …Майк почти бежит по вечернему Бруклину. Он взлетает по лестнице, задыхаясь, и на секунду замирает у двери — прислушивается. Затем осторожно поворачивает ключ и проскальзывает внутрь. Уилл всё так же лежит на кровати, утопая в пледе, но дышит уже намного ровнее, чем вчера. Лихорадка понемногу отступает, оставляя после себя лишь глубокую, выматывающую слабость. Майк проходит на кухню, выкладывает покупки, разводит соду в стакане тёплой воды. Руки слегка подрагивают. — Уилл… просыпайся. Нужно выпить лекарства. Хоть и не сразу, но Уилл открывает глаза. Он долго моргает, фокусируясь на Майке. В этот раз в его взгляде нет лихорадочного блеска. Он будто просто… очень уставший. Майк осторожно подкладывает руку Уиллу под спину и помогает ему сесть. Уилл покачивается. — Давай, потихоньку. Опирайся на меня, — негромко распоряжается Майк. Он обхватывает Уилла за талию, притягивая к себе, чтобы тот не упал. Прикосновение ощущается как электрический разряд. В узком коридоре, заставленном холстами, им тесно. Майк чувствует, как под рёбрами стучит сердце. Они доходят до ванной и становятся перед раковиной. — Прополощи, но не глотай, — Майк протягивает Уиллу стакан с содовым раствором. Когда первая порция воды касается воспалённых гланд, Майк замечает, как напрягаются мышцы на шее друга. Закончив, Уилл опирается руками на края раковины, тяжело дыша. Его взгляд встречается со взглядом Майка в зеркале. Уилл пытается что-то сказать, его губы шевелятся, и Майк ещё сильнее сжимает его плечи. Уилл показывает пальцем на душевую кабину. Майк стоит в коридоре, прислонившись лбом к холодному дверному косяку. Уилл упрямился: хоть у него и подкашивались ноги, он наотрез отказывался от помощи, продолжая указывать в сторону душа. Майк уступил, но остался рядом, готовый при первом же подозрительном звуке ворваться в ванную. Минуты тянутся невыносимо долго. Шум воды за дверью превращается в белый шум, который не заглушает, а только подстёгивает воображение. Перед глазами вспыхивают волнующие образы: крепкие плечи под струями горячей воды, прозрачный пар, окутывающий бледную кожу, капли, стекающие по позвоночнику… Майк мотает головой в попытках отогнать наваждение, но мозг предательски возвращается к одному и тому же. Ещё и этот фаллоимитатор в ящике… Майк меряет шагами коридор, чувствуя, как его накрывает волна жгучей, удушливой ревности. Он представляет Уилла — не больного и беззащитного, а другого. Свободного. Живущего жизнью, о которой Майк не смеет мечтать. Неужели у Уилла кто-то был? Кто-то, кто видел его обнажённым в этой самой постели? Кто-то, кто касался его так, как Майк боялся прикоснуться даже в мыслях? Конечно, после отъезда из Хоукинса Уилл не оставался одиноким. Ну, то есть… Майк не слепой. Уилл красивый, хорошо сложенный, дружелюбный и искренний. Он располагает к себе. Невозможно, чтобы никто за последние четыре года не хотел быть с ним. И всё же Майк с остервенением сопротивляется мысли о том, что у Уилла мог быть секс. Даже у Майка весь опыт состоит только из коротких эпизодов наедине с собой и точно такой же резиновой игрушкой, купленной в порыве отчаяния. Шум воды прекращается. Майк замирает, прислушиваясь. — Уилл? — он ненавязчиво стучит по двери. — У тебя всё нормально? Ответа не следует, но за дверью слышится приглушённый шорох полотенца. У Майка от неловкости и возбуждения горит кожа. Он считает удары сердца и секунды. Проходит три минуты, пять… Когда Майк заносит руку, чтобы постучать снова, дверь медленно открывается и из ванной выплывает плотное облако пара, пахнущее дегтярным мылом и чем-то хвойным. Уилл стоит на пороге. Он завёрнут в полотенце, повязанное на бёдрах, и выглядит одновременно измождённым и — господи — таким горячим, что у Майка перехватывает дыхание. Перед ним взрослый сексуальный мужчина. Под бледной кожей, ещё влажной от воды, отчётливо перекатываются рельефные мышцы плеч и груди. Видно, что Уилл работает над собой. Его пресс чёткий и прорисованный, а руки — те самые, которыми он когда-то рисовал эльфов и рыцарей, — кажутся сильными, способными удержать не только кисть, но и чей-то вес. Во рту у Майка пересыхает. Он смотрит на полотенце на бёдрах Уилла, и в голове звенят вопросы: «Для кого это всё? Для кого ты стал таким?» Уилл пошатывается. Его пальцы цепляются за дверной косяк. — Эй, — Майк вырывается из своих мыслей и делает шаг вперёд, подхватывая Уилла за локоть. Потому что после того, что он увидел, Майк не может позволить себе прикоснуться к другу иначе, например обхватить за талию или скользнуть рукой по спине. — Ты пока слишком слаб. Уилл ничего не говорит, только тяжело приваливается к Майку, доверчиво опуская голову ему на плечо, будто это нормально — быть вот так близко, касаться чужой кожи своей. — Идём, — голос Майка глухой, почти хриплый. — Тебе нужно одеться и поесть. Бульон остыл и покрылся тонкой плёнкой. Майк зажигает конфорку, наблюдая за синим пламенем. Когда тарелки, испускающие ленивый пар, оказываются на столе, Уилл уже сидит в кресле, закутанный в плед поверх пижамы. Его волосы, влажные после душа, тёмными прядями липнут ко лбу. Между ними, на середине стола, стоят розы в банке из-под эмали. Они ужинают в полной тишине. Майк видит, как тяжело Уиллу даётся каждый глоток, но тот упорно и медленно, ложка за ложкой, съедает всё до последней капли. Майк думает: вот так это могло быть. Сидеть здесь каждый вечер. Слушать, как за окном затихает город. Знать, что не нужно расходиться по разным квартирам, разным штатам, разным жизням. Майк помогает Уиллу дойти до комнаты. Они вместе меняют постельное бельё на свежее, и, когда Уилл грузно опускается на матрас, Майк замирает в нерешительности. Он неловко переступает с ноги на ногу, пряча руки в карманах. — Слушай, у тебя нет ключей от комнаты Джулс?.. Я бы хотел, ну… поспать там сегодня. На нормальной кровати. Уилл поднимает на него взгляд и отрицательно качает головой. А затем, не отрывая глаз от Майка, хлопает ладонью по свободному краю своей кровати. — Ты уверен? Она же односпальная. Тут места-то почти нет. Мы просто… Байерс кивает. — Ладно, — выдыхает Майк, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. — Тогда… мне нужно во что-то переодеться. Я с собой ничего не взял. Можно одолжить у тебя что-нибудь на ночь? Уилл поднимается, идёт к тому самому комоду, выдвигает ящик и начинает в нём рыться. Когда Уилл выпрямляется, в его руках оказывается тёмно-синяя ткань. Футболка с надписью Goonies Never Say Die. Майк смотрел на свёрток. Этого не может быть. Он берёт футболку, ожидая, что ткань будет жёсткой и пахнущей пылью, нафталином или старым картоном — всем тем, чем пахнут вещи, которые хранятся в глубине чердака. Но футболка мягкая, почти невесомая — так ощущается хлопок, который пережил сотни стирок. И главное — запах. От неё пахнет свежестью и кондиционером. Уилл носит её. Господи, он действительно до сих пор её носит. — Спасибо, — шепчет Майк, не в силах оторвать взгляд от выцветшей надписи. Он выключает свет, переодевается и ложится на самый край. Кровать действительно узкая, и, чтобы не свалиться, Майку приходится придвинуться ближе к центру. Он чувствует тепло, исходящее от Уилла. Через несколько минут Уилл шевелится, медленно сокращая последние сантиметры между ними. Сначала его рука касается предплечья Майка, а затем он окончательно придвигается ближе. Рука осторожно ложится Майку на грудь, и Уилл на тяжёлом выдохе утыкается носом в его плечо. Нежность, густая, как патока, заполняет Майка изнутри, заставляет сердце трепетать. Внезапно он чувствует, как к глазам подступают слёзы, а к горлу — страх. Страх от того, насколько глубокой оказывается эта связь, которую он считал оборванной. Майк решается. Он поворачивается на бок, осторожно, почти благоговейно, заводит руку Уиллу под шею, приподнимает его голову и устраивает её на своём плече. Другой рукой он крепко обхватывает Уилла за талию, притягивая к себе так сильно, что между ними почти не остаётся воздуха. Майк накрывает ладонь друга своей ладонью, сплетая пальцы вместе, косточка к косточке. — Всё хорошо, — шепчет он, прижимаясь губами к виску Уилла. — Слышишь? Всё будет хорошо.

***

13 ноября 1993 года Наверное, проще было бы сделать вид, что я не находил этот дневник и не читал его. Я не знаю вообще, зачем пишу это, ты же определённо убьешь меня, когда увидишь. Окей, я сам напросился. Я много думал о твоих записях. О нас. О том, что было и что я с этим сделал. Я не ищу оправданий. Хотя мог бы сказать, что запутался, испугался, пытался поступить правильно. Может, всё это даже правда. Но сути не меняет. Я сделал выбор. И, кажется, с тех пор всё идёт не туда. Я хотел бы о многом спросить, о многом рассказать. Но я не знаю, как к тебе подступиться. Ты изменился. Ты ведёшь себя по-другому. Разговариваешь по-другому. Выглядишь по-другому. Это не плохо, мне нравится, каким ты стал. Очень нравится. Но я не знаю, кто ты теперь. И хочу узнать. Если ты позволишь. Я понимаю, как сильно виноват перед тобой. Пожалуйста, не злись. Хотя ты на это имеешь полное право. P.S. Рад, что тебе понравился букет. P.P.S. Здравствуйте, доктор Миллер. Идите на хуй.

Майк.