Скажи это. Или нет.

14 июля 1989 года, Хоукинс, Индиана

Ночь пахнет прибитой пылью, переспелой травой и дешёвым пивом, которое Дастин умудрился раздобыть через какого-то знакомого. Пятеро друзей проводят время на самом краю города, где лес вгрызается в пустырь за старой водонапорной башней, — там, где их точно не станут искать. Уилл полулежит на расстеленном клетчатом пледе и нервно крутит в руках пустую банку. Внутренний счётчик тикает: до автобуса меньше двенадцати часов. В груди, где-то под рёбрами, расползается холодный ком, который не могут прогнать ни июльское марево, ни тепло разожжённого костра. Уилл смотрит на Майка. Всю последнюю неделю тот вёл себя как законченный придурок: огрызался на ровном месте, демонстративно игнорировал тему переезда и смотрел сквозь Байерса так, будто его уже нет в этом городе. «Если бы ты только попросил, — думает Уилл. — Если бы ты сказал хотя бы одно слово против». Майк натягивает на голову капюшон и подчёркнуто звонко смеётся над шутками Дастина, которые сегодня, к слову, совсем не смешные. Пиво тёплое и горькое, но оно помогает заглушить мысли, поэтому Уилл тянется за ещё одной банкой. Дастин и Лукас уже заметно захмелевшие. Их голоса становятся громче, а разговоры — эмоциональнее. — А помните, как мы в подвале… — начинает Хендерсон в четвёртый раз за вечер. — Да по фиг, что там было в подвале! — перебивает Лукас. — Подвала больше нет. Школу закрывают, больницу закрывают. Скоро здесь останутся только вороны и старики. Мы все разбегаемся, как крысы! — Хватит ломать комедию, — Макс толкает его в плечо, в её голосе скользит раздражение. В последнее время эта парочка ссорится по любому поводу, словно стараясь заранее возненавидеть друг друга, чтобы расставание не было таким болезненным. — Мы просто уезжаем учиться. Это не конец света. — Для Хоукинса — конец, — отрезает Лукас. Ссора вспыхивает, как сухая трава от окурка. Макс упрекает Лукаса в излишнем пессимизме, Лукас огрызается, Дастин влезает между ними, безуспешно пытаясь их успокоить. На пике страстей Макс швыряет в темноту недопитую банку и убегает вглубь леса. — Блядь! — ругается Лукас и направляется за ней. — Эй, вы куда?! Потеряетесь же! Хоть фонарик возьмите! — шатающийся Дастин бросается вдогонку за друзьями. Становится тихо. Уилл даже вздрагивает от этой внезапной пустоты. Майк сидит рядом, привалившись спиной к бетонному основанию башни, и Уилл кожей чувствует исходящую от него неприязнь. Майк отодвигается от опоры и с тяжёлым вздохом ложится на плед. Уилл какое-то время собирается с мыслями, прежде чем последовать его примеру. Над их головами расстилается купол летнего неба, омытый вечерней прохладой до глубокого, густого индиго. Сегодня звёзды кажутся живыми, пульсирующими алмазами, вкраплёнными в бархатную ткань мироздания сквозь наплывшие тучи. Млечный Путь, словно серебряная река, вылитая кем-то из гигантского ковша, тянется через небосклон, разделяя его надвое. Кажется, можно протянуть руку и коснуться звёзд. Небо живёт своей жизнью. Временами появляются яркие засечки падающих метеоров, будто кто-то наверху чиркает о него спичками. Созвездия, застывшие в своих вечных позах, смотрят вниз в равнодушном молчании. — Смотри, — тихо говорит Уилл, указывая пальцем на две особенные звезды. — Вон там Кастор… и Поллукс. Майк не шевелился, но Уилл знает: он слушает. — Диоскуры. Близнецы. По легенде, они были так привязаны друг к другу, что, когда Кастор погиб, Поллукс отказался от бессмертия. Не хотел коротать вечность без брата. И Зевс поместил их обоих на небо, чтобы они всегда были вместе. Уилл чувствует, как горло перехватывает спазм. Посмотри на меня. Скажи что-нибудь. — Они напоминают мне о нас, — добавляет он совсем тихо. — Я не знаю, как я буду в Нью-Йорке без… без тебя. Майк по-прежнему смотрит на небо. В темноте его лицо кажется высеченным из камня — на нём не шевелится ни один мускул. Вдалеке глухо грохочет. Небо на горизонте на мгновение озаряется фиолетовым. — Гроза, — наконец подаёт голос Майк, но голос этот сухой и едва знакомый. — Ребята не вернутся. Пошли по домам. Уилл не хочет идти домой. Ему становится физически больно дышать, будто само небо давит на грудную клетку. Он понимает, что это конец. Не просто переезд, не временная разлука — это финал их истории. Уилл ощущает, как невидимая нить, связывавшая их многие годы, натягивается до предела и рвётся с неприятным треском. Майк рядом, на расстоянии вытянутой руки, но между ними пропасть в тысячи миль. Горизонт раскалывает новая ослепительная вспышка молнии, на мгновение превращая ночь в мертвенно-бледный день. Начинается ливень. Майк и Уилл вскакивают одновременно, по-детски неловко хватая рюкзаки и путаясь в складках мокрого пледа. Алкоголь, который до этого ласково согревал горло, бьёт по вискам. Земля под ногами Уилла плывёт. Верхушки деревьев, заброшенная башня и мириады звёзд — перед глазами всё кружится в безумном, тошнотворном вихре. Ребята бегут по улицам Хоукинса, которые напоминают декорации к фильму о конце света. В свете редких вспышек проступают скелеты недостроенных домов и заколоченные окна большого магазина стройматериалов. — Сюда! — выкрикивает Майк, сворачивая к заправке. Это единственное живое пятно на мили вокруг. Одинокий островок флуоресцентного света посреди чёрного океана грозы. Они толкают стеклянную дверь придорожного магазина и влетают внутрь. Майк, ещё не успевший отдышаться, идёт к холодильникам, а Уилл останавливается у вертушки с мелочёвкой. Среди зажигалок и брелоков он видит кулоны с буквами. Простая сталь, почти грубая. — Майк, — зовёт Уилл, снимая украшения с крючка. — Тут есть наши буквы… Давай возьмём? Майк возвращается, на ходу открывая бутылку с минералкой, и кивает кассиру. Затем молча расплачивается, не глядя на Уилла. Когда парни выходят на улицу, ливень хлещет ещё яростнее. Ветер швыряет в лицо дождевые капли, затрудняя обзор. Майк и Уилл вбегают в лес и направляются к хижине Хоппера. На крутом склоне, где сырая грязь превращает землю в скользкое месиво, нога Уилла едет вперёд, и тот с коротким вскриком падает плашмя, больно ударяясь коленом о камень. Майк хватает друга за предплечье и помогает ему встать, потом берёт его ладонь в свою. И не отпускает. Они бегут дальше, держась за руки, поскальзываясь и снова выравниваясь за счёт друг друга. Уилл молится о том, чтобы хижина никогда не показалась из-за деревьев. Но она показывается. Ребята врываются в хижину. Даже спустя столько времени её присутствие здесь повсюду: в зазубринах на обеденном столе, в картонных пачках из-под Eggo по углам, в самом ощущении дома, которое она дарила этому месту. Уилл вспоминает их общие вечера, её тихий голос, её попытки понять мир. Майк тоже вспоминает — это понятно по его окаменевшим плечам и застывшему взгляду. Майк отпускает руку Уилла. Они стоят в полумраке и переводят дыхание. Дождевая вода стекает с одежды, образуя лужи на полу. Майк рывком стягивает с себя насквозь промокшее худи и швыряет его в угол, прямо на пачки из-под вафель. На нём — тёмно-синяя футболка с рисунком черепа и потрескавшейся надписью Goonies never say die. Уилл думает о киновечере в подвале — кажется, это было вечность назад, — когда ребята только-только достали кассету с «Балбесами». Они сидели на диване перед телевизором, и Майк каждые пять минут ставил фильм на паузу, чтобы в десятый раз объяснить, почему Шон Эстин — самый крутой актёр своего поколения. Уилл суёт руку в карман джинсов. — Майк… Майк оборачивается. Уилл подходит ближе, заставляя старые половицы скрипеть под ногами, и протягивает раскрытую ладонь с двумя кулонами: — Давай их наденем. Пожалуйста. — Это тупо. — Я знаю. Просто… давай наденем. Майк берёт кулон с буквой W в обе руки, и Уилл наклоняет голову. Холодный металл касается шеи и заставляет Уилла вздрогнуть. Майк возится с крохотной застёжкой на затылке друга, задевая влажные волосы. Это длится вечность. Уилл слышит сбивчивое дыхание. Майк отстраняется и подставляет шею: — Теперь мне надень. Пальцы дрожат так сильно, что Уилл далеко не с первого раза справляется с кулоном. Взгляд невольно устремляется в губы Майка, затем — в глаза. Майк выше него, и у Уилла кружится голова. Оглушительный громовой раскат заставляет стены задребезжать, а ребят — отпрянуть друг от друга. Майк отворачивается и раскручивает крышку на бутылке воды с заправки. Пьёт он жадно, кадык на шее быстро ходит вверх-вниз. Почти опустошив бутылку, Майк грузно выдыхает и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Я голодный как волк, — хрипит он, стараясь вернуть голосу будничность. Майк идёт к закутку, некогда служившему кухней, его кроссовки оставляют мокрые следы на пыльных половицах. — Тут должно было что-то остаться… Хоппер всегда делал запасы, — бормочет Уилер, дёргая ручку холодильника. Дверца с противным скрипом распахивается, в нос ударяет противный запах затхлости и старого фреона. На нижней полке, среди обрывков пожелтевшей газеты, лежит дохлая, мумифицированная мышь, а рядом скромно ютится ржавая консервная банка. Майк брезгливо морщится и осторожно, двумя пальцами, выуживает жестянку из холодильника. — Ну, поздравляю, — горько усмехается он, вертя находку перед глазами. — Прощальный ужин у нас — рыбные консервы в масле. И судя по её состоянию, эта банка пережила падение Римской империи. — У нас нет открывалки, — тихо подмечает Уилл, подходя ближе и глядя на банку. — А ещё я сомневаюсь, что это… всё ещё съедобно. — Да блин, это же консервы. Они хранятся веками. А открыть-то — откроем, тут же наверняка есть какой-нибудь нож. Ножа нет, но Майк находит в шкафчике старые ножницы. Он прижимает жестянку к столешнице и вонзает тупое лезвие в податливый металл. Раздаётся противный скрежет. — Подержи, — просит он Уилла. — Скользит, зараза. Уилл обхватывает банку пальцами. Майк наваливается всем весом, его лицо краснеет от напряжения. — Давай же, долбаная… Крышка поддаётся с резким, чавкающим звуком, и в ту же секунду ножницы ломаются. Банка выскальзывает из рук Уилла и, перевернувшись в воздухе, с глухим шлепком приземляется ему на грудь. По светлой ткани футболки расползается огромное, бесформенное пятно. Мутная зловонная жижа вперемешку с кусками разложившейся рыбы стекает вниз, оставляя за собой следы жира. — Ой… — выдыхает Майк. — Блин, прости! Я не хотел… Господи, ну и запашок! Давай снимай, — Майк суетится, озираясь в поисках одежды на смену. — Мы её застираем… Хотя не, такое не застираешь… Уилл, морщась от отвращения, тянет футболку за края, пальцы скользят по жирному маслу. — На, надень мою, — Майк раздевается и протягивает Уиллу синюю футболку. — Она сырая, но хотя бы не воняет как дохлый кит. Полураздетые, они стоят друг напротив друга в полумраке хижины. Промозглый воздух кусает кожу, вызывает мурашки. Уилл берёт предложенную футболку и надевает её, не отрывая взгляда от торса Майка. Майк неловко обхватывает себя руками — то ли чтобы согреться, то ли чтобы прикрыться. Он не любит своё тело. Ему кажется, что оно угловатое: руки слишком длинные, слишком худые, ключицы — тонкие и острые, обтянутые кожей настолько бледной, что даже неглубокая царапина запылает на ней алым росчерком. Майк чувствует себя несуразным подростком, который вытянулся слишком быстро, так и не успев к этому привыкнуть. — Ну и дубак тут, — бормочет он, чувствуя, как жаркий румянец стыда прокатывается от уха до уха. — Прости. Зрелище не из приятных, я знаю. — Нет, ты красивый… — мягко произносит Уилл и зачем-то добавляет, — очень красивый. Майк замирает. — Что? — Я говорю, что ты красивый, — повторяет Уилл, и на последнем слове его голос чуть дрожит. Уши у Майка вспыхивают ещё сильнее, румянец ползёт по шее вниз, к ключицам. Он выглядит совершенно ошарашенным. — Я… я не это имел в виду! — выпаливает Уилл, запинаясь и отступая к столу. — В смысле… я хотел сказать, что ты… что ты… ну, нормально выглядишь. Обычно. То есть хорошо. Т-то есть… Забудь, ладно? Майк срывается с места и быстрым шагом направляется туда, где когда-то была комната Оди. — Переждём грозу здесь! — кричит он через стену. Уилл остаётся в кухонном закутке. Через несколько минут Майк возвращается, в руках у него кассетный магнитофон, а на плечах — старое покрывало. Оно настолько длинное, что каждый шаг поднимает облачка пыли, а сам парень походит на привидение-переростка. — Поищи свечи, — командует Майк, отодвигая занавеску в комнату Хоппера и с опаской туда заглядывая. — Не хочу сидеть в темноте. Уилл шарит по кухонным шкафчикам, натыкаясь на рыболовные крючки и старые чеки, пока не находит маленький огарок желтоватой свечи и коробок спичек. Когда он заходит в старую комнату шерифа и зажигает огонь, пространство слегка преображается. Дрожащий язык пламени выхватывает из мрака углы домика, превращая резкие чернильные тени в мягкие золотистые. Майк сидит на кровати, подтянув колени к подбородку, всё ещё завёрнутый в покрывало. — Тут только одна кассета, — бормочет он, щёлкая крышкой магнитофона. — Вроде это сборник, который Макс записала для Оди. Надеюсь, там не только кантри. Он нажимает на кнопку Play, механизм натужно скрипит и на секунду зажёвывает плёнку. Затем из хрипящего динамика льётся приглушённая, пропитанная помехами музыка — ожидаемо, какой-то медляк. Они сидят плечом к плечу, и молча слушают первые несколько песен. Уилл ощущает странное щекотание в носу. Раз, другой — и он начинает долго чихать. — Боже, Майк! — Байерс вытирает рот тыльной стороной ладони. — С этого покрывала столько пыли летит, что я скоро задохнусь. Ему лет сто, не меньше. И в нём, скорее всего, уже зародилась новая цивилизация. Майк ощетинивается и плотнее закутывается в свой кокон, из-под которого теперь торчат только его острые колени и лохматая макушка. — Ну извините, Ваше Величество! — ядовито отзывается он. — Пыль ему, видите ли, мешает. А то, что от тебя на всю хижину несёт тухлятиной, — это, типа, ничего? Я вот терплю и не возникаю! Так что, если тебе что-то не нравится, выход вон там… ну или просто пересядь куда-нибудь. Места полно. Уилл оскорблённо приоткрывает рот. — Придурок. Ты просто невыносимый придурок, Майк Уилер. Он решительно поднимается, демонстрируя крайнюю степень возмущения, и передвигается на другой край кровати. Майк только фыркает. Уилл обустраивает себе уголок. Он выуживает пару примятых подушек, которые, судя по виду, тоже помнили лучшие времена, и начинает яростно взбивать их, выплёскивая всё своё раздражение. Что-то маленькое с негромким стуком падает на пол и блестит в слабом свете свечи. Конфета. В яркой, почти вызывающей золотистой обёртке. — Это что… шоколадная? — Майк тянется за конфетой. — Так! — протестует Уилл. — Вообще-то, это я её нашёл! Она из моей подушки выпала! — Ага, ну, формально это подушка Хоппера, — парирует Майк, уже вовсю шурша фантиком. — А значит, это общественная собственность. Длинные пальцы освобождают от обёртки кусочек тёмного шоколада, на удивление сохранивший форму. Майк подносит его к носу, закрывает глаза и глубоко вдыхает аромат. — Пахнет… ну, терпимо. Вроде как фундуком. И старым шкафом чуть-чуть, — он открывает один глаз и смотрит на Уилла, который всё ещё дуется. — Это нечестно. Отдай. Уилл пробует отобрать конфету, но не успевает. Раздаётся негромкий хруст. Майк вытаскивает изо рта половину сладости — кусок неровный, с рваным краем, влажный от слюны, — и безо всякого смущения протягивает её Уиллу. — На, — говорит он, причмокивая конфетой. — Пополам разделим, так будет честно. Я, между прочим, жизнью рисковал, когда пробовал. Вдруг она с мышьяком была бы? Кусочек конфеты призывно поблёскивает на ладони Майка. Уилл, глядя на это, медленно сглатывает. — Чего завис? Бери, а то растает. Уилл осторожно, кончиками пальцев берёт кусочек и отправляет его в рот. Он не понимает, какая конфета на вкус. Он лишь знает, что шоколад тёплый и влажный. И эта влага, принадлежавшая Майку, теперь смешивается с его собственной. Уилл думает, что это — самый близкий контакт, который у них когда-либо был, самый интимный. Майк сидит рядом, беззаботно перекатывая конфету за щекой, а Уилл чувствует себя так, будто совершает какое-то святотатство. Он закрывает глаза и позволяет себе представить, что ощущает губы Майка на кончике языка. — Ну как? Живой? — Что? — Я спрашиваю: живой? Не отравился? Майк поднимается, похожий на гору замысловатой формы. Покрывало, наброшенное на плечи, волочится по полу, и парень придерживает его за края у подбородка, словно это королевская мантия. — Подвинься, — говорит он, глядя на Уилла сверху вниз. — Я тоже хочу лежать на подушках. Уилл приподнимается на локтях, скептически оглядывая закутанную фигуру перед собой. — Ты это одеяло пыльное убери сначала! Я серьёзно. Могу отдать тебе футболку обратно. Майк, ворча что-то о неблагодарных друзьях, сбрасывает покрывало (Уилл снова чихает) и начинает неуклюже пристраиваться рядом. — Двигайся, Байерс! — Да тут уже стена! Майк по-честному старается занять как можно меньше места, но ноги у него слишком длинные. Магнитофон издаёт булькающий хрип и затягивает: Oh, thinkin' about all our younger years… — О господи, — Майк закрывает лицо ладонями. — Только не Адамс! — Не ной! — Уилл толкает его в бок, чувствуя, как внутри шевелится какая-то дурацкая, весёлая злость. — Это отличная песня! — Ужасная песня! — Майк толкает в ответ, изворачиваясь всем телом. — Она девчачья! Они сцепляются, как в детстве. Уилл пытается сбросить Майка с кровати, но тот, вопреки своей худобе, оказывается жилистым и неожиданно проворным. Пыль снова взметается в воздух прозрачной тучей, когда Майк рывком укладывает Уилла на лопатки и садится сверху. Его колени плотно прижимают бёдра Уилла, а пальцы крепко смыкаются на запястьях. Майк тяжело дышит, его лицо близко, а растрёпанные волосы почти касаются лба Байерса. — Попался. Уилл смотрит Майку в глаза, и в животе разгорается густой, предательский жар. Это непохоже на обычное смущение — это какая-то другая, чистая, концентрированная реакция, ранее не знакомая Уиллу. Он чувствует, как возбуждение волной поднимается от бёдер, заставляя тело напрягаться. Майк, кажется, что-то замечает — он освобождает от своей хватки запястья Уилла и отстраняется, выпрямляясь. Но не слезает. Лёжа под ним, Уилл не в силах отвести взгляд. Свеча даёт последнюю вспышку перед тем, как окончательно истечь воском. Но Уилл успевает увидеть выступающие рёбра, вздымающиеся на рваном вдохе, успевает заметить край резинки трусов, вызывающе белеющий над поясом джинсов, и тонкую дорожку тёмных волос, уходящую вниз, за застёгнутую пуговицу. Так близко. Так по-настоящему. Уилл перемещает руки на бёдра Майка. Он не думает о том, что делает, он просто не может думать. Грубая джинсовая ткань под ладонями ощущается лишней. Майк вздрагивает и на секунду перестаёт дышать, но не отстраняется. Он смотрит на Уилла тёмными широко раскрытыми глазами. Уилл медленно ведёт ладони вверх, к обнажённому торсу, и каждый сантиметр этого пути отдаётся пульсацией в теле. Когда кончики пальцев касаются впалого живота, их встречает разгорячённая кожа. Майк издаёт тихий, едва слышный звук — не то стон, не то судорожный выдох — и подаётся чуть вперёд. Когда пальцы Уилла ложатся на ткань у ширинки, Майк вздрагивает, но не сопротивляется. Уилл возвращает ладони на бёдра Майка, а затем уводит их дальше, на задницу. Майк сокращает последние сантиметры и утыкается носом в шею Уилла, обжигая кожу дыханием. Его руки сминают синюю ткань футболки. Он прижимается к Уиллу всем своим весом, а тот притягивает его ещё ближе, гладя по спине. Уилл чувствует, как влажные губы Майка скользят по его шее. — Что ты делаешь? — он едва находит в себе силы произнести хоть что-то. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? — шепчет Майк, выдыхая последнее слово ему прямо в губы. Это непохоже на поцелуи из кино — аккуратные и выверенные. Это разрушительное столкновение. Наконец-то. Невольный стон Майка полон облегчения и муки одновременно. Руки опускаются на лицо Уилла, пальцы зарываются в волосы, удерживая его голову так, словно Майк боится, что тот отвернётся. Но Уилл не собирается этого делать. Он отвечает на поцелуй так же жадно, его язык ласкает язык Майка, и это окончательно выбивает их обоих из реальности. Всё вокруг перестаёт иметь значение. Остаются только горячие губы, шумное дыхание и то, как тела идеально вписываются в объятия друг друга. Майк на мгновение разрывает поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. Кулон с буквой M качается, мажет по ключице Уилла. Занавеска распахивается, и в комнату вторгается яркий свет фонаря. — Я же говорил, что они здесь! Улыбка Дастина сползает с его лица очень быстро. — Ой… — только и может выдавить он. — О боже. Паника накрывает Майка с головой. Он тут же вскакивает, хватает Хендерсона за плечи и выталкивает его из комнаты. Во дворе слышны голоса Джойс и Хоппера. Как только занавеска снова отсекает комнату от основной части хижины, Уилл тоже спешно слезает с кровати. — Нам надо… мне надо бежать, — Байерс задыхается от страха. Он бросается к окну, но Майк реагирует быстрее и преграждает ему путь. — Нет, Уилл, стой! Не уходи. — Я не… не знаю, как так получилось! Боже, я не хотел! Я… — Всё нормально! — Майк ступает вперёд. — Посмотри на меня. Всё нормально! Всё хорошо, слышишь? Я хотел. Я что-нибудь придумаю. Я поговорю с Дастином. Найду способ всё исправить! — Зачем? — Уилл всхлипывает, закрывая лицо руками. — Ты забыл? Я уезжаю через несколько часов! Майк обнимает его. — Я приеду. Слышишь? Я заставлю родителей привезти меня в Нью-Йорк. В следующие выходные, на Рождество, когда угодно! Утром я приду тебя провожать, мы поговорим. Просто дождись, хорошо? Я приду, обещаю. — Уилл! Ты здесь? — кричит Джойс. — Обещаю! Плечи Уилла расслабляются. Он плачет, утыкаясь Майку в плечо: — Хорошо. Я дождусь. Но Майк не приехал.