Скажи это. Или нет.

Нью-Йорк, 16 ноября 1993 года

Ноябрьский вторник приветствует Майка колючим ветром и серым маревом, которое, кажется, пропитывает Нью-Йорк насквозь. Погода окончательно испортилась: ледяная изморозь сменилась затяжным дождем, превращающим тротуары в зеркальные ловушки. Но Майку всё равно: у него отличное настроение. И это почти странно — идти по холодному, промокшему городу, который ты так ненавидел ещё несколько месяцев назад, и вдруг ловить себя на ощущении лёгкости — почти детского, нелепого восторга. Уиллу стало лучше. Лихорадка, изматывавшая его тело последние дни, наконец отступила. Температура спала, и только голос всё ещё не возвращался — хриплый, едва слышный, словно застрявший где-то между лёгкими и ртом. Несмотря на этот досадный факт, Майк рад, что именно он был рядом, приносил воду, заставлял пить таблетки, рад, что хоть чем-то смог помочь — наконец-то помочь, а не навредить. Но если быть честным, главная причина хорошего расположения духа — это последние три ночи. Три ночи, в которых они засыпали рядом. Они не говорили об этом. Утром всё выглядело так, будто ничего не происходило: Майк вставал первым, ставил чайник, заваривал кофе, Уилл молча шёл в ванную, полоскал горло, потом они сидели за столом — тихо, никаких взглядов, никаких вопросов, никаких объяснений. Но Майк знает правду: каждую ночь всё начиналось одинаково. Сначала между ними оставалось расстояние — как граница, которую никто не решается пересечь, а потом она исчезала. И это всегда делал Уилл, именно он первым придвигался ближе, он сокращал дистанцию: порой просто касался плечом, в другой раз — закидывал руку Майку на грудь, но больше всего Майк любил, когда Уилл утыкался носом в его шею — в этом было что-то доверительное. И каждый раз Майк замирал. Он поклялся себе, что не перейдёт черту, что не испортит всё ещё раз, не позволит себе взять больше, чем ему дают. Он чувствовал себя гостем в жизни Уилла, которого впустили не потому что хотели, а потому что не смогли отказать. Так что он лежал неподвижно, дыша тихо-тихо, когда Уилл во сне прижимался к нему — не двигался, а если отвечал — то лишь аккуратным прикосновением к руке или почти невесомым объятием. Сердце и тело сходили с ума, но Майк не позволял себе даже самой маленькой слабости. И это было почти невыносимо: ему хотелось снова переплести их пальцы, провести рукой по волосам Уилла, ответить на это полусонное, доверчивое объятие всей нежностью, на которую только был способен. Но он не делал ничего, только оставался рядом, согревал, запоминал эти ощущения. Майк никогда раньше ни с кем не засыпал, не так — в одной постели, на расстоянии дыхания, чувствуя чужое тепло настолько близко, что оно становится неотличимым от собственного. Он понимает, что в этом нет ничего особенного. Люди делают так постоянно: женятся, ложатся рядом, засыпают плечом к плечу, живут вместе годами — десятилетиями, стареют. Это самая обычная вещь в мире и, может быть, именно поэтому никто об этом не говорит. Никто не объясняет, насколько это… удивительно, насколько это на самом деле потрясающе. Все говорят о сексе, как о чём-то важном, почти обязательном, но никто не рассуждает о том, каково просто лежать рядом с кем-то в темноте, чувствовать его тело, слышать, как он дышит, знать, что он не уйдёт, по крайней мере — не сейчас. Майк лежал, глядя в темноту, и не мог отделаться от мысли, что это — самое странное открытие в его жизни, самое простое и самое невозможное одновременно. Каждый раз, когда он чувствовал, как Уилл во сне придвигается ближе, как тёплая тяжесть его руки ложится на грудь, Майк замирал, будто боялся спугнуть момент. Он слушал, как Уилл дышит: сначала — неровно, с остатками болезни, потом — глубже, спокойнее, и в какой-то момент этот ритм дыхания начинал совпадать с его собственным. Тогда в комнате становилось совсем тихо, и Майк понимал: он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько… на месте. Не счастливым — он бы не решился назвать это так, но… правильным, как будто именно так всё и должно было быть. … Когда Майк толкает тяжелую дверь общежития, он внутренне подбирается, ожидая шёпота за спиной и осуждающих взглядов, но стоит ему сделать несколько шагов по вестибюлю, как он чувствует — что-то изменилось. Группа студентов у доски объявлений притихает, когда он проходит мимо, но в их глазах нет насмешки. Наоборот, Майк ловит на себе взгляд парня со второго курса — тот кивает ему, серьезно и уважительно. Девушка из литературного кружка, которая раньше при виде Майка всегда утыкалась в книгу, теперь смотрит на него с нескрываемой печалью и чем-то похожим на благоговение. Майк замедляет шаг. Почему весь этот огромный, шумный улей общежития вдруг присмирел перед ним? Он ничего не понимает. И вдруг догадка, абсурдная и пугающая, прошивает сознание. Майк резко разворачивается, едва не сбив с ног первокурсника, и выбегает обратно на улицу. Дождь мгновенно окропляет его лицо холодными каплями, но он не обращает внимания, почти бегом бросаясь к первому попавшемуся газетному киоску на углу. Тяжело дыша, он вцепляется пальцами в стопку прессы, и его взгляд сразу натыкается на заголовок вчерашней газеты:

ПОЧЕМУ МЫ ДОЛЖНЫ ИЗВИНИТЬСЯ ПЕРЕД МАЙКЛОМ УИЛЛЕРОМ?

Нью-Йорк, столь скорый на расправу и общественное порицание, кажется, задолжал извинения одному человеку. Помните недавний инцидент в баре, ставший притчей во языцех? Да, мы тоже писали об этом, но правда, вскрывшаяся на этой неделе, заставляет нас умолкнуть. Тот злополучный вечер, который многие поспешили назвать «пьяным дебошем», на самом деле был трагической годовщиной, днём памяти о невесте, которую Майкл Уиллер любил больше жизни и которая погибла в 1987 году во время ужасающего химического взрыва в Хоукинсе, Индиана. Алкоголь... Мы привыкли клеймить его. Но давайте будем честны: для творческого человека, для тонко чувствующего интеллектуала — это не порок, а скорее причуда, своеобразная форма анестезии, к которой прибегали величайшие умы человечества — от Керуака до Фолкнера. Это не слабость воли, а тяжелая ноша таланта, вынужденного справляться с призраками прошлого в одиночку. Майк Уиллер не просто выпивал, он оплакивал. И если цена за такую эмоциональную искренность —  одна разбитая губа в баре в день скорби, то Нью-Йорку стоит быть терпимее. Нам нужно вернуть профессора в аудиторию, а не судить его за то, что он чувствует глубже, чем все мы вместе взятые… Майк не дочитывает. Невеста? Какого хрена? Он запрыгивает в подошедший автобус. В салоне душно и пахнет мокрыми зонтами. Майк садится у окна, невидящим взглядом смотрит на размытый город. Весь путь до Мэдисон-авеню он сжимает кулаки. Когда Майк врывается в здание издательства, он даже не здоровается с охранником. Артур сидит в глубоком кожаном кресле, изучая какие-то отчёты. Увидев Майка, он сияет, его лицо буквально лучится самодовольством. — Дружище! — агент вскакивает, раскинув руки для объятия. — Ты хоть представляешь, что творится? Телефоны обрывают. Все волнуются, ищут тебя! Мы уже думали, ты совсем ушёл в запой или, чего доброго, решил уехать обратно в свой Хоукинс. Но это нам на руку, это только подчёркивает… — Ты не имел права. Артур осекается, его улыбка слетает с лица. — О чем ты? Я спас твою задницу, Майк. Если бы не эта статья, ты бы уже паковал чемоданы обратно в Индиану — Ты правда использовал её смерть, чтобы оправдать мою выпивку? Одну-единственную выпивку, о которой и так все бы забыли через неделю? Артур уже не скрывает раздражения. — Я превратил твой позор в рекламный ход. Теперь твоя будущая книга разойдется тиражом, о котором ты и мечтать не смел. Это бизнес, Майк! Если ты добавишь в сюжет линию о судьбе этой девочки или хотя бы намекнешь, а читатели сами додумают… — Это моя жизнь, — шипит Майк, ударяя ладонью по столу, и вычурная чернильница подскакивает. — Моя жизнь, а не твой сраный тираж. Не будет никакой новой книги. Он тяжело дышит. Артур откидывается на спинку кресла, и на его лице проступает выражение снисходительного превосходства. — Остынь. «Твоя жизнь»? — мужчина усмехается. — Твоя жизнь была на дне бутылки в дешёвом баре. Твоя жизнь — это позорное отстранение, которое обсуждал каждый второй первокурсник. — Ты не понимаешь. Ты не просто заказал статью. Ты выпотрошил меня. Просто… вытащил это наружу. Всё. Хоукинс, взрыв, Оди... Это не материал для твоих колонок… Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Пора разорвать этот контракт. Артур перестаёт улыбаться. Он медленно достёт из нагрудного кармана платок, протирает очки и снова надевает их, прищурившись. — Разорвать контракт? — переспрашивает он. — Майк, посмотри на себя. Единственное, что отделяет тебя от полной нищеты — это моё терпение. Ты хоть представляешь, сколько нулей в твоей неустойке? Он подходит вплотную, тыча пальцем в грудь Майка, прямо туда, где под слоями одежды скрывается цепочка с буквой W, и мысль о ней придает Майку уверенности. — Если ты уйдешь сейчас, я выжму из тебя всё до последнего цента. Твоя жизнь в Нью-Йорке? Забудь. Твоя возможность преподавать? Я сделаю так, что даже в начальной школе Хоукинса тебя не возьмут мыть полы. Ты принадлежишь издательству, Майк. И после этой статьи — ты стоишь в десять раз больше, чем вчера. — В Хоукинсе давно нет школы, — выплёвывает Майк, хотя внутри всё холодеет. — Ты не сможешь заставить меня писать. — О, ещё как смогу, — Артур снова оскаливается. — Ты напишешь эту книгу. И в ней будет каждая деталь, о которой я попрошу. Публика жаждет крови и слез, и ты им их дашь. Мужчина возвращается в своё кресло. — Иди домой, Уиллер. Проспись. Майк стоит, сжимая кулаки. Он ненавидит Артура, ненавидит статью и, больше всего, ненавидит свою зависимость от этого лощеного подонка. Он выходит из кабинета, не сказав ни слова.

***

Сообщение о возобновлении занятий ждёт своего адресата в общежитии ещё с вечера понедельника: сухой официальный бланк с печатью деканата, где между строк читается вынужденное смирение перед общественным мнением. На обратной стороне приписка: «Профессор Уиллер, мы ожидаем от вас более активного участия в жизни университета. Ваше присутствие на мероприятиях и вовлеченность в академическое сообщество больше не обсуждаются». Ага. Удачи с этим. Майк стоит за кафедрой, чувствуя на себе сотни глаз. Аудитория, как и раньше, забита до отказа. Он продолжает говорить о «Морисе», рассказывая о письме как о способе умирать и воскресать в слове, его взгляд то и дело соскальзывает на привычное место в первом ряду. Уилла все ещё нет. Снова. Пустота на его месте колет Майка под ребрами. Зато прямо перед ним сидит Джулс. Она смотрит на него серьёзно, без того экзальтированного сочувствия, которым его окатывают остальные студенты. В её взгляде — просто поддержка, и Майк чувствует, как в груди разливается тепло. Когда звенит звонок, и аудитория начинает неохотно пустеть, Джулс не спешит уходить. Она дожидается, пока последний студент исчезает за дверью, и медленно подходит к кафедре. — Профессор Уиллер, — тихо начинает она, поправляя сумку на плече. — Я… я хотела поблагодарить вас. За Уилла. Майк отвлекается от своих записей. Вместо того чтобы ответить формальностью, он делает шаг вперед. Не произнеся ни слова, он просто молча обнимает девушку, притягивая её к себе. Джулс на секунду замирает от неожиданности, но не отстраняется. Майк медленно гладит её по голове, чувствуя мягкость её волос. Он знает, каково это — терять близких, знает, как жжёт в груди пустота. В такие моменты любые слова — лишние. — Знаете, вы хороший человек, — говорит Джулс, когда они отстраняются друг от друга. Она грустно улыбается, глядя на свои руки. — Мне правда жаль, что декан зол на нас. Мы ведь почти одного возраста. Мы могли бы просто общаться, быть друзьями... Но я понимаю, что это запрещено. — Знаешь, что? — Майк резко захлопывает папку с бумагами. — К черту запреты. Я смертельно устал от того, что все вокруг решают, с кем мне говорить и где мне быть. Пойдём обедать. Прямо сейчас. В университетскую столовую, на виду у всех. Пусть смотрят, если им так хочется. Мне абсолютно плевать. Джулс удивленно вскидывает брови, но через секунду на её лице расцветает широкая, искренняя улыбка. — В столовую? Под прицел всех сплетников кампуса? — она хмыкает и кивает. — Что ж, это безрассудный поступок, и мне это нравится. Идёмте. Они сидят за обшарпанным пластиковым столом. Майк механически ковыряет вилкой безвкусную запеканку, а перед Джулс стоит нетронутый салат и стакан яблочного сока. Аппетита нет ни у кого. — Я всё время возвращаюсь в день похорон, — тихо произносит девушка, глядя в окно на пустой внутренний двор. — Это было так странно. Столько людей, и все говорят какие-то правильные слова, а ты стоишь и чувствуешь, как внутри всё выжжено. Кажется, что это несправедливо — мир продолжает вращаться, кто-то смеется, кто-то ест этот ужасный обед, а папы больше нет. Она замолкает, её пальцы нервно сжимают край салфетки. Майк тоже молчит, просто слушает. Он знает этот привкус скорби во рту. Внезапно Джулс спохватывается. Её щеки трогает легкий румянец смущения. — Боже, простите. Я пришла поблагодарить вас, а в итоге просто... Как вы, Майкл? После всего этого... после статьи? Майк откладывает вилку, понимая, что больше не может играть в недомолвки. — Скажи мне честно, — он понижает голос, подавшись вперед. — Что ты знаешь о нас? Обо мне и Уилле? Джулс вздыхает: — Всё, наверное. Про ваше детство, про ваши ссоры, про то, как вы теряли друг друга и снова находили. Знаю про ту картину, которую он рисовал для вас, и про то, почему он так долго не мог смотреть вам в глаза здесь, в Нью-Йорке. Уилл рассказал мне о хижине. О том, как вы обещали прийти и не пришли. Она делает паузу и добавляет чуть тише: — Единственное, что остаётся для меня непонятным — это то, что случилось с ним в лесу в восемьдесят третьем. Все эти разговоры о «лаборатории», о каких-то экспериментах и его болезни... Уилл замыкается, когда речь заходит о подробностях. Я знаю, что там было что-то страшное, что-то, что изменило его навсегда и сплотило Вас двоих ещё сильнее. Майк мысленно делает в голове пометку о том, что Джулс не в курсе про Изнанку. — Значит, ты знаешь, что я его подвел, — констатирует Майк. — Да, — кивает блондинка. — Но я читала книгу, а также видела, как вы смотрите на него на лекциях. Я слушала, о чем вы пытались сказать Уиллу все эти два месяца. У вас, наверное, есть своя версия истории. — Нет никакой версии, — отрезает Майк, отодвигая тарелку с недоеденным обедом. Его голос звучит глухо. — Я действительно его предал. Джулс молчит, внимательно изучая его лицо. — Знаете, что я думаю, Майкл? — она вдруг улыбается, и в этой улыбке нет ни капли осуждения. — Вы слишком застряли в прошлом. И не видите, что происходит сейчас. ... Они выходят из столовой вместе. — Завтра суббота, — говорит Джулс, когда они приближаются к развилке у библиотеки. — Может быть, вам стоит зайти к нам в гости? Майк останавливается. Мысль о встрече с Уиллом вне стен университета пугает и манит одновременно. — Нет. Спасибо, но... не сейчас. Уилл все ещё болеет. Ему нужно время, чтобы окончательно прийти в себя. И я хочу, чтобы он решил, чего хочет, на свежую голову, а не под влиянием благодарности за чай и таблетки. К тому же есть еще кое-что. Дневник. Майк криво усмехается. Он знает: если Уилл откроет этот дневник — а он его рано или поздно откроет, за этим последует взрыв. Уилл разозлится. — Я не хочу навязываться, пока он не готов к этому разговору, — добавляет Майк. — Пусть суббота будет только вашей. Я и так слишком много места занял в его пространстве за последнюю неделю. Джулс понимающе кивает. Она не настаивает, лишь касается его плеча на прощание, а потом машет ему рукой и скрывается в дверях библиотеки.

Четверг, 25 ноября 1993 года

Двадцать пятое ноября в Нью-Йорке выдаётся пронзительно-холодным и каким-то оглушительно пустым. День благодарения — праздник, который должен пахнуть индейкой, домом и уютом, для Майка превращается в затяжной приступ меланхолии. Город замер: университетские корпуса опустели, лекции отменены до конца недели, и это вынужденное безделье давит. Майк сидит на подоконнике в своей комнате общежития, глядя на редкие машины внизу. Ему ехать некуда. Семья Уиллеров, когда-то казавшаяся незыблемым оплотом пригородной скуки, рассыпалась окончательно. Родители развелись — громко, некрасиво, с разделом имущества, который стёр остатки тепла из их дома в Хоукинсе. С отцом Майк не разговаривал уже вечность; тот так и остался в своем кресле перед телевизором, только теперь в другой, пустой квартире. Мама с Холли переехали в Милуоки. Майк отчаянно скучал по ним — по мягкому голосу Карен и повзрослевшей сестре, но в последние недели пресса, воодушевленная статьей в «Gazette», вгрызлась в его биографию с энтузиазмом стервятников. Журналисты раскопали всё: от деталей развода родителей до его школьных оценок. Ему было невыносимо стыдно перед мамой за то, что их семейное грязное белье теперь полощется на страницах таблоидов. Он перестал ей звонить. Но острее всего болит другое. Уилл. Майк не видел его целую вечность — по крайней мере, так кажется его воспалённому разуму. В прошлую пятницу Уилл, скорее всего, всё еще восстанавливался, и поэтому не пришел на лекцию, а та, что должна была быть завтра, отменена из-за праздников. Теперь придётся ждать ещё одну неделю. Майк прокручивает в голове те ночи, когда Уилл обнимал его, и это воспоминание — единственное, что согревает сегодня. Уехал ли он? Байерсы всегда держались друг за друга, особенно в такие дни. Представить Уилла за праздничным столом, в окружении любви и тепла, было одновременно радостно и невыносимо больно. Майк вздыхает, прижавшись лбом к холодному стеклу. Пятница, суббота, воскресенье — впереди еще три дня тишины. Три дня, чтобы окончательно сойти с ума от одиночества. Записка проскальзывает на коврик под дверью — обычный клочок бумаги, вырванный из скетчбука, но для Майка этот листок превращается в самый ценный артефакт в мире. Он перечитывает один раз, второй, третий. Бар «Boutros», Атлантик-Авеню, 185. 21:00. Уилл. Первая эмоция — шок, граничащий с паникой. Сердце пускается вскачь, ударяя в рёбра с такой силой, что у Майка перехватывает дыхание. Он не верит своим глазам. Уилл зовёт его. В бар. Вечером. В День благодарения. Это свидание? За шоком приходит радость, а следом — липкий страх. Означает ли это примирение? Или Уилл прочитал дневник и теперь хочет поставить точку в их истории, глядя Майку в глаза в шумном месте, где не будет места для сцен? Майк смотрит на часы — начало шестого — и начинает собираться с лихорадочной тщательностью, несвойственной ему последние годы. Он стоит под душем дольше обычного, тщательно бреется, стараясь не порезать дрожащими руками подбородок. Он перерывает весь свой шкаф: старый растянутый свитер летит в угол, пиджак кажется слишком официальным, куртка — слишком повседневной. В итоге он выбирает темно-синий джемпер, джинсы и пальто, которое, по его мнению, выглядит достаточно пристойно. Майк проверяет записку еще раз, словно боится, что буквы исчезнут. Адрес бара в Бруклине ему не знаком, он понятия не имеет, что это за место, но готов ехать хоть на край света. Дождь на улице сменяется лёгким снегом, который мгновенно тает на асфальте. Майк почти бежит к метро. Когда Майк толкает тяжелую дверь «Boutros», его взгляд мечется по полумраку, пока не цепляется за ослепительно белое пятно в дальнем углу. Уилл. Он сидит у стены, и на нем та самая белая рубашка, в которой он впервые вошел в аудиторию два месяца назад. Майк делает шаг вперед и... замирает. Земля уходит у него из-под ног. Рядом с Уиллом, за длинным деревянным столом, сидят те, кого Майк не рассчитывал здесь увидеть. Нэнси — с краю, справа от нее расположился Джонатан, который за эти годы стал выглядеть заметно старше и суровее. Чуть дальше, почти вскакивая с места, ёрзает Дастин: он отрастил кудри, которые теперь забавно выбиваются из-под банданы, и на нем яркая ветровка, совершенно не подходящая к мрачной эстетике бара. Макс сидит вполоборота, откинувшись на спинку стула; она в объемном свитере, скрывающем ее хрупкую фигуру, а рыжие волосы огненным пятном выделяются на фоне темной стены. Все они, очевидно, проделали этот путь в праздник, оставив свои дома, чтобы оказаться здесь, в Нью-Йорке. Майка обдаёт жаром стыда. Прошлое, от которого он бежал столько лет, настигает его в один случайный вечер. Паника, холодная и острая, перекрывает горло, и Майк, не произнеся ни слова, резко разворачивается и бросается к выходу. Он вылетает на улицу, в спасительную тьму переулка. — Остановись! Майк не успевает добежать до угла. Его хватают за плечо и с силой разворачивают. — Не смей! — кричит Уилл, перекрывая шум воды, стекающей по водосточным трубам. — Хватит! Хватит бегать! Сколько можно?! Майк поднимает на него безумный взгляд. Его зубы стучат, плечи судорожно дергаются. — Я не... я не могу, — хрипит он Уилл видит, как Майка колотит, и гнев в его глазах сменяется на что-то другое. Он делает два шага, сокращая дистанцию, и хватает Майка за плечи, заставляя того выпрямиться. — Успокойся. Посмотри на меня, — приказывает Уилл. — Там, за дверью, сидят люди, которые проехали через полстраны ради тебя. Мы все здесь, чтобы помочь тебе, идиот. Никто не будет осуждать тебя. Дождь стекает по их лицам. — Перестань прятаться, — шепчет Уилл. — Пожалуйста, Майк... перестань и вернись к ним. Ради меня. Майк стонет, притягивая Уилла ближе и зарываясь лицом в сгиб его шеи. — Я боюсь. Я так чертовски боюсь. — Не нужно, — Уилл гладит его по мокрым волосам, точно так же, как Майк гладил Джулс в аудитории полторы недели назад. Они некоторое время стоят в тени грязного переулка, и Майк чувствует, как дрожь постепенно утихает, сменяясь усталостью. Уилл отстраняется лишь на дюйм, ровно настолько, чтобы заглянуть Майку в глаза. Его белая рубашка теперь насквозь мокрая и липнет к телу, но он, кажется, этого не замечает. — Дыши, Майк. Просто дыши. Мы сейчас зайдем туда. Вместе. Ты не должен ничего изображать. Просто будь моим другом. Майк кивает, вытирая лицо ладонью. Уилл берёт его за руку — крепко, переплетая пальцы так, что Майк чувствует каждый изгиб его ладони. Они подходят к двери. Майк на секунду замедляется, но Уилл сжимает его пальцы чуть сильнее, передавая свою уверенность. Нэнси поднимает голову первой. Она видит их, промокших до нитки, но держащихся за руки. В её взгляде мелькает облегчение. Дастин перестает нервно крутить в руках салфетку и шумно выдыхает, а Джонатан медленно ставит стакан на стол, внимательно изучая Майка. Майк медленно, почти через силу, разжимает пальцы, выпуская руку Уилла. Не говоря ни слова, он подходит к массивной деревянной стойке. Бармен, протиравший стакан, вопросительно поднимает бровь. — Двойной виски. Без льда. Майк опирается локтями о стойку и опускает голову, глядя на свои дрожащие руки. Он слышит, как за его спиной Дастин что-то тихо спрашивает, и как Уилл едва слышно отвечает: «Дай ему минуту». Бармен ставит перед ним тяжелый стакан. Майк обхватывает его пальцами и делает первый глоток. Заказывает еще одну порцию и только потом подходит к столу и опускается на стул. Дастин первым нарушает тишину, пододвигая Майку свою нетронутую порцию ливанского хлеба. — Ты выглядишь как чёртов утопленник. Нэнси дотягивается через стол и накрывает свободную руку Майка своей. — Я закажу тебе кофе, — тихо говорит она. — Горячего. Тебе нужно согреться. Нам... нам многое нужно обсудить. Начиная с того, как мы собираемся заткнуть газетчиков, и заканчивая тем, что мы наконец-то собрались вместе. Майку невыносимо стыдно перед Джонатаном и Дастином. Всё это время он поддерживал связь только с Нэнси и Макс — первая не задавала слишком много вопросов, а вторая знала очень многое, порой и вовсе понимая всё без слов. С остальными он не обсуждал ни свою будущую книгу, ни то, что на самом деле произошло между ним и Уиллом в ту ночь. Но вот Майк смотрит в их серьёзные лица и понимает: они знают всё. Каждую постыдную деталь. Макс пододвигается к нему и, проигнорировав мокрую одежду, крепко обнимает. — Всё будет хорошо, — шепчет она ему на ухо. — Ты справишься с этим. Майк благодарно кивает. — Спасибо, — он смотрит по сторонам. — А Лукас? Лукас приедет? — Нет, — подаёт голос Дастин, и в его тоне мелькает раздражение. — Он отказался. Сказал, что если Макс здесь, то ему в Нью-Йорке делать нечего. Ну вы же знаете... Майк снова наклоняется к девушке, понизив голос до едва различимого шепота: — А он... он приехал с тобой? — Майк не решается произнести имя вслух. — Он здесь, в городе? Макс едва заметно кивает. — Да, не могла же я бросить его одного в День благодарения. Но он остался в отеле. Не хочет нагнетать. И, Майк, — Макс строго смотрит прямо в глаза, — не смей говорить об этом остальным. Они не знают. — О чем это вы там секретничаете? — Дастин подозрительно прищуривается, переводя взгляд с Майка на Макс. — Майк, только не говори мне, что ты общался с Макс всё это время? Потому что со стороны это выглядит именно так. Майк виновато опускает голову и допивает виски. — Да, Дастин. Она часто приезжала ко мне. Мы... мы много разговаривали. На лице Хендерсона отражается такая неприкрытая, детская обида, что Майку хочется провалиться сквозь землю. — Серьезно? — Дастин всплескивает руками. — Значит, для Макс ты был доступен, а меня избегал как чумного? Это... это чертовски обидно. Я думал, мы друзья. Майк машет бармену и показывает пустой стакан. — Да заткнись ты, Дастин! — голос Макс резкий и звонкий. — Хватит строить из себя главную жертву. Ты хоть на секунду задумывался, как он себя чувствует? Дастин открывает рот, чтобы возразить, но Макс не даёт ему вставить ни слова. — Он боялся, идиот! Он жил, как мог. И если для этого ему нужно было прятаться от твоих звонков, значит, так было нужно. Он не обязан был быть сильным для всех нас, оставаясь в Хоукинсе, пока мы разъезжались по своим колледжам и строили новые жизни. — Ладно... ладно, — бормочет Хендерсон, шмыгнув носом. — Просто... мне тебя не хватало, Майк. Очень. Даже если ты вёл себя как придурок. — Прости, Дастин, — тихо говорит Майк, отпивая алкоголь. — Я... я исправлюсь. Обещаю. — О, так ты, оказывается, умеешь извиняться. — Эй, — Джонатан предостерегающе кладет руку на плечо брата, глядя на него с укором. — Не надо. — Что?! — взрывается Уилл. — Я вообще не хотел здесь быть! Вы буквально притащили меня! Майку больно. Он чувствует, как легкие сдавливает невидимый обруч, не давая вздохнуть. — Но ты написал записку, это твой почерк. — Они попросили. Иначе бы ты попросту не пришёл. Майку хочется плакать. — Но на улице… Слова, что ты говорил… Голос Уилла немного смягчается, но он все ещё эмоционален: — Потому что я хочу тебе добра, Майк! Чтобы ты снова обрел друзей, чтобы перестал топить себя в грязи и начал жить нормальной жизнью! Но это не значит, что я простил тебя за то, как ты поступил. Майк одним глотком добивает виски. Пустой стакан со стуком опускается на стойку. — Мы можем поговорить наедине? Пожалуйста. — А что это изменит? — горько улыбается Уилл. — Ты жил у меня несколько дней. Несколько дней, двадцать четыре часа в сутки, и сколько разговоров у нас было? — У тебя не было голоса! — Да, но у тебя был! — Майк слышит боль в словах Уилла, он видит это в его глазах. И это неправильно, чертовски неправильно, эти невероятные, добрые, чистые глаза не должны наполняться болью. — Кажется, я слегка опьянел, — говорит Майк самому себе, но Уилл фыркает: — Продолжай в том же духе, это ведь твое новое чудесное хобби! Напиваться и страдать — так в духе «гениальных писателей», о которых пишут в газетах, а ведь ты именно такой, да? Майк отодвигает стакан. — Я больше не буду, — говорит он тихо, но так твердо. — Ни грамма больше. Никогда. Если это то, чего ты хочешь. Уилл не верит. Он снова улыбается той своей новой, насмешливой улыбкой, которая совсем — абсолютно — ему не идет. Она кажется чужой на его лице. — Я не буду, — повторяяет Майк и добавляет: — Обещаю. — Ну... — Уилл решительно поднимается со стула, поправляя воротник своей  рубашки. — Как мы все знаем, твои обещания и гроша ломаного не стоят. — Он разворачивается и уходит к барной стойке — спокойно, размеренно, словно это не он только что вонзил нож в самое сердце Майка и провернул его дважды. Нэнси подается вперед. Её лицо сосредоточено. — Мы пришли поддержать тебя, но нам нужно понять, что происходит, — в её голосе слышится тревога. — Все эти подробности о разводе родителей, о Хоукинсе... это переходит все границы. Почему в газетах так много грязи, Майк? Твой литературный агент... почему Артур ничего с этим не делает? Майк нехотя поднимает голову, но смотрит не на сестру. Его взгляд соскальзывает к бару. Он видит Уилла спиной к себе; тот стоит, опершись локтями о деревянную стойку, и Майк ловит себя на мысли, что готов отдать всё, чтобы Уилл просто обернулся. — Артур... — Майк сглатывает. — Артур считает, что это «продающая история». Ему плевать на грязь, Нэнси. Чем больше скандала, тем выше тираж будущей книги. Он не то что не останавливает их — я уверен: именно он подкармливает репортёров деталями. — Это безумие, — Дастин возмущенно хлопает ладонью по столу. — Он же уничтожает твою жизнь! — Он считает, что спасает меня, — Майк грустно усмехается, продолжая следить за Уиллом. Он замечает, как тот делает заказ, но Майку не видно, что именно ему наливают. — Но есть же контракт, — не отступает Нэнси, её глаза сужаются. — Ты можешь подать в суд за разглашение личной информации. Почему ты позволяешь ему так обращаться с именем нашей семьи? И с именем Оди? Майк удивляется. Он совсем не думал об этом. — Правда? Я могу подать на него в суд? Он… он шантажирует меня, Нэнси. Неустойка в контракте такая, что мне придётся продать почку, чтобы расплатиться. А если я уйду сейчас, он добьёт мою репутацию окончательно. Он прямо сказал: я либо пишу то, что он хочет, либо для меня всё кончено. Майк снова переводит взгляд на Уилла. Ему хочется кричать, оправдываться, сказать, что он запутался. — И ты поддашься? — Джонатан, до этого хранивший молчание, смотрит на Майка в упор. — Я... я не знаю, что делать, — Майк опускает плечи, чувствуя себя абсолютно ничтожным. Он снова ищет глазами Уилла, который медленно поворачивается со стаканом в руке. На секунду их взгляды пересекаются, и Майк сжимает кулаки под столом. Ему стыдно за свою слабость, стыдно за то, что сестра вынуждена разгребать его проблемы, но больше всего ему больно от того, что Уилл больше в него не верит. Майк вспоминает день, когда подписывал контракт в офисе Артура. Он тогда был на таком моральном дне, что готов был подписать договор с самим дьяволом. Он даже не читал его толком. Листал страницы, кивал на слова о «стандартных пунктах» и «защите интересов автора», а в голове шумело от озвученной суммы денег. Он даже не знает, в чем именно нарушит договор, если откажется писать. Он ничего в этом не смыслит. И кроме всего прочего — деньги. У него нет сбережений. Нет ничего. Адвокат в Нью-Йорке стоит целое состояние, — Майк снова смотрит на Уилла, подмечая, что тот вливает в себя уже четвёртый стакан. — Артур наймёт целую армию акул в дорогих костюмах, которые раздавят его в первый же день. Ему хочется сказать об этом Нэнси, признаться в своей полной финансовой и юридической беспомощности, но Майк никогда не был хорош в откровенных разговорах. — Нэнси, идея с судом... она отличная, — наконец выдавливает он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я.. я полный ноль в этом. Я не читал контракт, я подписал его почти вслепую. И у меня нет денег на адвоката. Совсем нет. Майк замолкает, чувствуя себя таким уязвимым под взглядами друзей. Он снова смотрит в сторону бара. — Майк, — голос Нэнси заставляет его отвести взгляд от Уилла. — Ты забываешь, кто я такая. Я годами выбивала информацию из чиновников и разгребала юридический мусор в редакциях. Я не юрист, но я знаю, как они работают. —  Артур съест нас на завтрак. — Пусть попробует, — подает голос Джонатан. — У меня тоже есть знакомые в прессе. Мы перевернем эту игру в твою пользу. Майк слушает их, и внутри него слабая искра надежды борется с привычным страхом. — Все равно это стоит огромных денег… — Мы — это твои деньги, — Макс указывает на Дастина, Нэнси и Джонатана. — Мы — твои адвокаты. Если нужно будет, мы найдем лучшего юриста в этом городе, даже если нам придется заложить всё, что у нас есть. Но ты должен пообещать одну вещь. Майк настораживается? — Какую? — Что ты перестанешь сдаваться, перестанешь пить и жалеть себя. Если мы ввяжемся в эту войну, ты должен стоять до конца. Майк хочет сказать, что ему это не нужно, что он не хочет быть ничьей обузой, что он ни о чём их не просит. Но он смотрит на спину Уилла и произносит: — Хорошо. … Разговор за столом тянется бесконечно долго, превращаясь в вязкую смесь из планов мести Артуру, воспоминаний и тяжёлых пауз. Около полуночи ребята начинают собираться. Нэнси крепко обнимает брата на прощание и шепчет, что они обязательно найдут выход. Дастин хлопает его по плечу, Джонатан кивает с молчаливой поддержкой. Один за другим они выходят в холодную  ночь. Майк остаётся сидеть за столом, чувствуя, как его накрывает странная, тяжёлая нега. Из колонок льётся тягучая мелодия с восточными мотивами — странные переливы струнных инструментов и низкий, горловой вокал. Она убаюкивает, обволакивает сознание, как густой туман. Майк не уверен, что именно на него так действует — эта музыка или выпитый алкоголь. Уилл тоже всё ещё здесь. Все эти часы он так и не отошёл от барной стойки. Майк смотрит на его затылок, на плечи, и чувствует, как внутри всё плавится. Он ждет, пока я уйду? Или он просто не может заставить себя подойти? Майк чувствует, как его голова тяжелеет, веки становятся свинцовыми. Он не хочет уходить. Он хочет, чтобы эта музыка играла вечно. — Пойдем, — негромко произносит Уилл. Майк медленно открывает глаза и смотрит снизу вверх. Уилл стоит, засунув руки в карманы брюк, его рубашка слегка помялась за вечер, но он всё равно выглядит недосягаемо потрясающе. Майк не отвечает сразу. Он просто продолжает смотреть на Уилла, завороженный тем, как световые блики переливаются в его волосах. — Почему не ушёл с остальными? Уилл едва заметно ведёт плечом. — Кто-то же должен проследить, чтобы ты не уснул прямо здесь и не проснулся в полицейском участке. Вставай. Нам нужно идти. — Я не хочу. Уилл тяжело вздыхает, но вместо того, чтобы настоять, он отодвигает стул и садится рядом. Несколько секунд они просто молчат, глядя друг на друга под тягучие звуки музыки, которая, кажется, вибрирует прямо в воздухе между ними. — Ты можешь сесть ближе? — шёпотом просит Майк. Он думает о том, как легко ему озвучивать свои желания сейчас, когда в крови шумит виски, и как панически страшно было бы произнести подобное на трезвую голову. В глазах Уилла на мгновение отражается замешательство, но он всё же подчиняется, пододвигая свой стул вплотную. Майк разворачивается к нему, и теперь их колени едва соприкасаются — короткий контакт, от которого по коже пробегает электрический разряд. Уилл кладет руку на стол, совсем рядом с рукой Майка. Боже, эта музыка совсем не помогает. Майк опускает взгляд. Их руки находятся в каких-то сантиметрах друг от друга. Его внимание привлекает серебристый блеск на безымянном пальце Уилла — простое кольцо с полоской странного камня, который мерцает изнутри глубокими, неоновыми оттенками голубого. — Что это? — Майк тянется ближе, но замирает в миллиметре. — Кольцо. — Да, я вижу... но что это? — Опал, — Уилл медленно снимает украшение. Сейчас, когда кольцо лежит на его ладони, оно кажется живым, переливаясь в полумраке, как пойманный кусочек яркого летнего неба. Майку до боли хочется коснуться — и камня, и ладони Уилла — но он сдерживается. — Очень красиво, — его голос звучит глухо. — Завораживающе. Это... чей-то подарок? — Нет, сам купил, — отвечает Уилл. Он видит, каким лихорадочным, почти одержимым взглядом Майк смотрит на это маленькое кольцо, и добавляет тише: — Хочешь примерить? — А можно?.. — едва слышно шепчет Майк. Он медленно тянется к ладони Уилла, но стоит руке оказаться в нескольких сантиметрах от цели, как её начинает бить крупная, неуправляемая дрожь. Майк пытается унять тремор, но пальцы словно живут своей жизнью. Уилл наблюдает за этим молча. Его взгляд темнеет, сосредоточившись исключительно на длинных, тонких пальцах Майка. Он всегда был одержим его руками — этими руками Майк когда-то рисовал карты для их кампаний, писал детские записки, которые маленький Уилл бережно хранил под подушкой, и касался его плеча, заставляя мир вокруг замирать. Даже сейчас, спустя годы разлуки и обид, эти пальцы остаются для Уилла самым притягательным зрелищем в мире. Он уверенно перехватывает дрожащее запястье Майка. — Не дёргайся. Уилл берёт украшение свободной рукой и подносит серебристый ободок к безымянному пальцу Майка. Его прикосновения медленные — он словно смакует момент, изучая каждую косточку, каждую изгиб. Когда холодный металл касается кожи и с легким сопротивлением, соскальзывает вниз, Майк чувствует, будто произошло что-то слишком сакральное, слишком похожее на обряд. Уилл не отпускает его руку. Напротив, он обхватывает ладонь Майка своей и большим пальцем начинает медленно, с нажимом поглаживать фалангу, по которой только что прошло кольцо. Внизу его живота тугим узлом завязывается непрошеное возбуждение. Перед глазами на долю секунды вспыхивают картинки того, на что способны эти длинные, тонкие пальцы; как они могли бы вплетаться в его волосы, сжимать плечи или... Уилл рвано выдыхает, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Господи, о чём я думаю? — Тебе идёт, — шепчет Уилл, наконец поднимая глаза. Майк протягивает другую руку, вкладывает свою свободную ладонь в ладонь Уилла. Он вдруг осознаёт, что она почти вдвое меньше его собственной. Пальцы Майка — длинные, тонкие выглядят чужеродно рядом с ней. Я не замечал этого раньше. Майк чувствует, как к горлу подкатывает ком: они никогда так друг друга не касались. Не считая той самой ночи четыре года назад, когда они тоже были пьяны. Майку больно от осознания, что только алкоголь в крови способен заставить Уилла вот так держать его за руку и смотреть с этой щемящей нежностью. Майк вздыхает, пытаясь разорвать это наваждение. Он мягко, но решительно тянет руку назад. Он стягивает с пальца серебристый ободок, но Уилл останавливает его, не позволяя стащить кольцо. — Оставь. Я хочу, чтобы оно было у тебя. Хочу, чтобы ты носил его. — Нет, — Майк качает головой, на его лице отражается внутренняя борьба. — Я не могу. Ты и так уже дал мне эту цепочку... — он непроизвольно касается воротника. Я не могу взять еще и это. Уилл смотрит на Майка — на его спутанные волосы, на виновато опущенные плечи, на эти руки, которые он так любит и так ненавидит одновременно. Он подаётся вперед, так близко, что Майк чувствует запах парфюма. — Ты дал мне намного больше, — произносит Уилл, глядя прямо в расширенные зрачки Майка. Он прижимает ладонь Майка к своей груди, туда, где под белой рубашкой бешено стучит сердце. — Носи его. Пожалуйста. Майк понимает: неважно, о чем бы сейчас попросил Уилл, добавив это свое тихое «пожалуйста», он бы согласился на всё. Он и сейчас безоговорочно капитулирует: — Хорошо. Уилл улыбается и встаёт: — Мне пора. Они выходят из бара. Дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь зеркальный глянец на асфальте и пронзительный запах озона. Майк чувствует, как прохладный воздух мгновенно пробирается под пальто, но холод кажется правильным — он немного проясняет мысли. Он смотрит на свои руки и видит, как в свете одинокого фонаря опал на его пальце вспыхивает тревожным, электрическим синим. Им идти в разные стороны. Майку — налево, к своему тесному общежитию, Уиллу — направо, в свою тихую, упорядоченную жизнь. Оба это знают. Оба чувствуют эту невидимую черту, прочерченную между ними влажным асфальтом. Но никто не делает первый шаг. Уилл стоит, засунув руки в карманы, и смотрит куда-то вдаль, вдоль пустой улицы. Майк видит, как он тяжело сглатывает, как напряжены его плечи. Уилл улыбается — на этот раз совсем горько, — и наконец поворачивает голову. — Мне правда пора, — негромко произносит он, но его тело противоречит словам. Он не шевелится. — Да, — выдыхает Майк. — Мне тоже. Он хочет уйти. Он должен. Но ступни словно приросли к тротуару. Майк понимает, что как только они разойдутся, магия окончательно выветрится, оставив их один на один со всей недосказанностью. Ему больно от этой мысли. Майк смотрит на Уилла, во взгляде — всё его отчаяние. — Эм… Ты доберёшься один? — вдруг спрашивает Уилл. Это звучит как оправдание, как слабая попытка обмануть самого себя. — Ты всё еще пьян. Я... я мог бы проводить тебя. Майк не спорит, просто кивает. Они идут по пустым улицам, стараясь не касаться друг друга плечами почти 40 минут, и молчат. В голове Майка метаются мысли, одна болезненнее другой. Он никак не может собрать происходящее сегодня в единое целое. Почему он это делает? — Майк украдкой смотрит на профиль Уилла, подсвеченный желтыми огнями уличных фонарей. Сначала Уилл был так добр к нему — там, в переулке под дождем, будто Майк всё еще был для него близким человеком. А потом, в баре, эта доброта сменилась ледяной, выжигающей яростью. Уилл бил словами по самому больному, насмехался над его слабостью, презирал его обещания. И вот теперь — он снова здесь, вызвался его провожать, он, блядь, надел на его палец своё кольцо и идёт рядом. Майк непроизвольно шевелит пальцами в кармане, чувствуя холодный ободок металла на коже. Перед глазами всплывают строки из дневника: «Если бы я его ненавидел, мне бы не было так больно… Я до сих пор его люблю.» Любит ли он меня сейчас? — спрашивает себя Майк, но ответа нет. — После стольких лет тишины, после того, во что я превратился... разве можно любить обломки? Может, его злость в баре — это и есть остатки той любви, превратившиеся в яд? Или это просто старая привычка — спасать Майка Уиллера, даже когда тот этого не просит? Ему отчаянно хотчется верить, что шанс есть, но страх, ёбаный страх, сильнее. Майк боится, что если он сейчас заговорит, то снова скажет что-то не то, и продолжает молчать. Они сворачивают в тёмный переулок, за которым виднеется здание общежития. Главная входная дверь заперта. — Чёрт, — Майк дергает ручку ещё раз, скорее для проформы. Он виновато смотрит на Уилла. Тот лишь окидывает взглядом фасад. — Какой этаж? — Первый. — Отлично. Я подсажу. Они подходят к нужному окну. Майк снимает пальто, сковывающее движения. — Давай, Уиллер. Ногу на выступ, как в детстве, — командует Уилл. Майк упирается руками в шершавый кирпич, пытаясь подтянуться, но пальцы соскальзывают. Уилл делает шаг вперед, притираясь почти вплотную к его спине. Его ладони ложатся Майку на талию, надежно фиксируя его. Майк чувствует, как Уилл упирается плечом ему в бедро, помогая вытолкнуть тело вверх. Майк наконец дотягивается до рамы и изо всех сил дергает её вверх. Ничего. Он пробует еще раз. — Оно закрыто. Уилл снизу тихо хмыкает, не разжимая рук: — Ты серьезно? — Мы идиоты, — Майк издаёт нервный, дерганый смешок. — На дворе почти зима. С чего бы мне оставлять окно открытым? Я просто... я совсем об этом не подумал. — Я тоже. Тишина двора наполняется их общим, негромким смехом. Уилл всё еще поддерживает Майка, ладони крепко сжимают его бока. Майк оборачивается, пытаясь сползти обратно на землю, но его нога соскальзывает с узкого кирпичного выступа. Он наваливается всем весом на Уилла, и тот, пытаясь удержать его от падения, непроизвольно подается вперед. В этом сумбурном движении ладонь Уилла случайно скользит выше, зарываясь глубоко под свитер Майка, кожа к коже. Они замирают. Майк стоит на земле, но его грудь прижата к груди Уилла. Он чувствует сухую, горячую ладонь прямо на своих ребрах. Слышно только их сбивчивое дыхание и то, как бешено колотится сердце Майка прямо под чужими пальцами. Они не шевелятся. Майк боится вздохнуть, боится, что если он сдвинется хоть на миллиметр, эта ладонь исчезнет. Уилл тоже не убирает руку; его пальцы, кажется, непроизвольно чуть сильнее сжимают теплый бок Майка. — Похоже, — шепчет Майк, чувствуя, как у него кружится голова, — мне всё-таки придётся искать другое место для ночлега. Уилл молчит. В полумраке двора его глаза кажутся огромными колодцами, в которых отражается тусклый свет далекого фонаря. Уилл смотрел на Майка так, как тогда, на диване Хоппера. Расстояние между ними сокращается до какого-то критического минимума. Майк не уверен, кто из них двоих придвинулся ближе, но он мог бы поклясться, что чувствует, как под тонкой тканью брюк Уилла нарастает напряжение. Жесткое, недвусмысленное давление в районе бёдер заставляет Майка сглотнуть. Голова снова кружится, ещё сильнее, и виски тут точно ни при чем. Уилл не отводил глаз. Его зрачки расширены, радужка превращается в тонкую кайму. — Майк... — голос настолько низкий и надтреснутый, что кажется почти незнакомым. Рука под свитером медленно скользит выше по ребрам, оставляя за собой след из мурашек. Уилл подаётся вперед еще на миллиметр, и Майк чувствует, как собственные колени слабеют. Он видит, как дрожат ресницы Уилла, и понимает: еще секунда — и он сорвется. Внутри всё кричит о том, чтобы сократить эти последние миллиметры. Чтобы прижаться к этим губам, забыть про годы ада, про позорные статьи в газетах и просто почувствовать, что он всё еще живой. Поцелуй кажется единственным спасением, единственным способом заставить эту ноющую пустоту в груди замолкнуть. Но Майк помнит про обещание, которое он дал себе: он поклялся, что никогда не будет давить на Уилла, что позволит самому решать, когда, как и насколько близко его подпускать. «Твои обещания гроша ломаного не стоят». Майк стискивает зубы. Нет. На этот раз — нет. Он теперь намерен сдерживать всё, каждое слово, каждое решение, даже те, что он принял наедине с самим собой в моменты полнейшего отчаяния. — Мне... — Майк начинает говорить, лишь бы сбросить с себя наваждение, — Мне нужно найти место для ночлега. — Здесь рядом есть несколько неплохих и относительно недорогих отелей. Я... я жил в них какое-то время, когда только приехал. Там вполне неплохо. Майк хмурится: — Отелей? А почему ты не живешь в общежитии? Ведь так было бы гораздо проще и дешевле, разве нет? Выражения лица Уилла меняется, он наконец-то убирает руки, отступая, и отводит взгляд: — Никто из парней не горел желанием делить комнату с гомиком. Сначала они просто перешёптывались, а потом администрация устала получать бесконечные заявления о переводе. А к девушкам меня не могли поселить по вполне очевидным причинам… Кроме того, меня несколько раз избивали, — добавляет Уилл так просто, будто говорит о погоде. — В первый год. Пока я не уехал из общежития. Потом перестали. Он наконец поднимает взгляд на Майка. — Мне пришлось стать сильнее, и научиться защищать себя. Уилл разворачивается и шагает прочь. Майк идёт следом. «Никто из парней не горел желанием... Меня несколько раз избивали». Слова вихрем крутятся в голове Майка. Перед глазами всплывает сцена из квартиры Уилла, когда тот вышел из душа. Майк тогда завороженно смотрел на его окрепшее тело — на широкие плечи, рельеф мышц на руках, и подумал, что Уилл просто занялся собой, чтобы хорошо выглядеть. Он даже испытал укол ревности, представляя, для кого Уилл так старается. Как же он ошибался. Они сворачивают за угол, и впереди показывается неяркая неоновая вывеска отеля «Мэдисон». Это старое, ничем не примечательное здание кирпичного цвета, в окнах которого горит тусклый свет. Уилл останавливается у входа и поворачивается. Его лицо снова непроницаемо, а взгляд — холодный и отстраненный. — Мы пришли. У тебя есть с собой деньги? — Да, — Майк кивает, машинально хлопая по карманам джинсов. — Должно хватить. Они заходят внутрь. За стойкой регистрации дремлет пожилой мужчина в поношенном жилете, который даже не поднимает глаз, когда они подходят. Уилл берет на себя переговоры — его голос звучит уверенно, отрывисто, без тени сомнения. Когда ключ-карта оказывается в руках Майка, они поднимаются на лифте. Коридор третьего этажа залит мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп. Уилл открывает дверь номера 312 и делает шаг внутрь, включая свет. — Я не останусь, — сразу отрезает он и останавливается посреди комнаты, спиной к Майку. Майк тоже заходит внутрь и закрывает за собой дверь. Ему нужно кое-что прояснить. — Ты когда-нибудь... ты сможешь меня простить? Уилл разворачивается. — Чтобы тебя простили, Майк, нужно для начала хотя бы попросить прощения. Но ты ведь не умеешь этого, верно? Ты — эгоистичный, трусливый, высокомерный, гордый мудак. Уилл делает шаг вперед, и его прорывает. — Ты считаешь себя выше всех нас! Ты считаешь, что твои страдания важнее чьих-либо ещё. Ты не отвечал на письма. Ты не выполнил ни одного чертова обещания! Ты бросил меня, когда я буквально рассыпался на части, и ты даже не удосужился оглянуться. Ты настолько ослеплён своей «великой писательской мукой», что не способен просто признать: ты причинил мне столько боли, сколько я не заслужил за всю свою жизнь. Ты должен вымаливать прощение на коленях, Майк. И даже этого будет мало. Слова Уилла бьют наотмашь. Майк слушает их, не шевелясь, впитывая каждую каплю этой заслуженной ненависти. — Я согласен, — он выдыхает, глядя Уиллу прямо в глаза. — Я трусливый. Я эгоистичный. Я невыносимый мудак, который всё испортил. — Майк делает короткую паузу, после которой его голос становится твердым. — Я согласен со всем. Но я не гордый. Он медленно опускается на пол. Сначала одно колено касается затёртого ковролина отеля, затем второе. — Пожалуйста… Прости меня. В номере повисает такая тишина, что становится слышно, как гудят провода в стенах. — Встань, — наконец выдавливает Уилл, и его голос звучит так, будто ему не хватает воздуха. — Встань сейчас же, Майк. Не нужно. Я не это имел в виду, не буквально. Это было слишком. Слишком искренне, слишком театрально и слишком поздно. Уилл чувствует, как внутри него всё переворачивается: он хочет ненавидеть этого человека, хочет, чтобы тот страдал, но видеть его на коленях — невыносимо. Это ломает все защитные барьеры, которые Уилл выстраивал годами. — Нет, — Майк качает головой, не двигаясь с места. — Давай будем честными друг с другом. Уилл зажмуривается на секунду, пытаясь вернуть контроль над собой. Его трясёт. Он делает шаг назад и наконец спрашивает о том, что заставляло его злиться последние две недели. — Зачем, Майк? — голос дрожит от вновь подступившей горечи. — Если ты такой раскаявшийся, если ты так печёшься о честности... зачем ты решил использовать Оди? Брови Майка взлетают вверх, а в глазах отражается искреннее недоумение. — Что? — Газеты, — Уилл выплёвывает это слово. — Ты использовал её, чтобы обелить себя. Майк медленно, очень медленно поднимается с колен. Его лицо, еще минуту назад полное смирения, начинает бледнеть, а затем на скулах выступают красные пятна. — Ты... — Майк запинается, глядя на Уилла так, словно тот только что ударил его. — Ты правда думаешь, что это была моя идея? Ты серьёзно считаешь, что я способен на такое? Что я мог взять Оди — мою Оди — человека, который прошёл через ад, который пожертвовал ради нашего покоя жизнью — и выставить её на потеху публике? Майк подходит вплотную. — То есть, по-твоему, я такой человек, Уилл? Прошедшие годы сделали меня в твоих глазах законченным чудовищем без капли морали? Он резко взмахивает рукой, указывая на дверь. — Это Артур! Я ничего не знал! Я же был рядом с тобой в те дни! А ты.. Неужели одного моего плохого поступка четырёхлетней давности достаточно, чтобы стереть всё, кем я был для тебя? Ты решил, что я расчётливая тварь, готовая торговать памятью Оди ради тиражей? Господи... Если ты настолько плохо обо мне думаешь, то зачем ты вообще здесь? Майк обхвативает себя руками за плечи. — Я трус, потому что позволил Артуру загнать себя в этот угол. Но я никогда, слышишь, никогда не предавал её. — Прости, — едва слышно произносит Уилл. Его рука тянется вперёд к Майку, но замирает в воздухе. — Я не должен был... Мне стоило для начала спросить... Я просто… будто совсем не знаю тебя… — Ты можешь узнать, если захочешь. Если перестанешь смотреть на меня через призму обид и того, что пишут в газетах. Мы можем узнать друг друга заново. Если ты просто позволишь мне быть рядом. Если мы... если мы наконец начнем разговаривать, а не швырять друг в друга обвинениями… Я всё еще тот самый парень, Уилл, твой лучший друг. Если ты дашь нам шанс... если мы будем хоть иногда... просто говорить, может быть, ты увидишь, что я не изменился. — Я хочу этого, — шепчет Уилл. — Я хочу снова тебя знать. Майк делает глубокий вдох, глядя на кольцо на своем пальце. — Я… я должен тебе ещё кое в чём признаться. Когда я был у тебя… пока ты спал, я нашел твой дневник. Он замолкает, ожидая вспышки гнева. — Я знаю. Я уже видел. Нужно идти до конца. — Это еще не всё, — Майк отводит глаза, чувствуя, как лицо обдаёт жаром. — Тогда же… не специально, я просто искал одежду… Я случайно наткнулся на… на фаллоимитатор. Слово повисает в тишине, нелепое и слишком плотское для их возвышенно-трагичного спора. Майк чувствует себя идиотом, но он правда хочет быть честным. Бледные щёки Уилла вспыхивают ярким румянцем. Он резко отворачивается, прижимая ладонь к губам. — Господи, Майк… — Я просто не хочу больше тайн. — Это… — Уилл запинается, прочищая горло. — Это всё? Есть что-то еще, о чем мне стоит знать? В его голосе смешиваются стыд и слабая, защитная колкость. Он переступает с ноги на ногу, невольно потирая ладонью бедро. — Это всё. Дневник и… это. Больше я никуда не заглядывал, клянусь. — Хорошо, — коротко бросает Уилл, неловко поправляя воротник рубашки, его движения дёрганые. Он смотрит на дверь, затем снова на Майка. — Я пойду. Уилл уже касается дверной ручки, когда вопрос Майка настигает его у самого порога. — Ты... ты простил меня? Уилл замирает, не оборачивается несколько секунд, и сердце Майка ухает вниз. — Да, — тихо произносит он. — Наверное, да. Видимо, Майк выглядит как-то не так, потому что Уилл спрашивает: — Ты в порядке? Тебе нужно еще что-то? — Мне нужно... — Майк запинается, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Мне очень нужно, чтобы ты обнял меня, Уилл. Он тут же вскидывает руку, словно защищаясь от собственного желания, и поспешно добавляет: — Но только если ты сам этого хочешь. Только если тебе... если тебе будет комфортно. Я не настаиваю, правда. Я просто... Уилл отпускает дверную ручку, делает три быстрых шага и врезается в Майка, обхватывая его руками за талию и утыкаясь лицом куда-то в изгиб шеи. Майк выдыхает, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами плывут круги, и осторожно, боясь спугнуть момент, кладёт руки на спину Уилла, чувствуя под пальцами тепло его тела. — Спасибо.