Скажи это. Или нет.

22 марта 1992 года. Хоукинс, Индиана.

Небо над кладбищем Хоукинса висит так низко, что кажется, будто оно свинцовым куполом опирается на верхушки голых сосен. Майк сидит, сгорбившись, на обледенелой земле, прислонившись спиной к холодному граниту надгробия. «Джейн Хоппер». Имя, которое он почти не произносил вслух, предпочитая короткое «Оди». Майк знает, что под этим камнем пусто. Он был там, в ту ночь. Он видел, как Оди просто… рассыпалась. Не на плоть и кровь, а на мириады сияющих частиц, которые растворились в вихре. Там нечего было хоронить. Но это место нужно ему, чтобы не сойти с ума. Гранит даёт иллюзию финала, ставит точку в предложении. Среди пожухлого мусора и серой земли лежит свежий букет тюльпанов. Лепестки еще яркие, не тронутые тленом, а стебли — сочные. Майк хмурится. После взрыва Хоукинс превратился в чёртово место паломничества. Сюда съезжались любители паранормальщины со всей страны: сумасшедшие в фольгированных шапочках, теоретики заговора, охотники за призраками. Они бродили по руинам лаборатории и иногда забредали сюда, к Оди. Майк ненавидел их всех. Он не раз гонял подростков с пивом, решивших устроить пикник на могиле «девочки-мутанта», и орал на репортеров дешёвых таблоидов. — Ты бы их возненавидела, Оди, — хрипит Майк. — Всех этих людей. И меня тоже. Ему было стыдно. Он не приходил сюда с той самой ночи в июле позапрошлого года — той ночи, когда поцеловал Уилла. Он чувствовал себя предателем. Он обещал Оди, что они будут вместе, что он защитит её, а в итоге он выжил, а она стала частицами пыли в другом измерении. Майк, наверное, не пришёл бы сюда ещё долгое время, но сегодня ему особенно паршиво. Двадцать второе марта. День рождения Уилла. Майк крутит в руках нераспечатанный конверт. Бумага затерлась на углах, почерк Уилла — аккуратный, чуть наклонный — от постоянного ношения в кармане стал расплывчатым. Письмо пришло еще в ноябре 1989-го. Сейчас был конец марта 1992-го. Два с лишним года. — Прости меня, — шепчет Майк, обращаясь то ли к мёртвой девушке, то ли к Уиллу. — Я просто не знаю, кто я, без вас обоих. Он подносит край конверта к зубам, собираясь наконец вскрыть его. Майк, клянусь, это последнее. Восемнадцать писем и ни одного ответа. Я считал их. Я ждал их так сильно, что научился различать почтальонов по шагам. Сначала я злился. Потом я придумывал тебе оправдания: почта работает плохо, ты занят, ты... ты просто забыл. Но восемнадцать писем не теряются просто так. Это не почтовая ошибка, Майк. Это твой выбор. Мама говорит, что тебе нужно время. Что ты переживаешь потерю Оди сильнее, чем кто-либо из нас. И я верю ей. Я честно пытаюсь дать тебе это время. Но знаешь, я тоже её потерял. Я потерял свой дом. И я потерял тебя. Мне начинает казаться, что я пишу призраку. Или что я сам для тебя — призрак. Я сделал последнюю попытку — прилетел на прошлых выходных. Я стоял на твоем пороге, Майк. Твоя мама смотрела на меня так, будто я прошу подаяния, и не сказала, где ты. Почему она прячет тебя от меня? Почему ты сам прячешься? Неужели я стал для тебя настолько невыносимым? Я больше не буду писать. Да, я уже говорил это в прошлый раз, но сегодня я накурился. Джулс говорила, что это поможет. Я тоже думал, если заглушить мысли, станет легче. Но стало только хуже. Каждый раз, когда думаю о тебе, я напоминаю себе, что, если бы ты хотел связаться со мной, ты бы сделал это, каждый раз я клянусь, что больше не буду тебя трогать. Но я скучаю. Я придумываю тебе оправдания. Я люблю тебя так сильно, что даже когда ты причиняешь мне боль, я пытаюсь понять тебя. Майк складывает письмо трясущимися руками, у него плывёт перед глазами — едкие, горячие слёзы жгут веки, затуманивая серые надгробия. «Я люблю тебя так сильно…» Слова застревают внутри, как осколки стекла — не вытащить, не проглотить. Он быстрым шагом идёт прочь от могилы Оди, почти бежит. — Майк! — звонкий, резкий женский голос в тишине кладбища заставляет вздрогнуть. — Уилер! Майк спотыкается, но не останавливается, напротив — он прибавляет шагу, переходя на бег. Кто бы это ни был, он не позволит увидеть себя таким заплаканным и жалким. — Да стой ты! Подожди! — голос приближается, сзади слышно топот быстрых шагов по гравию. Майк уже видит впереди ворота кладбища, когда за спиной раздаётся резкий вскрик, полный боли, и звук тяжелого падения. Майк замирает. Инстинкт, выработанный годами, когда крик означал смертельную опасность, срабатывает быстрее, чем его желание спрятаться. Он резко оборачивается, поспешно вытирая лицо рукавом куртки. В нескольких метрах от него, прямо на грязной дорожке, распласталась фигура. Яркие, почти неестественно рыжие волосы разметались по жухлой траве. — Макс? Она садится на земле, прижимая ладонь к стопе, её лицо искажено гримасой боли. Майк переводит взгляд ниже и холодеет. Макс угодила ногой прямо в разбитую бутылку, острый край тёмного стекла впился в плотную ткань её кед, и теперь сквозь прорезь быстро проступает густая, темная кровь, пачкая белую подошву и стекая на землю. — Чёрт... Чёрт! — Макс шипит сквозь зубы. Она поднимает взгляд. — Чего стоишь? Помоги... Майк подбегает к ней, забыв о своих слезах. Он опускается на колени и смотрит на рану. Кровь продолжает вытекать из пореза, смешиваясь с кладбищенской грязью. Макс жмурится, когда Майк осторожно касается края её обуви. — Сильно болит? — Да нет, блять, щекочет, — шипит она. — Просто... просто вытащи это из моей ноги, пожалуйста. Майк быстро оценивает ситуацию: стекло вошло глубоко, и если он попытается вытащить его прямо здесь, он может только усилить кровотечение или занести заразу. Пальцы дрожат, пачкаясь в багровом. — Нужно в больницу. Жди здесь. Не шевелись! Майк срывается с места и бежит, слыша, как Макс вслед кроет его трехэтажным матом. До ближайшей телефонной будки у примерно полтора километра, и когда впереди наконец показывается облезлый синий козырек, Майк готов выблевать лёгкие наружу.  Он вваливается внутрь и набирает номер. Ему не нужно рыться в записной книжке, он до сих пор помнит все их номера — наизусть, впечатанными в подкорку. Он звонит один раз, второй. — Алло? — Харрингтон! — Майк запинается, пытаясь вдохнуть поглубже, но выдаёт лишь серию судорожных, лающих хрипов. — Кладбище…. Макс… — Что ты сказал?! — голос Стива меняется с сонного на испуганный за секунду. — Отвечай немедленно! Она в сознании? Глаза? — Нет, она не... это не то! — Майк пытается прочистить горло, заходясь кашлем. — Это просто стекло! Она порезала ногу. Ее нужно отвезти в больницу. Ты на ходу? Он слышит, как Стивен шумно, со свистом выдыхает. — Боже... Чёрт возьми, Уилер, ты меня чуть в могилу не свел. Моё сердце сейчас просто выскочит через задницу… Двадцать минут. — Спасибо! Трубка отвечает частыми гудками. Майк возвращается обратно к Макс. Она сидит на том же месте, кровь до сих пор не останавливается. — Харрингтон едет, — Майк снова опускается рядом с ней. — Из всех людей в этом гребаном городе ты выбрал именно его? Майк непонимающе моргает. — О чём ты? У него есть машина и... ну, это же Стив. Он вытаскивал нас из дерьма похуже. — А твоя где? — У меня нет машины. — Но Робин говорила… — Я купил ее для мамы и Холли. Вдалеке слышится рёв мотора, и вот уже знакомый Форд влетает на кладбищенскую парковку. — Что у вас тут? — Стив быстро осматривает покалеченную стопу, его пальцы действуют осторожно, но уверенно. Он мельком смотрит на девушку, пытаясь поймать её взгляд, но она тут же отворачивается. — Едем, — не спрашивая разрешения, он подхватывает Макс под спину и колени. — Пусти! Убери от меня свои грёбаные руки! Я сама дойду! Она пытается оттолкнуть его, её ладонь с силой упирается ему в плечо, но Стив не реагирует. — Не брыкайся. — Я тебя побью! — ругается Макс. — Клянусь, я тебе морду начищу! Стив усмехнулся, поудобнее перехватывая её. — Да, я помню, что ты можешь. Но сначала мы зашьем твою ногу. Он несёт девушку к машине. Майк плетётся следом.

***

Макс появляется на пороге приемного покоя, когда на улице уже начинает темнеть. Она двигается рывками и с яростным остервенением вонзает резиновые наконечники костылей в плитку пола. Стив, куривший у выхода, подходит и встаёт на полшага позади, готовый перехватить её, если она качнется. — Уйди. Харрингтон лишь приподнимает бровь, сохраняя на лице выражение непроницаемого спокойствия: — Поехали, отвезём тебя домой. — Нет, — Макс останавливается в паре метров от машины. Майк видит, как она смотрит на свои ноги. — Опять… Опять я как грёбаная сломанная кукла… Везите меня на остановку. — Чего? — Майк хмурится. — Какая остановка, Макс? Автобусы уже не ходят, да и куда ты собралась в таком виде? — Мне плевать. Довезите до центра, я там пережду, — она дергает плечом, едва не потеряв равновесие. — Я не поеду домой. Мать пьяна. Я не хочу… Блять, главное, не домой. Стив переводит взгляд на Майка. — К тебе? Майк какое-то время взвешивает все «за» и «против». — Да. Поехали. … Когда машина останавливается на длинной подъездной аллее в другом конце города, и свет фар выхватывает из темноты очертания здания, Макс негромко присвистывает. Перед ними возвышается двухэтажный особняк из темного кирпича, а за углом дома угадываются контуры террасы и накрытого на зиму бассейна. — Красиво живешь, Уилер. Стив обходит автомобиль, открывает дверь и, проигнорировав очередную попытку Макс оттолкнуть его, подхватывает её на руки. Внутри дом впечатляет ещё больше: высокие потолки, минималистичная мебель и мягкий свет, включающийся от датчиков. Стив несет Макс через просторный холл в гостиную и осторожно опускает её на огромный диван. Майк заходит следом, неся костыли и чувствуя себя здесь почти чужаком несмотря на то, что это его дом. Стив садится в глубокое кресло напротив и откидывается на спинку. Макс, потирая ноющую лодыжку, обводит взглядом гостиную. — Ладно, колись, — она кивает на панорамное окно. — Сколько стоит этот замок? Майк приседает на край журнального столика. — Много. Издательство выписало чек с таким количеством нулей, что у меня до сих пор кружится голова, как вспомню. — Ты спятил. Вот просто окончательно и бесповоротно, — Макс обводит рукой гостиную. — Купить дом здесь? В Хоукинсе? — А что тебе тут не нравится? — Майк огрызается, хотя в глубине души знает, к чему она клонит. — То, что этот город — труп! — Макс подаётся вперед. — Посмотри в окно. Половина улиц заколочена, вокзал зарос чертополохом, а нормальные люди бегут отсюда, теряя тапки, едва им исполняется восемнадцать. Здесь земля пропитана дерьмом и кровью. А ты вбухиваешь деньги в бассейн и панорамное остекление? Для кого? Майк резко встаёт и подходит к окну. За стеклом — сумрак, нарушаемый только тусклым светом одинокого фонаря на аллее. — Я не собираюсь уезжать. Никогда. Все хотят сбежать, вычеркнуть это место из памяти, как плохой сон. А я... я не могу. Если я уеду, всё, что здесь произошло, станет просто выдумкой. А пока я здесь, в этом доме, это всё по-настоящему. Кто-то должен помнить. — О, ну конечно, — ядовито бросает Макс. — Очень поэтично. И очень глупо. Через пять лет этот дом будет стоить как пачка чипсов, потому что единственными твоими соседями останутся крысы и привидения. Стив, который до этого молча наблюдал за их перепалкой, сидит, расслабленно вытянув ноги. — Зря ты так. — он подмигивает Майку. — Хоукинс, может, и умирает как нормальный город, но он живёт как Диснейленд для фриков. Ты видела, сколько сумасшедших сюда прётся? Охотники за призраками, любители НЛО, фанаты его же книги... — И что? — Макс фыркает. — Он откроет здесь отель «Оверлук»? — А почему бы и нет? — Стив пожимает плечами. — Если Майку надоест играть в затворника, он всегда сможет сдать этот дом в аренду каким-нибудь телевизионщикам из Лос-Анджелеса. Они обожают такие места. Или продаст его очередному богатому придурку, который ищет острых ощущений. — Спасибо, очень обнадеживающе, — бурчит Майк. Макс только закатывает глаза и снова откидывается на спинку дивана. — Вы оба — два сапога пара. Один покупает крепость на болоте, второй оправдывает это тем, что болото станет модным курортом… Тут есть что-нибудь пожрать? — девушка меняет тему, прижимая ладонь к животу. Майк растерянно смотрит в сторону своей почти стерильной кухни, где на гранитной столешнице стоит лишь одинокая кофемашина, похожая на деталь космического корабля. — Я... я не особо готовил в последнее время. — Расслабься, — Стив поднимается с кресла, по-хозяйски направляясь к массивному двухдверному холодильнику. — Я вчера заезжал, забил тебе полки нормальной едой, пока ты спал. Но, раз ты не в курсе, значит, ты снова не ел? Стив распахивает дверцы. — Есть ветчина, сыр, отличный ростбиф из того магазинчика на 5-й авеню. И выпить тоже найдется, — Харрингтон звякает бутылками в глубине. — Хороший бурбон. Специально для тех, кому нужно заглушить совесть или боль в ноге. Макс переводит взгляд со Стива на Майка и обратно. — Выпить? — повторяет она. — Погодите-ка. С каких это пор вы двое стали такими закадычными друзьями? И с каких пор ты вообще держишь дома бухло, а Харрингтон знает, на какой полке оно лежит? — Стив просто... заходит иногда. Помогает разобраться с делами, — бормочет Майк, стараясь не смотреть на Макс. — «Заходит иногда»? — Макс фыркает, морщась от резкого движения ногой. — Майк и Стив устраивают себе уютное гнёздышко в умирающем городе. Это что, какой-то новый уровень мужской солидарности на почве общего нытья? Стив возвращается с бутылкой и тремя стаканами. — Просто кому-то нужно следить, чтобы этот придурок не подох от голода. Тебе лёд положить или ты сегодня предпочитаешь чистый яд, Мэйфилд? — Лёд. — Знаешь, — тихо говорит Майк, принимая стакан. — Иногда это единственное, что помогает уснуть, когда в голове слишком много голосов из прошлого… Чёрт, закуски. — вспоминает он, кивает Стиву, и они вдвоем уходят в зону кухни. Майк достаёт хлеб и разделочную доску, а Стив принимается ловко нарезать ветчину. В этой тишине, нарушаемой только стуком ножа, чувствуется комфорт людей, которые привыкли проводить время в одном пространстве. — Как ты сегодня? Майк тяжело вздыхает, оперевшись руками о столешницу. — Хреново. В голове каша. Это письмо.. Стив откладывает нож и кладёт руку Майку на плечо, слегка его сжимая: — Ты наконец-то решился? — Угу. — И как оно? Майк выдавливает слабую улыбку, которая тут же гаснет, превращаясь в горькую складку у губ: — Он написал, что любит меня. — О… Майк косится в сторону гостиной, где Макс, судя по звукам, переключает каналы на огромном телевизоре — Кстати, — Стив снова берется за нож, ловко шинкуя ветчину, — ты аккорды, что я тебе показывал, выучил? Ну, те, с баррэ? Майк неопределенно ведет плечом, глядя на свои пальцы. На подушечках виднеются свежие мозоли — отметины от струн. — Немного практиковался по ночам, — неохотно признает он. — Когда совсем не спится. — Гитара не терпит лени, — усмехается Стив, подмигивая ему. — Тебе достался отличный инструмент, нужно просто поймать ритм. Всё еще мучаешь ту песню, которую пытался подобрать в прошлом месяце? — Пытаюсь, — Майк опускает голову, и прядь темных волос закрывает его лицо. — Но там сложный переход. Я никак не могу заставить мизинец слушаться. — Заеду на днях, подтянем твою технику, — обещает Стив, раскладывая мясо по кускам хлеба. — Перестань заговаривать мне зубы и лучше скажи мне, что у вас происходит? Харрингтон замирает с куском сыра в руке. Его лицо на секунду лишается всей уверенности. — О чём ты? — Не притворяйся. Она смотрит на тебя так, будто хочет убить, а ты… ты ведешь себя… странно. Стив улыбается. — Ну, я поцеловал её. Майк выглядит настолько комично с округлившимися глазами и раскрытым ртом, что Стивен тихо смеется. — Поцеловал? Когда?! — Поцеловал, — Стив швыряет нож на доску. — И вместо того, чтобы поговорить, я просто включил режим «всё нормально, мы просто друзья». Я не знаю, как быть с ней, она такая… Ну, знаешь.. — Какая? — Из тех девушек, с которыми мне лучше не связываться. — Каких «таких»? — Как твоя старшая сестра. — Смелых? Отчаянных? — Ебанутых. Майк смотрит на друга с сочувствием. — И когда вы успели? — На новогодней вечеринке у них с Робин. Она потащила меня по магазинах за подарками. Вечно не может сделать ничего вовремя! В торговом центре мы встретили... — Я знал, что без нее не обошлось! После той вечеринки Стив и привёз Майку новогодний подарок, который окончательно разрушил между ними стену неловкости. Харрингтон с абсолютно серьезным лицом вручил Майку коробку с тем самым фаллоимитатором, заявив, что «нужно же хоть как-то снимать напряжение и исследовать себя». — Три месяца назад! И ты не собирался мне рассказывать, да?! — Майк складывает руки на груди. — А еще друг, называется! — Я тебя звал. Ты сам не захотел ехать, идиот. — Там был Уилл! — Ага, я же говорю: ты идиот. Майк немного притихает. — Окей. Рассказывай. Стив вздыхает и понижает голос: — Да нечего рассказывать. Мы встретились в торговом центре, скупились. Макс была такой весёлой, щеголяла в этом своём коротком темно-красном платье. Как оно сидело на ней,ты бы видел! Мы разговорились, договорились праздновать вместе. Пока все тусили, мы с Робин, напились, как обычно. Макс поругалась с Лукасом. Насколько я понял, Синклер хочет съезжаться, а Макс предпочитает свою комнатушку в общежитии. — И? — И она пришла к нам, злющая… Как же она красива, когда злится, Уилер! Ты себе не представляешь. Я не мог отвезти глаз. Мы пили, говорили, а когда Робин вышла, я не сдержался, и поцеловал ее. — А она? — Заехала мне по морде. Майк смеётся. — Зря ржёшь. Она хочет меня. Я видел, как она на меня смотрит. Как смотрела раньше, ещё во время этой херни с Изнанкой. Тогда это умиляло меня, а теперь я… — Поплыл? — Утонул. Стив берёт тарелку с бутербродами. — Пошли. Они возвращаются в гостиную. Ужин проходит на полу и на диване —тарелки расставляют прямо на журнальном столике. Бурбон делает свое дело: резкие углы разговоров сглаживаются, а колючая броня Макс начинает медленно осыпаться. Разговор течет неровно, перескакивая с одного на другое. Майк, глядя в свой стакан, наконец-то выговаривает то, что копилось месяцами. Он рассказывает об Уилле, о том, как боялся этого письма, о чувстве вины и стыде. Макс слушает, а потом говорит о Лукасе. — Он сделал для меня больше, чем я вообще заслуживала. Когда я лежала овощем в больнице, когда я очнулась и не могла даже пальцем пошевелить, он был там. Каждый чёртов день. Он читал мне вслух, он таскал мне дурацкие комиксы, он держал меня за руку, когда я орала от боли, потому что нервы в ногах просыпались. Он верил в меня даже тогда, когда врачи качали головами… Но в этом и проблема. В его голове я всё ещё беспомощная. Он помнит меня жалкой, слабой, пахнущей уткой и дезинфекцией. Он хочет меня спасать, а я.. я хочу, чтобы меня перестали спасать. Я хочу быть просто собой, я хочу жить… и дышать полной грудью. И я ругаюсь с ним, кричу, сбегаю, как сегодня, будто бы проверить, насколько глубоко мама закопала себя в бутылку на этот раз. Оказалось — по самое горло. Макс делает глоток и кривится. — И могила Билли. Там всё заросло сорняками. Это кладбище даже уже не убирают. Билли никому не нужен, никто не помнит о нём. А у Оди... Упоминание Одинадцать повисает в воздухе тяжелым облаком. Они начинают по очереди вспоминать её — не супергероиню, спасшую мир, а девочку, которая любила вафли, не понимала шуток и училась быть человеком. Майк первым прячет лицо в ладонях. За ним начинает всхлипывать Макс, размазывая тушь по щекам. Даже Стив, отвернувшись к окну, подозрительно часто моргает. Позже, когда эмоции выгорают, оставляя после себя приятную пустоту, Стивен вставляет кассету в видеоплеер. — Давайте что-нибудь полегче, — бормочет он. На экране расцветает заставка «Назад в будущее 3». Они усаживаются на диване. Макс оказывается посередине. Она демонстративно, насколько позволяет теснота, отодвигается от Стива, едва не вжимаясь в Майка. Стив делает вид, что не замечает этого, хотя его рука на спинке дивана находится в паре сантиметров от её плеча. Через полчаса Макс, окончательно опьянев и размякнув, перестает себя контролировать. Её голова медленно опускается на плечо Майка. Он чувствует её запах — шампунь, сигаретный дым и едва уловимый аромат больничного антисептика. Майк смотрит на экран, где Марти Макфлай несётся на паровозе сквозь время, и думает о том, как же чертовски сильно ему не хватало этой простоты. Этого тепла чужого тела рядом, глупого фильма и людей, которым не нужно ничего объяснять. Паровоз на экране срывается в пропасть, и мощный звуковой эффект сабвуфера заставляет диван вибрировать. Макс подпрыгивает, распахнув глаза. Она испуганно оглядывается по сторонам, на мгновение не понимая, где находится, и её рука цепляется в предплечье Майка. — Чёрт... — выдыхает она, пытаясь унять сердцебиение. — Мне нужно... мне нужно в туалет. Поможешь? Майк осторожно подхватывает её под локоть, помогая подняться и подавая костыли. Они медленно идут по коридору. Пока Майк стоял у ванной, прислонившись спиной к прохладной стене и ожидая Макс, из темноты бесшумно выходит Стив. Он останавливается в паре шагов, засунув руки в карманы джинсов. — Оставишь нас наедине? Майк чувствует, как внутри шевелится беспокойство. — Не делай глупостей. Она пьяна, ты пьян, и Лукас — мой друг. Я не хочу, чтобы всё стало еще сложнее. Взгляд Стива становится колючим: — Твой друг? Да? И когда вы с ним в последний раз общались? Иди спать. Я разберусь. Майк думает о том, что он бесконечно устал, а Макс — достаточно взрослая, чтобы принимать решения. — Хорошо. Пойду только возьму ещё одну бутылку. — Утром ты будешь ненавидеть себя за это. — Я и так ненавижу себя каждое утро, — парирует Майк и уходит. ... Дверь ванной открывается. Макс, неловко переставляя костыли, выходит наружу и сразу натыкается на Стива. — Где Уилер? — спрашивает она, пытаясь обойти Харрингтона, но он преграждает ей путь, мягко, но уверенно перехватив одну из рукояток костыля. — Ушёл. Макс вскидывает на него взгляд, полный привычной колючей ярости, но алкоголь и усталость делает её глаза влажными и беззащитными. — Я же сказала тебе... уйди. — Не уйду. Он осторожно забирает у неё костыли и прислоняет их к стене. Макс пошатывается, теряя опору, и Стив тут же подхватывает её за талию, прижимая к себе. — Ненавижу тебя, Харрингтон... — шепчет она, утыкаясь лбом в его ключицу. — — Я знаю. Стив осторожно подхватывает её под бедра, чуть приподнимая, чтобы она могла полностью перенести вес на него, не тревожа раненую ногу. Макс инстинктивно обхватывает его шею, её пальцы зарываются в густые, чуть жёсткие волосы на его затылке, притягивая парня ближе. Он наклоняется, и их губы встречаются. Стив языком исследует её рот, лаская, обещая, извиняясь без слов. Макс чувствует, как её злость медленно плавится, стекая вниз, оставляя её безоружной. Её пальцы судорожно сжимают его руки, она чувствует рельеф мышц и то, как сильно он дрожит от сдерживаемого напряжения. Стив приподнимает её ещё чуть выше, утыкается лбом в её грудь, на секунду замирая, его плечи ходят ходуном от сбитого дыхания. Этажом выше Майк сидит прямо на полу, прислонившись спиной к кровати. Перед ним на дорогом ворсистом ковре разложены все восемнадцать конвертов. Они лежат ровными рядами. Как надгробия. Слезы текут по его щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже, и капают прямо на исписанные листы. Он не пытается их вытирать. Майк читает строчку за строчкой. — Прости меня. Уилл, прости меня. Он прижимает письмо к груди, утыкается лицом в колени, и его плечи судорожно трясутся в беззвучном рыдании.