Скажи это. Или нет.

3 декабря 1993 года. Нью-Йорк

Зима в этом году врывается в город агрессивно, принеся с собой колючий ветер с Гудзона и серую изморозь, которая липнет к стеклам высоких окон аудитории. Уилл приходит за пять минут до начала занятия. Это его первая лекция после болезни, и он чувствует себя странно. Злость и обида, которые выжигали его изнутри, сменились осторожным, почти исследовательским любопытством. Уилл садится на свободное место в середине ряда, поправляет воротник плотного кремового свитера и открывает блокнот. Когда Майк входит в зал, Уилл не отводит взгляд. Он смотрит прямо, фиксируя каждое движение. Майк выглядит осунувшимся. Он молча кладёт на кафедру томик Кадзуо Исигуро и долго смотрит на обложку, прежде чем заговорить. — Мы привыкли воспринимать автобиографический нарратив как путь к истине, — голос, поначалу хриплый, постепенно обретает привычную глубину. — Мы ждем от мемуариста исповеди. Но на самом деле автобиография — это совершенная форма самооправдания. Он отходит от кафедры и начинает медленно прохаживаться вдоль первого ряда. Слышно только, как скрипит его обувь, и как десятки ручек одновременно касаются бумаги. — Герой подобного текста не обязательно лжёт нам напрямую. Он делает нечто более изысканное: он переосмысливает свою жизнь таким образом, чтобы сохранить цельный и приемлемый образ самого себя. Это не поиск правды, а, скорее, способ защититься от неё, выстроив баррикаду из «правильных» интерпретаций прошлого. Уилл спокойно поднимает руку. Майк вздрагивает, но не видит вызова в его глазах и расслабляется. — Разве это не естественный защитный механизм? — спрашивает Уилл. — Разве мы не имеем права на эту... иллюзию целостности? Майк долго молчит, глядя куда-то поверх голов студентов. Неожиданно. — Имеем, мистер Байерс. Безусловно, — Майк наконец переводит взгляд на него. — Но цена этой защиты — пустота. Он возвращается к книге, открыв её на середине. — Перейдем к нашему герою Стивенсу. Его жизнь подчинена идее «величия» через долг. Но в романе мы видим, как чувство долга подменяет собой личный выбор. Это удобная ширма. Человек делает то, что «нужно», вместо того чтобы признать, чего он действительно хочет. В таком контексте долг превращается в легальный способ эмоциональной пассивности и избегания. Герой выбирает «правильное» поведение , но именно этим он окончательно отказывается от всего живого в себе. Сдержанность в «Остатке дня» — это не добродетель, а разрушительная, эрозийная сила. Мы тешим себя мыслью, что подавление чувств сохраняет внутренний баланс. На деле же оно постепенно стирает саму способность их проживать. Эмоции не консервируются — они мутируют в хроническое ощущение прожитой впустую жизни. — Но Стивенс осознает это в конце, — вставляет Джулс. — На набережной в Уэймуте. Это ведь дает ему шанс? — Осознает? — Майк горько усмехается. — Центральная драма романа как раз и состоит в том, что осознание приходит слишком поздно. Жизнь Стивенса определяется не поступками, а тем, что так и не было совершено. Несказанные слова, когда мисс Кентон плакала за дверью. Несделанные выборы, когда нужно просто перестать быть функцией и стать человеком. Именно эти «дыры» в биографии формируют основную трагедию. Трагедия автобиографического текста в том, что человек может понять, где он ошибся. Он может провести блестящий внутренний анализ. Но это понимание не меняет настоящего. Майк останавливается у окна, глядя на серый город. — Стивенс так дорожит своим «достоинством». Но посмотрите внимательнее: его стремление сохранять контроль и внешнюю правильность — это не признак силы. Это чистая форма страха. Страха быть уязвимым, быть «недостаточным». В результате он теряет любую возможность близости, оставаясь в рамках безопасной, безупречной, но абсолютно пустой модели поведения. Майк продолжает говорить. Сегодняшняя лекция даётся ему особенно трудно. Кажется, что он на своей личной исповеди, выворачивает свои внутренности наружу, давит на молодых пышущих жизнью студентов своей темнотой. Но проходит полчаса, а они всё так же слушают, впитывают каждое слово. — Подобные тексты — это всегда запоздалое признание. История рассказывается тогда, когда возможность что-либо изменить уже ампутирована временем. Осознание приходит в момент фиксации невосполнимой утраты. Он облокачивается на стол, глядя прямо на Уилла. — Самые важные решения в вашей жизни часто принимаются не в момент героического действия, — заканчивает Майк. — А в тот тихий, незаметный миг, когда вы решаете ничего не делать. И именно это ваше «ничего» — несказанное слово, неотправленное письмо — в итоге определяет всю вашу дальнейшую судьбу. Если вы решите писать нечто подобное, помните: самое важное в автобиографическом тексте — это не то, что написано на бумаге, а то, что осталось в зазорах между словами. Майк идёт к доске и мелом чертит две параллельные линии. — Хороший текст о себе строится на дистанции между «я-рассказывающим» и «я-действующим». Рассказчик всегда умнее, он всегда знает финал. И его главная задача — убедить читателя, что всё произошедшее было неизбежно. Но ваша задача как авторов — показать швы этого убеждения. Писать о своем прошлом — это как проводить реставрацию здания, в котором ты всё еще живешь. Вы подкрашиваете углы, заделываете трещины в фундаменте. Чтобы текст был настоящим, вы должны позволить читателю увидеть эти трещины. Майк ждёт, пока ребята сделают свои заметки и продолжает. — Используйте детали как якоря. Стивенс у Исигуро постоянно говорит о «достоинстве» и «профессионализме». Он цепляется за эти термины, как утопающий за обломок мачты. В вашем тексте тоже должно быть такое слово или предмет. То, за чем ваш герой прячется от реальности. Это может быть работа, старое хобби или... — он на мгновение запинается, — или идея о собственной исключительной боли. Он снова смотрит на Уилла. — И последнее. Когда вы пишете о людях, которых вы потеряли или предали, не делайте их святыми. В автобиографии мы часто превращаем других в функции — в тех, кто нас обидел, или тех, кто нас любил. Но чтобы текст ожил, вы должны вернуть им их субъектность. Вы должны признать, что они имели право уйти, имели право не простить и имели право жить свою жизнь без вашего в ней участия. Майк бросает мел в лоток. Звук получается чересчур громким. — Писать — это способ вернуть себе контроль над хаосом. Но помните: как только вы поставите точку, этот контроль исчезнет. Текст станет самостоятельным, а вы останетесь стоять на обочине, глядя, как ваша версия правды уезжает прочь. Он наконец захлопывает папку с конспектами. — На следующей неделе разберем «Исповедь» Руссо. Сравним его способ самооправдания с методом Стивенса. Свободны. Уилл закрывает свой блокнот. Майк не просто учил их писать — он только что публично препарировал собственный метод работы над «Синим и жёлтым». Он признал, что всё, что он написал — лишь способ заделать трещины в фундаменте своей жизни. Когда Уилл поднимается и идёт к выходу, в аудитории уже почти никого нет. Майк стоит у кафедры, методично укладывая бумаги в папку. Уилл притормаживает у стола. На мгновение воцаряется тишина. Майк поднимает голову, ожидая привычного укола или холодной иронии. — Вы сегодня сказали очень важную вещь, — тихо произносит Байерс, глядя Майку в глаза. — О том, что осознание иногда приходит слишком поздно. Майк кивает, желваки на его лице напрягаются. — Но… Осознание — это всё равно шаг вперёд. Даже если кажется, что всё уже потеряно. Уилл задерживает на нем взгляд еще на секунду. Он слегка касается края стола, прежде чем выйти в коридор. — Берегите себя. На улице очень холодно. ... Майк улыбается.

20 декабря 1993 года. Нью-Йорк

Измотанность пропитывает Майка насквозь, как застарелый запах табака в дешёвом баре. Последние две недели он живёт по простому алгоритму: дыхание — шаг, дыхание — еще один. Он почти не спит, а те несколько часов провала в дрёму, которые случаются под утро, не приносят отдыха. Он просыпается задолго до будильника, пьёт остывший горький кофе, забывает поесть и постоянно куда-то спешит, подгоняемый невидимым кнутом. У него нет сил на мысли, только на действия: встречи, звонки, бесконечное шуршание документов. Нэнси, как всегда, оказывается права. Она находит юриста — мистера Кауфмана. Майк сначала сомневается, но мужчина, едва взглянув на документы, которые, чёрт знает когда и как, раздобыла сестра, резюмирует: — Мы его уничтожим, мистер Уилер. И Майк соглашается. Две недели проносятся как в тумане. Офис Кауфмана со слишком большим количеством стекла, хрома и холодного света. Голос юриста: быстрый, четкий, отсекающий любые попытки Майка уйти в эмоции. — Факты, Майкл. Даты, цитаты, доказательства давления и спекуляций. Чувства оставьте для своих романов. Подписание бумаг: стопки листов, на которых его жизнь теперь аккуратно разложена по пунктам обвинения и защиты. Стратегия: обсуждение того, как Артур будет пытаться его дискредитировать. И на фоне этого — продажа дома. Сделка в Хоукинсе проходит быстро и тихо. Риелтор звонит, сообщает, что нашёлся покупатель — какой-то бизнесмен из Чикаго. Майк подписывает доверенность, отправляет её экспресс-почтой и через три дня получает уведомление о переводе средств. Он продаёт дом примерно за ту же сумму, за которую покупал. Никакой драмы, никакой потери в деньгах. Только в душе. Когда он ставит последнюю подпись в офисе нотариуса, то не чувствует ничего. Выходит на шумную улицу Нью-Йорка, вдыхает морозный воздух — в голове тишина. И только вечером, когда он возвращается в свою комнату в общежитии и машинально думает, что «на Рождество можно было бы съездить...», его накрывает. Ехать некуда. Старый дом Уилеров был разрушен еще в 86-м. Оди исчезла. Детство превратилось в пепел. Особняк оставался единственной точкой на карте, связывающей его с родной землей. Теперь эта точка стёрта. В Хоукинсе у него остались люди, но не осталось места. … Спустя пару дней Артур лично является в деканат — громкий, агрессивный, почти истеричный. Его крики слышны на весь этаж. Он обвиняет Майка в предательстве, орёт, что «нормальные люди так не поступают», грозит увольнением из университета. Майк просто слушает, глядя на агента спокойным, почти безразличным взглядом. Вечером он остаётся один в своей комнате. Впервые за две недели у него нет срочных звонков или встреч. И вот тогда наваливается всё сразу: свинцовая усталость в плечах, осознание, что ключи от дома больше не в его кармане, давление предстоящих судов и где-то под этим, глубоко в фундаменте — Уилл. Между ними наметился прогресс. Уилл больше не выстраивает вокруг себя стену, а после лекций они могут перекинуться парой фраз о литературе, и в этих словах Майк больше не чувствует ядовитого подтекста. Уилл всё чаще смотрит на него — не как на предателя и не как на врага, а просто... как на Майка. В его взгляде появилась мягкость. Тоска по Уиллу теперь не накрывает Майка вспышками, как раньше, а становится частью его ежедневной рутины. Особенно остро это ощущается в поздние вечера, как этот. Майк смотрит на стену своей комнаты и понимает: если бы у него был личный телефон, он бы позвонил — просто услышать дыхание в трубке, просто знать, что на другом конце провода Уилл существует не как «студент Байерс», а как человек, до которого можно дотянуться. Тоска от того, что общение возможно только в рамках лекций, становится невыносимой. Каждая встреча в университете — как дозированная порция кислорода, которой едва хватает до следующего раза. Нэнси настойчиво советует съехать и снять нормальную квартиру. Раньше Майку было плевать, где жить: ему хватало кровати и стола для работы. Но теперь эта мысль обретает практическую, почти спасительную цель. Своё пространство означает приватность, означает телефон, возможность связи, которую никто не контролирует. Майка останавливает только одно: хотеть Уилла на расстоянии безопасно. Это контролируемая мука. Но иметь его рядом означает риск, к которому он пока не готов. Если они сблизятся по-настоящему, Майку придётся открываться. Придётся объяснять свои поступки, свои страхи, своё молчание. Ему придётся снова стать уязвимым. Сейчас на это просто нет сил. Его преследует страх повторить ошибки, cтрах снова всё испортить, сделать «не так», не соответствовать тем ожиданиям, которые Уилл всё еще может на него возлагать. Майк замечает, что Уилл делает шаги навстречу, но эти микросигналы, эта готовность к диалогу не приносят облегчения. Наоборот, они усиливают давление. Теперь ответственность лежит исключительно на Майке. Уилл открыл дверь, и Майку нужно либо войти, либо окончательно её закрыть. Он одновременно хочет подойти ближе и сам же нажимает на внутренний тормоз. Майк зависает в этой мертвой точке: он решает проблемы с домом, с Артуром, с судом, вроде, двигается вперёд на огромной скорости, но внутри остаётся абсолютно неподвижным. Он хочет Уилла. Скучает по нему. Но не знает, как сделать шаг навстречу. Когда Джулс — как всегда яркая и шумная — перехватывает его по пути в деканат, он готов расцеловать её за это. — Мистер Уилер, Майкл, уделите мне минуту? Майк смотрит на неё сквозь пелену своей бесконечной усталости. — Я хотела пригласить вас встретить Рождество у нас дома, — произносит она ровным, деловым тоном. — Моя мама каждый год собирает в это время толпу из деятелей искусства, старых друзей отца и коллег. Это своего рода традиция. Мои братья и сестры тоже приглашают своих знакомых, так что дом обычно превращается в улей. Мама читала вашу книгу, слышала о лекциях — признаюсь, я много рассказывала ей о вашем подходе к преподаванию — и она выразила искреннее желание познакомиться с вами лично. Майк уже набирает в легкие воздух, чтобы вежливо отказаться, сославшись на подготовку к судебному процессу, но Джулс добавляет: — Уилл тоже там будет. Он помогает нам с организацией. И Майк хватается за это приглашение как за последнюю соломинку: ему не придётся проводить праздник, глядя в потолок и медленно сходить с ума, и, кроме того, Уилл, его Уилл… Он не сомневается ни секунды. — Спасибо, Джулс. И передай благодарность твоей матери. Я приеду. — Хорошо, — девушка кивает, сохраняя официальный тон, хотя её глаза светятся теплотой. — Я пришлю адрес запиской на кафедру. Джулс уходит, а Майк остаётся стоять в коридоре, прижимая к груди документы.

24 декабря 1993 года. Хадсон-Вэлли, Нью-Йорк.

Майк приезжает в Хадсон-Вэлли, когда сумерки уже окончательно поглощают долину, превратив заснеженные леса в иссиня-черные декорации. Очередная встреча с Нэнси и Кауфманом затянулась: юрист вгрызался в каждую деталь, заставляя Майка по кругу проживать унижения нескольких лет. В итоге он опоздал почти на три часа. Дом семьи Джулс — массивное викторианское здание с высокими окнами — сияет огнями. Подъездная аллея забита дорогими машинами, изнутри доносится гул голосов и звуки джаза. Майк выходит из такси, поправляет воротник пальто и замирает: весь фасад дома, деревья в саду и даже перила крыльца густо оплетены гирляндами. Сотни крошечных лампочек пульсируют, отражаясь в снегу. Майк ненавидит гирлянды. Для всех остальных они — символ уюта и праздника, но для него этот мигающий свет навсегда остался в 1983-м. Запах озона, холод дома Байерсов и обезумевшая Джойс. Гирлянды ассоциируются для него со страхом, Изнанкой и ощущением, что Уилл где-то там, за тонкой гранью реальности, задыхается в пустоте. Прошло девять лет, но при виде этих огней у Майка всё так же сводит челюсть. Он входит внутрь. Тепло дома ударяет в лицо вместе с запахом хвои и дорогих парфюмов. Вокруг снуют люди: мужчины в бархатных пиджаках, женщины с авангардными украшениями, молодежь в ярких свитерах. — Мистер Уилер, — голос Джулс вырывает его из оцепенения. Она стоит на верхней ступеньке лестницы в темно-зеленом шёлковом платье. — Мы уже думали, вы не приедете. — Задержался в офисе, — коротко отвечает Майк, чувствуя себя неуклюжим медведем в этом замке из света и хрусталя. — Томас заберёт Ваши вещи. Идите за мной. Мама жаждет встречи. Джулс проводит его в малую гостиную, где у камина сидит женщина с невероятно прямой спиной. Она выглядит именно так, как представлял себе Майк: проницательный взгляд, седина, уложенная в идеальную прическу, и аура спокойствия, которая заставляет людей невольно выпрямляться. — Мама, это Майкл Уилер, — представляет Джулс. — Майкл, это моя мама, Клара Миллер. Клара поднимается и протягивает Майку руку. Её ладонь мягкая и теплая, а рукопожатие — крепкое. — Приятно познакомиться, Майкл. Джулс много рассказывала о Вас. — М-миллер? — переспрашивает Майк, чувствуя, как внутри холодеет. — Простите за бестактность, но... доктор Миллер? Женщина чуть наклоняет голову набок. — Именно так. Я частный психотерапевт. Мир вокруг качается. — Вы... Вы лечите Уилла. — Я помогаю ему искать дорогу к самому себе, — поправляет Клара. Майк сглатывает, не зная, куда деть руки. Женщина, заметив его замешательство, мягко улыбается. — Послушайте, я хочу, чтобы вы кое-что понимали, — произносит она, и в её тоне появляется ободряющая искренность. — Я очень строго разделяю свою работу и личную жизнь. То, что происходит в моем кабинете, остаётся там, за закрытыми дверями. Здесь, в этом доме, я не врач, а просто хозяйка, которая рада видеть старых и новых друзей. Я очень хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно. Пожалуйста, забудьте на этот вечер о моей профессии. Будьте просто гостем. Уилл — часть нашей семьи, и мне искренне приятно, что люди из его прошлого находят дорогу к его настоящему. — Спасибо. Я постараюсь. — Вот и отлично. Идите, Майкл. Приведите себя в порядок после дороги и приходите к нам. Я очень хочу узнать вас поближе и познакомить со своими друзьями. … Майк включает холодную воду. Ледяные струи ударяют по коже, заставляя судорожно выдохнуть. Холод отрезвляет, вымывая из головы юридические термины, запахи пыльных папок и навязчивое мигание праздничных огней. Мысль о том, что Уилл здесь, всего в нескольких метрах под ним, бодрит, заставляя сердце биться в каком-то тревожном ритме. Майк выходит из ванной, обтираясь полотенцем, и останавливается перед открытым чемоданом. Здесь, в Хадсон-Вэлли, всё какое-то слишком вычурное, слишком... вылизанное. Его привычные свитера и потёртые джинсы кажутся ему лохмотьями. — Чёрт. Он пробует три варианта сочетания одежды, но в каждом видит в зеркале лишь «профессора Уилера», застегнутого на все пуговицы. В итоге Майк останавливается на чёрных классических брюках и чёрной рубашке из плотного шелка — подарке Нэнси, который она всучила ему сегодня перед отъездом, заявив, что он «выглядит как ходячее пособие по депрессии, поэтому пора что-то менять». Рубашка сидит идеально, подчеркивая худобу и бледность, но придаёт облику резкость, которой ему не хватало. Майк долго возится перед зеркалом с волосами. Они заметно отросли за последние месяцы, своенравно вьются и никак не желают ложиться в аккуратную прическу. Он то зачёсывает их назад, открывая лоб, то снова взъерошивает пальцами, пытаясь вернуть себе привычный вид, но в конце концов оставляет причёску в покое — темные, чуть влажные пряди теперь обрамляют лицо. Он бросает последний взгляд на кольцо на пальце. Майк поправляет манжеты, глубоко вдыхает и выходит за дверь. Он спускается по широкой лестнице в сопровождении Джулс, которая шутит, что дом дышит на два разных такта, и граница между ними пролегает по первому этажу. В библиотеке, где в камине мерно потрескивают дрова, Клара Миллер стоит в центре, держа бокал белого вина. — ...вопрос не в плагиате как таковом, а в деконструкции самого понятия авторства в эпоху постмодерна, — доносится до Майка скрипучий голос старенького мужчины. Тот поправляет очки и окидывает Майка оценивающим взглядом, словно экспонат на витрине. — Ах, мистер Уилер. Мы как раз обсуждали ваш кейс. С точки зрения нарратологии, ваше молчание — это блестящий ход, хотя юридически — сомнительный. — Это не ход, — сухо отзывается Майк, — это просто… мой выбор и моя жизнь. — Для вас — жизнь, для нас — поэтичная метафора, — вступает в диалог женщина с бордовыми волосами, чьи массивные серебряные серьги звякают при повороте головы. — Знаете, в вашей травме есть потрясающая эстетика. Эта заброшенность, этот образ автора, теряющего свое лицо... Если бы это была выставка, я бы назвала её «Исчезновение оригинала». Травме? Майку уже здесь не нравится, он чувствует, как внутри поднимается тошнота. Усатый мужчина в кресле в углу, не проронивший ни слова, смотрит на него так, словно уже мысленно выстраивает мизансцену его падения. Другой — с виду более нормальный — чуть заметно кивает. — Оставьте его, — мягко вмешивается хозяйка, и гости послушно расступаются. — Майкл еще не привык к нашему... академическому каннибализму. Джулс, дорогая, веди гостя к своим друзьям, там хотя бы не пытаются препарировать его до того, как подадут десерт. А завтра мы все встретимся за обедом, и у каждого будет возможность поговорить с нашим Золотым Мальчиком. Майк думает о том, чтобы найти Уилла и сбежать ещё до наступления утра. Он благодарно кивает и ретируется, чувствуя спиной взгляды пяти пар глаз. То, что западное крыло живёт совершенно другой жизнью, очевидно: шум тусовки бьёт по ушам ещё в коридоре. Здесь царит хаос, присущий молодости, все заняты своими делами, люди на Майка бросают пару любопытных взглядов, но быстро возвращаются к разговорам. В центре внимания — симпатичный черноволосый парень. Он расположился на низком пуфе, обняв гитару, и поёт что-то мягкое, в стиле фолк-рока. Майк останавливается у косяка, неожиданно для себя завороженный. Голос певца чистый и бархатистый, в нем чувствуется уверенность. А потом Майк видит Уилла. Он стоит чуть в стороне, прислонившись к книжному шкафу. На нем тоже черный цвет — простая хлопковая рубашка и джинсы, которые сидят идеально. В этом полумраке, расцвеченном огнями гирлянд, Уилл кажется Майку невероятно красивым. И он подстригся, заметно короче, чем обычно. Волосы больше не падают прядями на лицо, не скрывают лоб и виски. Эта новая, аккуратная стрижка обнажает точёные черты его лица, открывая взгляду линию скул и шеи. Уилл выглядит так, будто скинул с себя груз последних нескольких лет, он словно стал ещё моложе, свежее и более ошеломляюще потрясающим, чем Майк помнил. Воротник шелковой рубашки начинает душить, воздух в комнате становится невыносимо густым и плотным. Майку жарко — волна тепла катится от затылка вниз по позвоночнику, заставляя ладони мгновенно вспотеть. Он пробирается сквозь небольшую толпу, с каждым шагом чувствуя, как пространство электризуется. Здесь, под звуки гитары и смех незнакомых людей, всё ощущается иначе — острее и интимнее. — Ты пришёл, —Уилл поднимает глаза, в его голосе — мягкое удивление. — Я обещал Джулс, — отвечает Майк, останавливаясь так близко, что улавливает тонкий аромат парфюма. — И я... хотел увидеть тебя. Уилл окидывает его внимательным, сканирующим взглядом. — Я очень рад. Но ты выглядишь очень уставшим. Джонатан сказал, это были тяжелые две недели. Адвокаты, документы... Как ты? Майк смотрит в ореховые глаза Уилла и честно признаётся. — Теперь — лучше. — Он позволяет себе легкую, почти невесомую улыбку. — Здесь красиво. И музыка приятная. Уилл на мгновение отводит взгляд в сторону гитариста, и на его лице мелькает сложное выражение — умиротворение пополам с легкой неловкостью. — Да, он... он замечательный. Майк чувствует короткий укол ревности, но он слишком слабый, подавленный тем магнетизмом, который тянет его к Уиллу прямо сейчас. Они вместе садятся на мягкий кожаный диван, и Майк прикасается бедром к теплу чужого колена. С другой стороны по-хозяйски опускается Джулс. Она делает это с той естественной грацией, которая доступна только ей, и, ничуть не смущаясь, кладёт голову на плечо Уилла. Тот не отстраняется, он лишь чуть поправляет плечо, подстраиваясь под неё, и Майку завидно. Он смотрит на то, как голова девушки покоится на черной ткани рубашки Уилла, и… он тоже хочет так сделать — просто закрыть глаза, уткнуться носом в изгиб его шеи и позволить праздничному шуму стать фоном. — Ну что, мистер Уилер, — Джулс лукаво смотрит на Майка снизу вверх. — Уилл уже познакомил вас с Чейзом? Лицо Уилла меняется. Тот ничего не произносит вслух, но его взгляд, направленный на подругу, становится острым и колючим. Он словно пытается прожечь в ней дыру одними глазами, отчаянно сигнализируя: «Замолчи». Девушка лишь заливисто смеётся. — А что? — она переводит взгляд на Чейза, который как раз проверяет настройку струн. — Скажите, Майкл, вы не находите, что вы с моим братом очень похожи? Тот же рост, такая же фигура, такие же темные волосы, даже стрижка одинаковая. — Брат? — переспрашивает Майк. — Твой брат? Эта семья не перестаёт его удивлять. — Да. — Джулс кивает, наслаждаясь произведенным эффектом. — Младший. Невыносимый, талантливый и совершенно помешанный на музыке. Уилл познакомился с ним прошлым осенью, когда Чейз имел неосторожность подвезти меня к университету на своем мотоцикле. С тех пор они... как там это называется у творческих людей? Некоторое время искали вдохновение друг в друге. Майк смотрит на Уилла. Тот сидит, не поднимая глаз от своего стакана, и кончики его ушей предательски горят красным. — Приятно знать, что в этой семье таланты распределены так щедро, — произносит Майк, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Он снова смотрит на Чейза, и на этот раз в его лице он действительно видит черты Джулс. Майк наклоняется к самому уху Уилла: — Между вами... сейчас что-то есть? — спрашивает он, стараясь придать тону безразличие, которое не выдержало бы и секундной проверки. Уилл вздрагивает, но взгляда не отводит. — Нет. Мы расстались около полугода назад. Майк еще раз смотрит на Чейза. Тот, хоть и улыбается кому-то другому, бросает в их сторону быстрые, собственнические взгляды. — Сколько? — выдыхает Майк. — Что «сколько»? — Сколько вы были вместе? — Восемь месяцев. Восемь месяцев. Сотни дней, сотни ночей. Мысль о том, что кто-то такое продолжительное время имел законное право целовать Уилла, касаться его кожи, засыпать и просыпаться рядом, вызывает у Майка лёгкий приступ паники. Восемь месяцев — это слишком долго для простого влечения. За это время у них точно был секс. Конечно, был. — И что ты в нем нашел? — Майк щурится в очередной раз посматривая на Чейза, который как раз эффектно откидывает волосы назад. Как по-идиотски пафосно. — Это допрос? — Да. Уилл пожимает плечами. — Он красивый. И он... он свободный. Он возил меня на мотоцикле по ночному городу, он играл для меня на гитаре. С ним всё было просто… до поры до времени. — Значит, тебе нравятся парни, которые играют на гитаре? — в голосе Майка прорезается ядовитая нотка. Уилл наконец смотрит на него в упор. — А кому они не нравятся? Восемь месяцев. Чейз берет последний, нарочито эффектный аккорд под одобрительный свист своих друзей. Небрежно отставив гитару, он поднимается и направляется прямиком к дивану. — Ну, Уилл, не будь эгоистом, — парень останавливается прямо перед ними, засунув руки в карманы джинсов. — Познакомь меня со своим гостем. А то мы перебрасываемся взглядами, а я до сих пор не знаю, кому обязан таким вниманием. Уилл заметно напрягается. Он сглатывает, переводя взгляд с одного на другого. — Чейз, это... это — Уилл на секунду запинается, подбирая определение, — старый друг из Хоукинса. Майк поднимается с дивана. Он ненамного выше Чейза, и эта разница в росте сейчас играет ему на руку. Он выпрямляется. Чейз ухмыляется — нагло и уверенно. Он протягивает руку в ответ, их ладони соприкасаются для жесткого рукопожатия. — Майк. Парень слышит имя и одновременно с этим — вблизи, при ярком свете гирлянд — отчетливо видит кольцо на безымянном пальце Майка. Вся его спесь испаряется. Пальцы непроизвольно сжимают ладонь Майка чуть сильнее, а глаза расширяются. Ухмылка застывает на лице, превращаясь в маску недоумения и внезапного осознания. Чейз замирает, глядя на кольцо, которое он, очевидно, видел раньше в совершенно других обстоятельствах. — Майк? — его голос потерял свою бархатистость и стал каким-то хриплым. Он резко переводит взгляд на Уилла. Тот сидит на диване, побледнев до синевы. — Татуировка, — выдыхает Чейз, отпуская руку. — Какая татуировка? — Майк хмурится, чувствуя, как внутри всё напрягается. Какие, блять, еще сюрпризы ждут его сегодня вечером? Он переводит взгляд на Уилла, требуя объяснений. — О чем он говорит? Уилл подскакивает с дивана. Он выглядит так, будто готов был провалиться сквозь землю. — Это... это ничего. — голос дрожит от волнения. — Чейз, послушай, там... там в дверях стоит Маркус, ты же хотел с ним поздороваться! Пойдем, тебе нужно… поздороваться, идем скорее! Уилл практически хватает Чейза за рукав, оттягивая его в сторону выхода из гостиной. Тот не сопротивлялся, но продолжает буравить Майка тяжелым, ненавидящим взглядом через плечо. Какая татуировка? Где? И почему при упоминании его имени Чейз первым делом вспомнил именно о ней? Майку это не нравится. Очень не нравится. Он медленно переводит взгляд в сторону коридора. Уилл и Чейз стояли у двери, зажатые между косяком и группой каких-то парней в одинаковых свитерах с дурацкими оленями. Чейз держит руку на плече Уилла. Небрежно, по-хозяйски, и Уилл не отстраняется. Он стоит, разговаривая, позволяя этому прикосновению длиться. Восемь месяцев. Майк делает глубокий вдох, разворачивается и направляется к низкому пуфу, где Чейз оставил свой инструмент. Гитара — дорогая акустика с потёртым корпусом — лежит, прислоненная к креслу. Майк, не раздумывая, хватает её, садится, кладёт гитару на колено и, не давая себе времени на сомнения, ударяет по струнам. Люди начинают оборачиваться. Майк смотрит только в одну точку — туда, где стоит Уилл — и начинает петь. I thought it was written — A boy meets a girl, saves the world, That’s how the story goes. And somewhere inside I was smitten, Told myself that’s what love is, That’s what I’m supposed to know. Майк даже издалека видит, как начинают блестеть глаза Уилла. Flashback to basement nights, Dungeons, dragons, candle lights. Your hoodie sleeves, your sparkling eyes I’m your Paladin, you’re my Will the Wise. Уилл прижимает руку к груди. She saved me once, And I owe her more than I can say. How do you betray The hero of your story? Подбородок Уилла дрожит. But you — You were there before the monsters came, Before the blood, before the flames. And when you cried in that van, I felt like I was burning in purgatory. По лицу Байерса, оставляя влажные дорожки, вовсю катятся слёзы. I let my fears choose instead, Closed the space we never crossed. I’m sorry our lips never met — And that might be my biggest loss. It’s inescapable — I won’t deny, We fall down without a try. Somewhere between then and now, I lost it all — I don’t know how. Финальный аккорд затихает, но вибрация струн продолжает дрожать в воздухе. Уилл стоит, глядя на Майка сквозь пелену слез. Его грудь тяжело вздымается. Кто-то начинает хлопать в ладоши, и аплодисменты заполняют всю комнату. Уилл выглядит так, будто у него выбили землю из-под ног. Он судорожно глотает воздух, пока Джулс не обнимает его за плечи, позволяя буквально вцепиться в свою руку, и тянет парня к выходу. Чейз, чье лицо теперь напоминает грозовую тучу, бросает на Майка последний испепеляющий взгляд и двигается следом за ними, как конвой. Майка окружают. — Это было... невероятно мощно! — восторженно лепечет какая-то девушка. — Этот текст — это же чистый исповедальный постмодерн! — красноволосая галеристка Эвелин, появившаяся неизвестно откуда, уже бесцеремонно трогает Майка за рукав. — Мы должны обсудить это за бокалом вина. Майк отвечает что-то на автомате, кивает, пожимает чьи-то руки и… так проходят полчаса. Майк чувствует, что лимит его терпения исчерпан. Он уже собирается извиниться и уйти к себе, чтобы запереться и просто дожить до утра, когда ребята наконец возвращаются. Первым идет Чейз. В его руках — тяжелый ящик текилы, который он с глухим стуком водружает на кофейный столик. Следом семенит Джулс, бодро подбрасывая огромные, уродливые игровые кубики. Последним входит Уилл. И если бы не красноватые глаза и чуть припухшие веки, можно было бы подумать, что он просто отлучался подышать воздухом. Он подходит к столику и садится на пол, поправляя рукава рубашки. — Ну что? — Джулс бросает один из кубиков Майку, и тому, конечно, не удаётся поймать его. — Лирика закончилась. Начинается действие. Текила на столе, правила просты: кубик решает, кто задает вопрос или загадывает желание, а кто пьет штрафную, если струсит. Майк хорошо знает этот тип «развлечений» — шумные посиделки в подвалах или общагах, где за внешним весельем всегда скрывается попытка залезть кому-то под кожу или в штаны. Боже, какое клише. — Серьезно? — Майк скрещивает руки на груди, глядя на Джулс с неприкрытым скептицизмом. — Вам что, восемь лет? Девушка ослепительно улыбается, в её глазах пляшут чертенята. — А Вам что, восемьдесят? — парирует она, присаживаясь на ковер. — Расслабьтесь. В этом доме истина всегда выходит наружу либо через терапию, либо через текилу. Второй вариант дешевле и быстрее. Майк переводит взгляд на Уилла, ожидая, что тот поддержит его, что он встанет и скажет, что это глупость, что им нужно поговорить наедине, но Уилл сидит на полу, сосредоточенно расставляя чистые стаканы в ровный круг. Майк в ярости. Он, блять, только что вывернул себя наизнанку. Он спел песню, в которой признался в своей слабости, в страхе и в... Он сделал это на глазах у всех этих вычурных незнакомцев ради одного-единственного человека. И что делает этот человек? Он собирается играть в тупую игру? Чтобы что? Чтобы Чейз снова мог его касаться под предлогом «действия»? Чтобы напиться и забыть всё, что Майк только что вложил ему в сердце? Майк разворачивается и чеканным шагом выходит из гостиной, почти взлетая по лестнице на второй этаж. Его трясёт от ярости и разочарования. Он входит в свою комнату и с силой захлопывает дверь, отрезая себя от праздника. Он чувствует себя использованным. Майк садится на край кровати, обхватив голову руками. Он слышит приглушенные взрывы смеха снизу, музыку. Каждый этот звук ввинчивался в мозг. Идиот, — думает он, глядя на кольцо на пальце. — Какой же ты идиот, Уилер. Эмоции душат, поднимаясь к горлу горячей волной. Последний раз такое было в Хоукинсе после отъезда Байерсов. Тогда мир рухнул, и Майк захлёбывался в собственной немоте, пока не нашёл облегчение только в... Он вскакивает, едва не опрокинув прикроватную лампу, и бросается к своей сумке. Пальцы дрожат, расстегивая молнию. Майк выуживает тяжелую папку с документами по делу Артура. Листы со свидетельскими показаниями, сухие юридические термины, факты — сейчас это всё не имеет значения. Майк переворачивает бумаги чистой стороной и начинает писать. … Проходит чуть больше двух часов. На столе лежат исписанные листы, а внизу музыка звучит гораздо тише, сменившись невнятным бормотанием пьяных голосов. Внутренний пожар поутих, голова наполнена странным, опустошённым спокойствием. Может, я вспылил? Может, я просто ханжа, который не понял шутки? Он спускается по лестнице, заходит в полуоткрытую дверь гостиной. В центре круга стоит та самая студентка, которая пару часов назад восхищалась песней Майка. Она громко хохочет, подстрекаемая свистом криками друзей. На счет «три» девушка одним резким движением срывает с себя лифчик, победно размахивая им над головой. Майк переводит взгляд чуть правее и встречается глазами с Уиллом. Уилл сидит прямо рядом с ней. В его руке зажат стакан, а лицо выражает какую- застывшую полуулыбку человека, который выпил слишком много, чтобы чувствовать стыд. Почти не разбирая дороги, Майк бросается по коридору к выходу, выскакивает на задний двор, подставляет лицо морозному воздуху, упираясь в стену дома, и стоит так какое-то время. Когда он уже начинает мёрзнуть, дверь рядом распахивается и хлопает. Майк слышит тяжелые, шаркающие шаги по обледенелому дереву крыльца. Уилл идёт к нему, едва удерживая равновесие, и Майк уже готовит ядовитую фразу, чтобы выплеснуть свою злость, но не успевает. Уилл практически падает на него. Он утыкается лицом в плечо Майка, судорожно обхватывая его руками. — Ты не понимаешь... Наш план… — Уилл говорит быстро, слова путаются, язык заплетается. — Мы же... мы всё продумали. — План? Какой, к черту, план, Уилл? — Она должна была... она должна была загадать, — Уилл шмыгает носом. — Кубики. Она должна была загадать... Чтобы мы с тобой... чтобы я мог… под предлогом игры, понимаешь? Чтобы… Но ты... ты отказался. Уилл поднимает голову, и Майк видит его лицо — мокрое от слез. — Мне пришлось пить. Каждый раз, когда выпадало действие, которое я не хотел делать ни с кем, кроме тебя... Только чтобы не... — Майк не может разобрать некоторые слова. — Ты мог просто уйти, — укоризненно произносит он, но уже не злится так сильно, осторожно касаясь плеч Уилла, намереваясь просто обнять его в ответ, просто дать понять, что он рядом, что всё хорошо. Но стоит его ладоням лечь на черную ткань рубашки, как руки Уилла, лихорадочно быстрые, начинают активно шарить по телу Майка, сминая джемпер, вцепляясь в ремень, исследуя изгиб спины с какой-то пугающей, жадной интенсивностью. Уилл подается вперед, вжимаясь лицом в шею Майка, и его дыхание, пахнущее терпкой текилой, опаляет кожу. Майк вздрагивает, когда чувствует влажное прикосновение языка сначала к шее, а потом к мочке уха. У него подкашиваются коленки. — Эй, тише... — выдыхает Майк, пытаясь отстраниться, но Уилл лишь плотнее вжимается в него. — Прекрати, пожалуйста, остановись, — Майк перехватывает его за запястья, пытаясь отодвинуть от себя, но Уилл вырывается. Его ладони скользят вниз, по бедрам Майка, и бесцеремонно опускаются на его зад. Он начинает поглаживать его, сжимая пальцы, притягивая к себе ещё ближе. — Я не хочу останавливаться... Я хочу... я так долго этого хотел. Хочу касаться тебя... хочу целовать... любить... чувствовать, что ты не просто тень в моей голове. — Любить? — переспрашивает Майк почти шепотом. Уилл пытается потянуться к губам, его движения смазанные, отчаянные, лишенными всякой координации, но полными такой невыносимой жажды, что Майку болит. Он стоит, прижатый к холодной стене дома, и чувствует, как его сознание раскалывается надвое. С одной стороны, его тело предательски откликается на каждое движение. Ощущение чужих ладоней на бёдрах, горячее дыхание в шею и этот язык… Внизу живота всё скручивается в тугой узел; кровь шумит в ушах, заглушая свист ветра. Майк возбужден настолько сильно, что едва может дышать. Но он смотрит на Уилла сверху вниз, и его сердце обливается кровью. Это не его Уилл, это человек, чьи фильтры выжжены спиртным (или чем-то еще более разрушительным, кто знает). Майк понимает: на трезвую голову Уилл никогда бы этого не сделал. Тот настоящий, осознанный Уилл был слишком осторожным, слишком ценил их дружбу и слишком уважал себя, чтобы вот так, грубо и наспех, предлагать себя едва ли не в сугробе за домом. Майк перехватывает его блуждающие руки, и силой их удерживает. — Остановись. Ты не в себе. Если он поддастся сейчас, если позволит чему-либо случиться, завтра Уилл проснётся и возненавидит его. Или, что еще хуже, возненавидит себя. — Почему ты меня... отталкиваешь? Просто... прикоснись ко мне… — Уилл вырывает ладонь, хватает руку Майка, пытаясь засунуть ее себе под рубашку. Чёрная блестящая пуговица отрывается от ткани и падает на землю. — Почему бы тебе не… прикоснуться ко мне? — У меня руки холодные, и … — Ты можешь согреть их у меня в штанах. Боже… Уилл пытается расстегнуть ремень Майка, его пальцы путаются, он действует судорожно, почти агрессивно. Майк чувствует, как его собственное тело предательски откликается на этот напор, но понимание того, в каком состоянии находится Уилл, отрезвляет лучше любого мороза. Это не должно быть так. Он пытается держать дистанцию, но Уилл, кажется, совсем теряет связь с реальностью. Он снова рвётся вперед, еще агрессивнее, его руки цепляются в воротник Майка, растягивая ткань. — Почему ты меня отталкиваешь?! — кричит Уилл ему прямо в лицо, и в голосе обида смешивается с пьяным упрямством. — Ты же тоже этого хочешь! Я видел, как ты смотрел на меня! Я хочу тебя! Прямо сейчас, здесь... мне плевать на всё! Почему ты ведешь себя так, будто я тебе противен?! Уилл прижимается, его движения становятся грубыми, он пытается добраться до голой кожи. — Ты думаешь, мне, блять, легко?! — кричит Майк. У меня никогда... ни с кем... ни разу в жизни этого еще не было! Понимаешь ты это своим пропитым мозгом?! Майк хватает Уилла за плечи, тряся его так, что голова того мотается из стороны в сторону. — У меня не было никого! И я не хочу, чтобы мой первый раз был таким! Когда ты в таком состоянии, что завтра не вспомнишь ничего! Это не должно быть так! Майк с силой толкает Уилла от себя. Тот, едва держась на ногах, пошатывается, взмахивает руками и валится назад, прямо в снег. — Я не хотел… — Майк делает шаг вперед, но Уилл резко переворачивается на четвереньки, его лицо искажается от внезапного приступа тошноты. Из дома выбегают несколько людей. Сейчас Майк не в состоянии различить, кто именно. Уилл вскакивает, и, спотыкаясь, бежит прочь. Через несколько метров прямо на ходу его начинает рвать, он сгибается в судорогах, выплёвывает блевотину, но не останавливается. Кто-то бежит за ним, хватает его под руки и силой утаскивает в дом. Все уходят. Майк стоит один посреди двора с сорванным голосом и разбитым сердцем.