Скажи это. Или нет.

25 декабря 1993 года, Хадсон-Вэлли, Нью-Йорк Снег за окном в рождественское утро сверкает так, что Майку кажется, будто кто-то вбивает ему в зрачки раскалённые иглы. Он толком не спал. Провёл остаток ночи, сидя на полу у кровати и прислушиваясь к малейшему шороху за дверью — надеясь и одновременно до смерти боясь, что Уилл постучится. Но за дверью стояла тишина, изредка прерываемая отдалённым смехом гостей. Наспех собранная сумка ждёт его у двери. Майк чувствует себя раздавленным. Каждая клетка тела ноет от усталости, а мозг предательски продолжает по кругу воспроизводить события вчерашнего вечера. Он ненавидит себя. Опять. «Я оттолкнул его, — думает Майк, закрывая лицо руками. — Ему было плохо, он нуждался в помощи, в опоре, а я… я просто…» Майк подходит к зеркалу и почти сразу испытывает желание отвернуться. Смотреть на себя тяжело. За стеклом стоит человек с белым лицом и красными глазами — чужой, но до тошноты знакомый. Он опять всё испортил. Пальцы сжимают край раковины. Майк наклоняется ниже, будто это поможет спрятаться от отражения, но оно всё ещё с ним — как и ощущение, что любая попытка что-то исправить сделает только хуже. Он ломает всё, к чему прикасается. Не в силах больше выдерживать собственное презрение, Майк отходит от зеркала, берёт сумку и покидает комнату. Дом Миллеров спит тяжёлым, хмельным сном. Майк спускается по лестнице, стараясь не шуметь, и думает только об одном: как он выскальзывает за дверь, ловит такси до вокзала и исчезает раньше, чем Уилл проснётся и посмотрит на него глазами, полными вчерашнего ужаса. В холле Майк встречает Томаса. Мужчина выглядит безупречно, словно и не было в этом доме скандальных сцен; лишь лёгкая тень усталости в уголках глаз выдаёт его. — Миссис Миллер уже встала? — тихо спрашивает Майк. — Я хотел бы попрощаться перед отъездом. Томас молча кивает и жестом приглашает следовать за ним в дальнее крыло дома. У массивных дубовых дверей кабинета дворецкий останавливается и негромко стучит. Изнутри раздаётся приглушённое «Войдите!», и Томас отступает, пропуская Майка. Но прежде чем Майк успевает сделать шаг, двери распахиваются, и перед ним оказываются Уилл и Джулс. Майк ожидал увидеть Уилла подавленным, но реальность бьёт больнее. Уилл выглядит катастрофически плохо. Глаза потухшие и сухие, кожа вокруг них тёмная. Он кажется меньше, точно за одну ночь выцвел и усох. Уилл дрожит мелкой дрожью. Джулс крепко держит его под локоть, будто подпирая собой. Взгляды встречаются. В глазах Уилла нет ни злости, ни вызова — только бездонный, выжигающий душу стыд. Он определённо помнит, как его руки ложились на бёдра Майка, помнит свои пьяные мольбы и то, что последовало дальше. К горлу Майка подступает ком. Хочется выпалить, что он винит только себя, но слова застревают в груди. Тишина настолько тяжёлая, что давит на плечи. Джулс чуть крепче сжимает руку друга, напоминая, что пора уходить. Уилл опускает глаза, первым разрывая зрительный контакт с Майком. Они проходят мимо. Уилл задевает Майка плечом и тут же отшатывается, точно обжёгся. Майку становится ясно: право касаться Уилла безнадёжно утрачено. Навсегда утрачено. Клара Миллер сидит за столом у себя в кабинете, её проницательный взгляд встречает гостя ещё на пороге. Она знает. Майк переводит глаза на ближайшую точку — стену за её спиной. В аккуратных рамках висят дипломы, журнальные вырезки… и семейные фотографии. Внимание захватывает одна из них: мужчина в очках, сдержанная улыбка, уверенная поза. Наверное, отец Джулс. — Миссис Миллер, я… — Майк на мгновение замолкает, подбирая слова. Собственный голос кажется ему чужим и насквозь фальшивым. — Прежде всего я приношу вам искренние извинения. За вчерашний вечер. За… всё. Я осознаю, что повёл себя неуместно. Клара слегка наклоняет голову, терпеливо слушая. — Я бесконечно благодарен вам за гостеприимство. Вы впустили меня к себе домой в такое важное время, и я очень это ценю. Но я… я думаю, мне пора, — Майк сглатывает, чувствуя, как в горле сушит. — Я уеду сегодня. От того, что я здесь… никому не легче. Наоборот, я только всё усложняю. Клара недолго молчит, затем мягко произносит: — Вы слишком строги к себе. В Рождество старые раны у многих ноют и болят. — Это не просто раны, миссис Миллер, — Майк горько усмехается, дёргая лямку сумки и глядя в окно на заснеженный сад. — Это открытый перелом, к которому я прикладываю подорожник. Пожалуйста, передайте Джулс от меня спасибо. И ещё… позаботьтесь о Уилле. Женщина поднимается из-за стола и подходит к Майку. Она изучает его лицо с материнской заботой, которая почему-то заставляет чувствовать себя беззащитным. — Когда вы последний раз ели? Майк на мгновение зависает, удивлённый вопросом, и пытается выудить из тумана последних двадцати четырёх часов хоть одно воспоминание о еде. — Я… — он устало потирает висок. — Кажется, вчера утром. Клара сокрушённо качает головой и подходит к окну, за которым неторопливо разгорается снежный зимний день. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы остались, но я не буду настаивать, — её взгляд становится серьёзным. — Тем не менее я попрошу вас об услуге. Уделите мне час времени. Всего один час за завтраком. Я хочу с вами поговорить, Майкл, как человек, который прожил долгую жизнь и кое-что в ней понимает. К тому же у меня есть идеи, как можно поправить ваше нынешнее состояние. Майк теряется, не находя вразумительного повода для отказа. В просьбе Клары нет ни давления, ни скрытого укора — только тихая, обезоруживающая доброта. А ещё мысль о завтраке отзывается в желудке тянущей болью. — Всего час? — переспрашивает он, переминаясь с ноги на ногу. — Всего час, — подтверждает Клара, мягко улыбаясь. — Томас уже накрывает в малой столовой. Там сейчас никого нет, мы сможем поговорить наедине. Ваше такси подождёт — или я попрошу вызвать машину позже. …Аромат свежеиспечённых круассанов и крепкого кофе ударяет Майку в нос, заставляя желудок сжаться. На тарелках выложены тонкие ломтики копчёного лосося, золотистый омлет с травами, свежие ягоды и взбитое масло. Майк чувствует себя диким зверем, которого впустили в королевские покои. Пальцы дрожат, когда он берёт вилку и нож. Ему стоит колоссальных усилий не наброситься на еду, забыв о всяких приличиях. Он заставляет себя медленно отрезать кусочек омлета, хотя всё его существо молит о том, чтобы съесть завтрак в один присест. Клара с понимающей улыбкой наблюдает за ним, прихлёбывая чай. Некоторое время они безмолвно трапезничают, и с каждым съеденным кусочком Майк чувствует, как жизнь по капле возвращается в его измождённое тело. Туман в голове понемногу рассеивается. — Майк, — начинает Клара, отставляя чашку. — Джулс и Уилл рассказали мне, что происходит в вашей жизни. О суде, о давлении, под которым вы оказались. Впрочем, не скрою: об этом сейчас и так судачит вся нью-йоркская элита. Мысль о том, что позор Майка обсуждают у него за спиной, отзывается внутри резкой вспышкой досады. Однако тон Клары лишён осуждения. — Я бы не позволила себе вмешиваться в ваши дела, если бы дети сами не попросили меня об этом, — продолжает она. — Есть одно предложение. Выслушайте его — и, если оно вам не понравится, мы больше никогда не вернёмся к этой теме. Майк кивает, откладывая приборы в сторону. — Кузина моего покойного мужа — одна из ведущих PR-менеджеров в Нью-Йорке. Она специализируется на кризисном управлении репутацией, работает с деятелями искусства. И она согласна взяться за вашу публичную жизнь, — Клара чуть подаётся вперёд, взгляд у неё сосредоточенный. — Мы не будем ни перед кем оправдываться. Вместо этого мы перенаправим вектор внимания. Организуем серию публикаций и интервью, где сделаем упор на вашу академическую работу и творчество. Благодаря тому, что вы нигде прежде не выступали, даже кратчайшее ваше появление в медиа вызовет резонанс. Она делает паузу, давая Майку время осознать услышанное. Затем продолжает уже более деловым тоном: — Сначала мы аккуратно вернём вас в повестку через печатные издания. Несколько профильных журналов, одно крупное интервью, но с правильным акцентом: не на прошлом, а на вашем авторском курсе и подходе к работе. Затем подключим университет — через официальные публикации, открытые лекции или закрытую встречу со студентами, куда пригласим и прессу. После этого мы дадим ещё несколько интервью, но только проверенным журналистам, которые не станут спрашивать о личном. Всё будет строиться вокруг основных идей вашего курса: оперирования памятью, значения вымысла и ответственности автора. Вы сами зададите рамки, в которых о вас будут говорить, — она чуть наклоняет голову, внимательно наблюдая за реакцией Майка. — Параллельно мы усилим ваше присутствие через текст: фрагменты лекций, отрывки из рабочих заметок, возможно, эссе. Люди должны увидеть в вас не виновника скандала, а автора, который продолжает думать, работать и говорить о важном. И только когда вектор окончательно сместится, мы дадим зелёный свет одному-двум более личным комментариям. Не оправданиям — комментариям. Коротким, сдержанным, но достаточным, чтобы закрыть тему. Миссис Миллер озвучила логичное и, честно говоря, спасительное предложение, но что-то внутри Майка восстаёт против такой «благотворительности». Он вспоминает детали вчерашнего вечера: Чейза, хозяйничающего в доме; Чейза, обнимающего Уилла; Чейза, чья семья теперь предлагает Майку помочь очистить имя. — Я… я глубоко тронут, — он аккуратно ставит чашку на блюдце, боясь, что звон выдаст дрожь в пальцах. — И я благодарен Джулс и Уиллу за заботу… но я не могу принять ваше предложение. — Почему? — Клара приподнимает бровь. — Есть причины, — отрезает Майк, стараясь звучать твёрдо. — Просто… я привык самостоятельно решать свои проблемы. Рассчитывать на вашу помощь как-то неправильно. — Вы думаете, я вас жалею? — Клара откидывается на спинку стула. — Или считаете, что это лишит вас независимости, сделает моим должником? Майк молчит, крепко сжимая в пальцах салфетку. Женщина вздыхает: — Давайте отбросим сантименты. Скажите мне честно: вам нравится преподавать? Вы видите в этом своё призвание? Или оно для вас — замещающая деятельность, пока вы не напишете новую книгу? Майк задумывается. Он вспоминает лица студентов. Не ту безликую массу, которую он опасался увидеть в свой первый рабочий день, а живых, жадных до смыслов людей. Он отчётливо видит, как над тетрадями замирают ручки, когда он описывает рождение нового осязаемого мира из хаоса. За трибуной он чувствует себя на своём месте. — Да. Мне нравится преподавать. Наверное, так же сильно, как и писать. Клара торжествующе кивает. — Тогда слушайте. Если раньше вас хвалила молодёжь, зачитывающаяся вашей книгой, то старшие члены нашего круга — те, кто управляет фондами и университетами, — воспринимали вас как выскочку-однодневку. Модное имя, которое быстро забудут. Но сейчас всё изменилось. Теперь они обсуждают не ваше творчество. Они обсуждают ваше преподавание. Всего за пару месяцев ваши лекции превратились в излюбленные рассказы в узких кругах Нью-Йорка. Знаете ли вы, что мистер Левингстон — вы его вчера видели — предлагал Джулс солидную сумму за полный конспект ваших лекций? Майк изумлённо моргает. — Конспект? Зачем он ему? — Потому что это интересно! Всем интересен ваш ум. Люди вашего калибра рождаются редко, и те, кто стоит у штурвала образования, это понимают. Вы — ценный актив. Моя родственница готова взяться за вас не потому, что её попросили, а потому, что понимает, кто вы. Женщина накрывает его ладонь своей — тёплой и сухой, — и Майк сдерживается, чтобы не выдернуть руку. — Отказаться от этого — не значит отказать мне или тем, кто хочет помочь. Это значит отказать студентам, которые никогда вас не услышат. И отказать себе. Разве это честно? Цепкий взгляд психотерапевта впивается в отражение внутренней борьбы в глазах Майка. Клара уверена, что её слова достигли цели, но она понимает, что сейчас он слишком измотан, чтобы принять решение, которое определит его жизнь на годы вперёд. Женщина снимает ладонь с руки Майка и извлекает из кармана кардигана небольшую визитку. — Не отвечайте сейчас. Вам нужно прийти в себя и банально выспаться. Дайте ответ после Нового года. Позвоните по этому номеру, когда будете готовы, — миссис Миллер кладёт прямоугольник плотной бумаги на стол. — Это телефон Вильгельмины. Она ждёт звонка. Майк молча берёт визитку, ощущая её вес, и убирает во внутренний карман пиджака. Клара вздыхает. — А теперь… давайте поговорим о Уилле. Майк вздрагивает. Слышать это имя сейчас, после того, что было ночью, так же больно, как если бы кто-то касался открытой раны. — Я знаю Уилла несколько лет. Он для меня как сын, я видела его в разные моменты на разных этапах жизни. Но я не помню его таким… морально убитым. — Клара замолкает, словно обдумывая, стоит ли развивать мысль дальше. — Уилл привык прикрывать свою боль творчеством, молчанием и вежливостью. То, что произошло вчера… этот срыв, этот алкогольный психоз… совсем на него не похоже. Вчера он буквально кричал о помощи. А вы… Поймите меня правильно, Майкл, вы красивый молодой человек с запоминающейся внешностью, но сейчас… Знаете, в марте я работала с семьями погибших во время теракта. Так вот, эти люди, похоронившие своих родных, выглядели так же, как сейчас выглядите вы… Вы и Уилл… вы как два столкнувшихся поезда, которые пытаются доказать друг другу, что у них нет повреждений, в то время как обломки летят во все стороны. Майк опускает голову, ощущая, как внутри снова начинает ворочаться тяжёлое чувство вины. — Как его врач, я не должна вам этого раскрывать. Но я также его подруга, поэтому скажу в первый и последний раз. Для Уилла вы не просто объект симпатии. Вы базовая фигура безопасности, которая в критический период становления личности была утрачена. Его любовь — это не осознанный выбор, это защитный механизм. Он годами выстраивал вокруг этого чувства сложную систему гиперкомпенсации через эскапизм и дистанцирование, — Клара смотрит Майку в глаза. — То, что вы видели вчера, — агрессивная попытка близости и последовавший за ней срыв — это реакция декомпенсации. Вы своей песней, своим присутствием вывели его защитный механизм из строя, не дав ничего взамен. Довели его до эмоционального оголения. Психика Уилла не справилась с таким объёмом накопленного аффекта, и он попытался заземлиться хоть и деструктивным, но самым доступным способом, — она снова делает паузу, давая Майку уложить в голове всё, что он услышал. — Когда Уилл говорит со мной о любви, он транслирует страх. Он боится, что без проецирования своих чувств на вас его личность аннигилирует. Всё, что он делает, — это лишь попытки выстроить буферную зону, чтобы отсрочить столкновение с вами, которое он воспринимает как неизбежную катастрофу. Уилл сейчас в состоянии острого конфликта между потребностью в близости и ужасом перед поглощением. И если вы продолжите отталкивать его в моменты уязвимости, вы только закрепите у него следующую установку: любая попытка открыться ведёт к моральному уничтожению. — Вы хотите сказать, — Майк с трудом сглатывает, — что я для него… что я его разрушаю? — Я хочу сказать, — Клара смягчает тон, возвращаясь к образу мудрой наставницы, — что вы оба слишком долго практиковали эмоциональное голодание. И теперь, когда перед вами накрыт стол, один пытается съесть всё сразу и задыхается, а другой — боится даже прикоснуться к еде, считая её отравленной. Женщина встаёт, и Майк понимает: завтрак подошёл к концу. — Такси уже у ворот. До свидания, Майк. 31 декабря 1993 года, Нью-Йорк Вечеринка у Робин и Макс именно такая, какой Майк её представлял: бурная, громкая, со множеством людей, чьи имена он не запоминает. Майк честно старается. С бокалом шампанского в руке он кивает какому-то парню, рассуждающему о преимуществах новых процессоров Pentium, и даже улыбается. Социализация входила в его план по реконструкции жизни, который он за неделю набросал в блокноте. Но к одиннадцати вечера его стойкость испаряется. Вокруг слишком шумно. Когда из колонок в третий раз раздаётся What Is Love и толпа в едином порыве начинает ритмично дёргать головами, Майк понимает, что с него хватит. Синтезаторный бас буквально выталкивает его из комнаты. Он выходит на балкон, плотно прикрывая за собой стеклянную дверь. Музыка смолкает до приглушённого гудения. Квартира, которую снимают Робин и Макс, совсем крошечная, но её расположение компенсирует это неудобство. Высотка находится рядом с Рокфеллер-центром, с балкона открывается вид на огни ночного Манхэттена. На Гранд-Арми-Плаза идёт новогодний концерт. Толпа зрителей внизу кажется живым ковром из бенгальских огней. Майк вспоминает, как Робин возбуждённо размахивала руками, пытаясь перекричать свист чайника. Она ставила на O Sole Mio, называя её бессмертной классикой, в то время как Макс, не снимая наушников, презрительно фыркала: «Сейчас девяностые, Робин. Если и будет Италия, то только Felicità. Под неё даже мёртвые танцуют». Девушки спорили минут десять, переходя на личности и музыкальные термины, пока кто-то не врубил в гостиной другую кассету. Майк стоит, опёршись на перила балкона, и слушает, как над площадью поднимаются первые, пробные залпы фейерверков. Морозный воздух приятно обжигает лицо, выпаривая усталость. Майк выуживает из кармана визитку, которую дала ему Клара Миллер. Крутит её в пальцах, глядя на золотое тиснение. Последние пять дней он разбирал разговор с Кларой поминутно. Препарировал, как сложный текст, пытаясь найти изъян в её логике. Раньше Майк тешил себя мыслью, что их с Уиллом связь — это нечто возвышенное, судьбоносное. А теперь ему всё чаще кажется, что он смотрел на происходящее только со своей стороны, выстраивая удобную для себя версию. Версию, в которой он был героем-мучеником, а не тем, кто медленно душит другого своей нерешительностью. Эта мысль — что он не замечал очевидного, потому что не хотел замечать, — сидит глубоко и вызывает дискомфорт. Он принимал личные ощущения за общую реальность и, возможно, именно этим всё и испортил. Он привык считать себя проницательным, но сейчас ему ясно: всё это время он смотрел на их с Уиллом историю через узкую щель, видя только то, замечая лишь то, что вписывалось в его сценарий. Майк осознаёт, что даже собственные реакции для него — загадка. На мгновение он представляет себе кабинет, мягкое кресло и человека, чья работа — распутывать такие узлы. Мысль о том, что ему тоже стоило бы с кем-то поговорить — не с Кларой за завтраком, а по-настоящему, по душам, — соблазнительно маячит в голове. Ему кажется, что это было бы освобождением — сбросить свой груз на кого-то, кто поможет понять, почему он так отчаянно разрушает то, что любит. Но через секунду Майка передёргивает. Ещё чего. Чтобы какой-то шарлатан копался в его голове за сто долларов в час? Ну уж нет. Музыка на площади обрывается коротким затишьем. Затем ночной воздух прорезают бархатные звуки рояля, и Майк узнаёт Et si tu n'existais pas Джо Дассена. Он опускает взгляд на наручные часы. Циферблат безжалостно сообщает: 23:28. До Нового года остаётся чуть больше получаса. Майк оглядывается на дверь, раздумывая над тем, стоит ли возвращаться на вечеринку. Идея выйти к остальным к полуночи кажется правильной, почти обязательной. Социализация. Новый этап. Майк представляет, как он входит в комнату и вместе со всеми отсчитывает: «Десять… девять… восемь…» Но мысль о том, что ему опять придётся деланно улыбаться, вызывает тошноту. С другой стороны, остаться на балконе в гордом одиночестве значит ещё раз признать поражение. Майк медленно выдыхает, и облачко пара тает в воздухе. Он подходит к двери и заносит ладонь над ручкой. — Двадцать минут, — шепчет он себе под нос. — Всего двадцать минут притворства, что ты в порядке. Когда пальцы Майка касаются холодного металла, ручку резко дёргают с другой стороны. Стеклянная дверь распахивается и выпускает на улицу тепло из комнаты. Джулс чуть ли не вваливается на балкон. Её волосы растрёпаны, праздничное платье кажется слишком лёгким для зимы. Увидев Майка, она замирает, и из её груди вырывается такой шумный, прерывистый вздох облегчения, будто она только что пробежала марафон. — О боже! — произносит девушка, быстро прикрывая за собой дверь. — Вы здесь. Майк хмурится, чувствуя, как внутри снова натягивается струна, которую он так старался ослабить. Студентка явно напугана, и это не предвещает ничего хорошего. — Что случилось? Джулс обхватывает себя руками за плечи. Её глаза блестят в свете огней Рокфеллер-центра. — Уилл здесь. — Что? — переспрашивает Майк. — Он здесь, — Джулс хватает его за рукав пиджака. — Чейз привёз нас. Майкл, послушайте. Он в плохом… господи, он в ужасном состоянии, — девушка заглядывает Майку в глаза. — Умоляю, выслушайте его. Это всего на пять минут. Пожалуйста! — Вы что, все сговорились? — в голосе Майка прорезаются истерические нотки. — С чего вы взяли, что я злюсь? С чего взяли, что я затаил обиду? Это я чувствую себя последним подонком на планете. — Он думает, вы его ненавидите… Майку физически больно. Если Уилл воспринимает его уход как акт гнева, а не как акт позорного самобичевания, то пропасть между ними ещё глубже, чем казалась. Слово «ненавидите» колет сильнее любого обвинения. — Я… я не злюсь. Я… Мне стыдно, и… — Тогда идите к нему, — говорит Джулс. — Идите и скажите ему это. Майк кивает, а затем толкает дверь и ступает в полумрак комнаты. Сердце стучит как бешеное. Он находит Уилла глазами прежде, чем успевает сделать второй вдох. Уилл разговаривает с Робин, но Майк видит только одно: рядом с ним, очень близко, почти вплотную, стоит Чейз. Его ладонь привычно и уверенно лежит на плече Уилла. Это уже начинает откровенно заёбывать. Внутри мгновенно вскипает обжигающая злость. Она поднимается от самого живота, требуя сорваться на крик, требуя ударить. Но… сегодня нельзя. Майк подавляет гнев, заталкивая его куда-то вглубь. Он идёт через комнату, подходит к ребятам и, не говоря ни слова, берёт руку Уилла в свою. Уилл вздрагивает. Его пальцы, тонкие и холодные, на секунду сжимаются. Чейз что-то говорит, но Майк даже не смотрит в его сторону. Он тянет Уилла за собой, отрезая все пути к отступлению. И Уилл не сопротивляется. Майк выводит его на лестничную площадку. Свободная рука ныряет в карман джинсов за ключами, но она дрожит, связка цепляется за подкладку, и ключи со звоном ударяются о пол. — Блядь! — Майк отпускает Уилла и нагибается. Дверь квартиры снова распахивается, на площадку выходит Чейз. — Это уже перебор, — голос парня звучит низко и угрожающе. — Ты ведёшь себя как маньяк. Он тебе не вещь, чтобы вот так его забирать. Оставь его в покое, он не хочет никуда идти! Так и не подняв ключи, Майк медленно выпрямляется. Взгляд у него тяжёлый, недобрый. — Оставить в покое? Это ты мне говоришь? Ты, который таскается за ним… — Я таскаюсь? Ты, блядь, придумал целую схему! Устроился в универ, только чтобы… Майк чувствует, как кровь приливает к лицу, а мир вокруг застилает красная пелена. Он в шаге от того, чтобы пустить в ход кулаки, когда ощущает лёгкое, почти невесомое прикосновение чужих пальцев. Уилл аккуратно вкладывает связку ключей в ладонь Майка. — Хватит, Чейз, — негромко произносит Уилл. — Перестань. — Да я… я просто хочу тебя защитить!.. — Мне не нужна такая защита, — отрезает Уилл. — Больше не нужна. Уходи, пожалуйста. Чейз набирает в грудь воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но Майк встаёт перед ним, загораживая собой Уилла. — Ты глухой? Съебался отсюда, быстро. Чейз переводит взгляд с Майка на Уилла. Наконец поняв, что здесь он лишний, Чейз резко разворачивается и уходит, бормоча что-то вроде «Да пошли вы оба». Майк вставляет ключ в замок, проворачивает его и, придерживая дверь, пропускает Уилла внутрь своей новой квартиры. Когда дверь за ними закрывается, повисает вязкая тишина. В квартире полупусто. Майк ещё не успел обжиться, и сейчас здесь стоит затхлый запах помещения, в котором слишком долго никого не было. Уилл замирает посреди гостиной, не снимая куртки. Его плечи, с минуту назад напряжённые, вдруг опадают, и он весь будто становится меньше. Стоя на голом паркете, Уилл задумчиво разглядывает свои ботинки. — Майк… — голос Уилла надламывается, понижаясь до шёпота. — Господи, Майк, прости меня. Прости за всё. За то, что я наговорил, за то, что вёл себя как последний придурок. Я не должен был позволять себе… этого. Я… я просто запутался. Он наконец смотрит на Майка, и тот видит, что глаза Уилла блестят от подступивших слёз. В них такая густая смесь раскаяния и мольбы, что Майк невольно делает шаг к нему, но Уилл отступает. — Я искал тебя, — у Уилла дрожит голос. — Первым делом я поехал в университет. Пришёл в общежитие, а комендантша сказала, что ты съехал, — Уилл рвано выдыхает, закрывая глаза, словно заново проживая сильные эмоции. — Я чуть с ума не сошёл. Думал, ты бросил преподавание, бросил всё и исчез из-за меня. Тогда я… я полетел в Индиану. Внутри у Майка всё переворачивается. — Потом я поехал в Милуоки, — продолжает Уилл, и по его щеке катится первая слеза. — Я искал тебя там, я не знал, куда идти, к кому обращаться. Я просто хотел увидеть тебя, убедиться, что с тобой всё нормально, и попросить прощения… А несколько часов назад Робин… сказала, что ты в Нью-Йорке. Что ты… снял квартиру здесь, в этом доме, — Уилл протягивает руку, но тут же испуганно одёргивает её. — Я сразу решил, что надо ехать сюда. Чейз… Чейз подвёз, они с Джулс не хотели отпускать меня одного. Майк, я… я… Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Майку до жути хочется сгрести Уилла в охапку, прижать к себе и не отпускать, но он не уверен, как тот воспримет такое резкое движение. Поэтому Майк медленно, очень медленно раскидывает руки. — Можно мне… — он запинается, осторожно подбирая слова. — Можно я тебя обниму? Просто обниму. Он ждёт, когда Уилл скажет «нет». Секунды тянутся вечность. Наконец он слышит не то сдавленный всхлип, не то вздох облегчения. Не говоря ни слова, Уилл подходит к Майку и падает в его объятия. Майк смыкает руки. Он чувствует, как Уилл утыкается лбом ему в плечо, как его пальцы врезаются в ткань пиджака на спине. Уилл плачет — беззвучно, содрогаясь всем телом, выпуская всю боль и всю усталость, что накопились за неделю перелётов, поездок и поисков. Майк закрывает глаза, вдыхая запах волос Уилла — едва уловимый аромат шампуня и чего-то родного, чего не смог вытравить даже Нью-Йорк. Он прижимает его к себе крепче, успокаивая. — Я здесь, — Майк зарывается лицом в изгиб шеи Уилла. — Я никуда не делся. Прости меня. Слышишь? Прости за всё. Теперь Уилл плачет навзрыд. Колени подкашиваются, и он буквально повисает на Майке, которому приходится сильнее упереться ногами в пол, чтобы они оба не упали. — Ну всё, всё… Тише. — Ты не понимаешь, — выдавливает из себя Уилл, едва выговаривая слова и срываясь на хрип. — Когда я… Когда мне сказали, что ты съехал… я подумал, это конец. — Ш-ш-ш, не надо, — Майк находит его ладонь и крепко обхватывает её, чувствуя, как Уилл сжимает руку в ответ. — Это я виноват. Я должен был оставить записку, должен был позвонить. Я просто… я сам не знал, кто я и что мне делать. Уилл отстраняется, чтобы взглянуть на Майка. Глаза у Уилла красные, ресницы слипшиеся, на щеках блестят дорожки слёз. — Пожалуйста, Майк… скажи это ещё раз. Прости меня. За всё, что я наговорил, за ту ночь… Скажи, что ты меня не ненавидишь. Майк бережно берёт его лицо в ладони, большими пальцами стирая солёные дорожки со щёк. Он смотрит на Уилла с такой нежностью, на которую, как он думал, не был способен. — Я прощаю тебя, — произносит он отчётливо, чтобы каждое слово достигло слуха. — Прощаю. И ты меня прости. Мы оба наделали ошибок, но это в прошлом. Уилл прикрывает глаза, и его плечи расслабляются, будто из них вынули стальной стержень, на котором он держался всё это время. Они медленно отстраняются друг от друга, возвращаясь в пространство пустой гостиной, где эхо слов всё ещё вибрирует в воздухе. — Хочешь чего-нибудь? — негромко спрашивает Майк, стараясь вернуть голосу будничность. — Воды? Уилл качает головой. Он выглядит так, словно прикладывает колоссальные усилия, просто чтобы стоять. — Нет… ничего не надо. Я… я ужасно устал. Кажется, если я сейчас закрою глаза, то провалюсь в сон. Майк окидывает взглядом дверь в спальню. Внутри нет никакой мебели. Широкий надувной матрас в углу, застеленный чистым бельём, — это всё, что Майк успел для себя организовать. — Иди приляг. Мне ещё не привезли кровать, но на матрасе спится нормально. Уилл смотрит на дверь не без тени сомнения. — Можно мне… можно мне остаться у тебя? Всего на одну ночь. — Я именно это и предлагаю, — отвечает Майк, улыбаясь краем губ. — Оставайся. Майк помогает Уиллу снять куртку. Тот послушно, точно в трансе, позволяет её забрать. Они заходят в спальню. Майк открывает форточку, впуская внутрь отголоски музыки с концерта, и подходит к своей дорожной сумке у стены. Вещей там мало, поэтому он сразу выуживает серую футболку и свободные тренировочные штаны на завязках — те самые, которые нашёл в комоде Уилла, когда оставался у него. — Надевай. Они чистые. Уилл берёт одежду, и в воздухе повисает неловкость. Майк кашляет и первым отворачивается, делая вид, что очень занят поиском своей пижамы в сумке. — Я… я тоже сейчас переоденусь, — говорит Майк. В пустой комнате звуки расстёгивающихся молний кажутся оглушительными. Слышно, как Уилл стягивает с себя свитер и как шуршит футболка, надеваемая через голову. Майк выпрямляется, одёргивая края пижамной футболки, и застывает на месте, не зная, куда деть руки: то ли спрятать их за спину, то ли скрестить на груди… Он опускает глаза и изучает рисунок паркета, словно видит его впервые. Уилл стоит в двух шагах и тоже с подозрительной сосредоточенностью смотрит в окно. Никто из них не решается подойти к матрасу или нарушить молчание. У Майка во рту пересыхает. Плечи напряжены так, что начинают подёргиваться. Любая фраза кажется сейчас слишком… неуместной. Уилл делает неуверенный шаг в сторону, задевая сумку, и Майк вздрагивает. Они оба синхронно поднимают глаза, сталкиваются взглядами и тут же их отводят, снова погружаясь в изучение пустых углов спальни. Собравшись с духом, Майк опускается на край матраса, и тот отзывается протяжным, вкрадчивым скрипом резины. Лечь Майк не решается. Он смотрит перед собой, а его пальцы впиваются в синтетическую поверхность, покрытую тонкой простынёй. Уилл обходит постель и садится с другой стороны. Матрас под их общим весом проминается. Качнувшись в сторону Уилла и балансируя, чтобы не соскользнуть, Майк тут же выпрямляет спину, восстанавливая дистанцию. Они ложатся одновременно, шуршит одеяло. Майк вытягивается в струну и чувствует, как пятки кусает холодный воздух, а плечо утопает в мягкости надувной кровати. Он порывается закинуть руки за голову, но останавливается, понимая, что локтем неизбежно заденет Уилла. Уилл устраивается на самом краю со своей стороны. Между ними остаётся полоса пустого места шириной с ладонь. Майк смотрит, как на потолке танцуют неясные тени от уличного света. Через окно монотонно льётся музыка, но он отчётливо слышит, как Уилл сглатывает. Сердцебиение отдаётся в ушах тяжёлыми толчками. Майку кажется, что этот стук — рваный, панический — полностью перекрывает тишину в комнате. Оба остаются неподвижны. Лежат, глядя в одну и ту же точку на потолке, боясь случайно задеть друг друга локтем или коленом. Майк чувствует, что всё его тело горит, а кожа становится ненормально восприимчивой к любому дуновению ветра сквозь форточку. Майк натягивает одеяло, укрывая себя и Уилла. За стеной и на улице кто-то кричит. — ДЕСЯТЬ! ДЕВЯТЬ! ВОСЕМЬ! — Робин орёт так, будто от этого зависит вращение Земли. Уилл вздрагивает и инстинктивно придвигается ближе к Майку. Тот протягивает руку под одеялом, переплетая их пальцы. — ТРИ! ДВА! ОДИН! Небо пронзают тысячи искр. Вспышки фейерверков озаряют комнату, выхватывая из темноты лицо Уилла, который смотрит на Майка уставшими, полуприкрытыми глазами. — С Новым годом, — говорит Уилл, голос едва слышен из-за уличной канонады. — С Новым годом, — отвечает Майк. Грохот постепенно стихает, сменяясь бесконечным гулом автомобильных гудков. Хедлайнер концерта начинает новую песню, и сотни людей подпевают ему. Комната снова погружается в полумрак, разбавляемый мягким светом с улицы. Холодный воздух приятно остужает разгорячённую кожу. Пауза кажется затянувшейся, и Майк решает её прервать. — Уилл? Ты загадал что-нибудь? Ну, под бой курантов? — Да. — И что же это? — на автомате спрашивает Майк, ожидая услышать банальное «чтобы всё было хорошо» или «чтобы мы больше не ссорились». Уилл поворачивается так, чтобы Майк увидел его глаза. — Тебя. Я загадал тебя. Эти слова буквально отбрасывают Майка. Его шокирует даже не их смысл, а то, с какой лёгкостью Уилл это произнёс. Майк никак не может привыкнуть к этой его новой черте — способности — вот так, между делом, вворачивать в разговор вещи запредельной интимности. Для Майка такие признания всегда требуют подготовки, анализа, правильного момента и литров пота, а Уилл говорит об этом так, будто констатирует какой-то общеизвестный факт. Майк чувствует себя совершенно безоружным, потому что… как себя вести, когда человек напротив вот так спокойно выкладывает на стол всё самое сокровенное? Надо сказать что-то в ответ? Что ему, чёрт возьми, сказать? — Господи, я… я поражён. — Чем? — Уилл хмурится. — Тем, как ты это делаешь. Ты просто берёшь и говоришь. О том, что чувствуешь, о том, чего хочешь. Это… это самое смелое, что я когда-либо видел. Уилл грустно и в то же время светло улыбается. Он снова прикрывает глаза. — Знаешь, — тихо произносит Уилл, — правда освобождает. В Нью-Йорке я понял одну вещь. Когда ты наконец говоришь вслух то, чего боишься больше всего, страх теряет над тобой власть. Майк издаёт сухой смешок, и, хотя его рука продолжает нежно поглаживать ладонь Уилла, в голосе прорезается знакомая язвинка. — Как удобно. И где же пряталась эта твоя жажда освобождения неделю назад, когда ты ввязался в эту идиотскую игру на Рождество? Уилл принимает колкость молча, на мгновение закусывая губу. Он открывает глаза и чуть подаётся вперёд, так что их лица оказываются ещё ближе друг к другу. — Я очень хотел тебя поцеловать. Весь вечер, каждую минуту, я смотрел на тебя и чувствовал, что, если не сделаю этого, просто задохнусь. Но я… не знал как. А когда ты ушёл, мне было так плохо, что я не придумал ничего лучше, чем напиться. — Ты заметил? Все эти моменты, когда мы… сближаемся, они никогда не приходят, если мы оба в нормальном состоянии. Майк чувствует, как всё в нём приводится в движение — хаотичное, пугающее и в то же время до боли живое. Это не просто волнение, это какое-то физическое смещение внутренних ориентиров. Когда Уилл говорит о поцелуях, находясь вот так близко и смотря ему прямо в глаза, Майку кажется, что органы становятся слишком лёгкими, а кровь превращается в электрический ток, щекочущий рёбра. — В Хоукинсе мы выпивали. У тебя в квартире… ты бредил, у тебя была температура под сорок. У Миллеров ты был пьян настолько, что еле стоял на ногах. Майк тяжело вздыхает, а затем решается впервые произнести то, о чём так много думал. — Мы в эти моменты постоянно не в себе. Как будто нам нужно какое-то химическое или физическое искажение реальности, чтобы смотреть друг другу в глаза. И сейчас… — Я трезв. Я не в бреду. Не в отключке. Я здесь и осознаю каждое своё слово. Майк чувствует, как сердце бешено толкается в самом горле. Выраженный акцент на слове «трезв» и то, как Уилл замер, не разрывая зрительного контакта… это приглашение. Зелёный свет. Майк видит, что у Уилла едва заметно дрожат губы, и понимает: больше ему не найти оправданий. Либо он сделает это сейчас, либо… Майк медленно подаётся вперёд, сокращая те несчастные сантиметры, которые отделяли его от ответа на все вопросы последних лет… и останавливается. Это расстояние — непреодолимый ров, полный его страхов и подростковых комплексов, которые никуда не исчезли, а просто затаились на дне сознания. В голове звучит издевательский голос Макс. Это было сто лет назад, ещё в Хоукинсе, когда они выпивали на свалке. Мэйфилд с присущей ей прямолинейностью бросила ему в лицо: «Оди говорит, ты целуешься как мокрая рыба». Тогда Майк огрызнулся, заявив, что Оди просто не с чем сравнивать… А вдруг это правда? Он не целовался целую вечность, забыл, как это делается. И тут же, как ядовитая змея, в голове проползает мысль о Чейзе. Чейз — взрослый, уверенный в себе, лощёный. Уж он наверняка знает, как целовать так, чтобы у партнёра подкашивались ноги. Чейз наверняка чертовски хорош в этом — как и во всём, что касается внешней стороны жизни. Что, если Уилл сейчас ждёт того же? Что, если после Чейза неуклюжий, неумелый поцелуй Майка покажется ему детским лепетом? Майк просто не может заставить себя… но Уилл больше не собирается отступать. Матрас чуть кренится — Уилл пододвигается ближе. Теперь их носы практически соприкасаются, и фокус зрения Майка распыляется окончательно. Майк чувствует дыхание на своих губах. Голос срывается, превращаясь в едва различимый, надломленный шёпот: — Ты всё ещё этого хочешь? — Чего именно? — так же тихо, почти в самые губы, отзывается Уилл. — Поцелуя, — выговаривает Майк и жмурится, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Со мной… — Да. Майку страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях, до фантомного привкуса паники во рту. Он боится всё испортить, боится, что реальность не совпадёт с тысячами сценариев, которые он прокручивал в голове с четырнадцати лет. Но Уилл ждёт, и Майку уже некуда бежать. Первое касание невесомое, похожее на прозрачный трепет крыльев мотылька. Майк замирает на долю секунды, готовый отпрянуть, если почувствует хоть намёк на сопротивление. Но Уилл не сопротивляется. Напротив, он издаёт тихий, едва слышный звук — полувздох, полувсхлип — и подаётся навстречу. Тогда Майк решается. Он накрывает губы Уилла своими чуть плотнее. Это всё ещё очень осторожно, по-детски нежно. Рука скользит вверх по щеке, пальцы путаются в волосах на затылке. Майк притягивает Уилла ближе. Щемящая нежность в груди перерастает во что-то неуправляемое. Страх рассеивается. Уилл прикусывает его нижнюю губу, и все барьеры внутри рушатся. Майк открывает рот шире, и их языки встречаются. Это похоже на разряд тока, прошивающий от макушки до пят. Майк стонет — низкий, гортанный звук, которого он сам от себя не ожидал. Его вторая рука крепко обхватывает Уилла за талию под широкой футболкой. Поцелуй становится глубже, требовательнее. Они кусают друг друга, задыхаясь, не в силах разорвать этот контакт ради глотка воздуха. Майку кажется, что он то ли падает, то ли стремительно взлетает, то ли всё это происходит одновременно. Оказывается, когда целуешь того, кого любишь половину своей жизни, никакая техника не нужна: тело само находит ритм, знает, как двигаться, как отпускать, как требовать. Когда они наконец отстраняются друг от друга, оба тяжело дышат. Майк не увеличивает дистанцию. Он чувствует покалывание на губах и недостаток воздуха в лёгких. Медленно, с сосредоточенностью, он снимает руку с затылка Уилла. Дрожащие пальцы скользят по линии челюсти, очерчивая её, словно в попытке запомнить этот изгиб на ощупь. Большим пальцем Майк мягко надавливает на нижнюю губу Уилла, блестящую от слюны. Уилл послушно приоткрывает рот, и по спине Майка пробегает новая волна электричества. Он целует Уилла, слегка поворачивая голову, углубляя язык, чувствуя всё одновременно: шершавость ладоней у себя на шее, мягкость кожи под пальцами и то, как Уилл буквально вжимается в него. Ноги под одеялом переплетаются. В какой-то момент Майку уже нечем дышать, и он отстраняется. — Ох, ну… ни хера себе… Уилл, чьё лицо в полумраке выглядит неестественно бледным для таких ярко-розовых губ, коротко усмехается. Он прикрывает глаза и роняет голову на подушку, тяжело выдыхая в потолок. — Это… очень глубокая мысль. Очень в твоём стиле. Очень… по-писательски. — Заткнись, — беззлобно отзывается Майк, чувствуя, как к лицу приливает жар, не имеющий отношения к страсти. — Я серьёзно. Я… я просто не ожидал, что это будет вот так. Он приподнимается на локте и смотрит на Уилла сверху вниз. Тот выглядит абсолютно очаровательно: волосы спутаны, футболка перекосилась, обнажив ключицу, а взгляд — такой же ошалевший. — «Так» — это как? — Как будто мне двенадцать и я только что узнал, что магия существует. Новый поцелуй затягивает их, как воронка, из которой нет ни желания, ни сил выбираться. Сознание Майка окончательно капитулирует. Влажное, горячее скольжение языков, вздохи Уилла ему в рот и это невыносимое, ритмичное трение бёдер под одеялом электризуют тело до точки кипения. Майк ощущает каждый миллиметр своего возбуждения. Член пульсирует, тяжело и требовательно упираясь в бедро напротив. С каждым новым глубоким поцелуем, когда Уилл непроизвольно выгибается навстречу, горячая волна внизу живота поднимается выше. В какой-то момент Уилл неосторожно перемещает руку и задевает пах. Майк чувствует влажный толчок, сигнализирующий о том, что ещё пара секунд — и он кончит прямо здесь, бесконтрольно и слишком быстро. — Чёрт… — Майк? — Я… Мне надо… — Майк буквально выскакивает из-под одеяла, обдавая Уилла волной холодного воздуха. Он почти бегом пересекает спальню. Ворвавшись в ванную, Майк прислоняется лбом к ледяному кафелю стены и стягивает с себя штаны. Освободившись от тесной ткани, член дёргается, и Майк стонет, закусывая губу, чтобы звук не проник за пределы ванной. Он обхватывает себя пальцами и начинает двигаться — сначала быстро и рвано, пытаясь просто унять этот дикий голод. Скользкое, горячее трение. Предэякулят уже обильно покрыл головку, и каждое движение пальцев ощущается невыносимо остро. Майк представляет, что это не его рука, а губы Уилла или его ладонь или его бедро. Мысли путаются, скорость нарастает. Когда ощущения становятся опасно острыми, Майк сжимает пальцы, совершая последние, самые жадные движения… и разрядка выплёскивается из него — горячая, густая, бьющая по пальцам и полу. Тело прошивает финальная судорога, и он замирает, уткнувшись лицом в сгиб локтя, пока последние толчки удовольствия не сменяются блаженной, опустошающей негой. Майк стоит так несколько минут, слушая, как капает вода в раковине. Колени дрожат. Постепенно пульс замедляется, а туман в голове тает, оставляя после себя только звенящую тишину. Майк включает холодную воду и тщательно смывает сперму. Он чувствует себя выпотрошенным — и наконец-то спокойным. В комнату он возвращается тихо, на цыпочках. Уилл уже спит в позе эмбриона, подложив руку под голову. Майк проскальзывает под одеяло. Матрас снова проминается; Уилл что-то бормочет во сне и инстинктивно льнёт к чужому теплу. Майк обнимает его со спины, прижимаясь щекой к затылку. Усталость накатывает тяжёлой, свинцовой волной, превращая последние мысли в размытые цветные пятна подступающего сна.