Просто дыши, Стю

      Ночь в Студии Конга всегда была неуютной, но сегодня она казалась вымершей, застывшей в ледяном оцепенении, словно само время превратилось в хрупкое стекло. Ветер снаружи не просто выл — он ломился в щели оконных рам с каким-то утробным рычанием, напоминая о том, что это здание давно принадлежит теням, а не людям. Единственным живым звуком в тесной каюте было хриплое, свистящее дыхание 2D.        Лихорадка не собиралась отступать; она вцепилась в долговязое тело вокалиста мёртвой хваткой, вытряхивая из него остатки сознания, слой за слоем.       Мёрдок вернулся через час. Он честно пытался уйти. Он дошёл до своей комнаты, содрал сапоги и даже откупорил бутылку дешёвого джина, надеясь залить это странное чувство в груди. Но джин казался на вкус как моча, а тишина собственной спальни давила на перепонки сильнее, чем самый громкий концертный рёв. Мысли постоянно возвращались к той узкой кровати в соседнем коридоре.       — Чёртов придурок, — прошипел он в пустоту, швыряя бутылку на матрас.       Ноги сами привели его обратно. Мёрдок замер в дверном проёме каюты Стюарта, стараясь дышать тише. Рассел уже ушёл, оставив на тумбочке пустую кружку с осадком горьких трав и маленькую масляную лампу. Её плащое пламя испуганно дрожало от каждого сквозняка, бросая на обшарпанные стены длинные, пляшущие тени, похожие на костлявые жуткие пальцы.       Мёрдок бесшумно, насколько позволяли его потяжелевшие движения, опустился на хромоногий стул. Он чувствовал запах болезни — этот сладковато-металлический аромат пота и горячки, который всегда предвещает беду.        В этой темноте Никкалс выглядел как старый, облезлый коршун, охраняющий свою единственную, полумёртвую добычу.       — Мёрдс... тише... они уже близко... — голос 2D был едва слышным, надтреснутым.       Его пальцы, длинные и неестественно бледные, судорожно скребли по колючему шерстяному одеялу. В бреду Стюарт не видел грязных стен Конга. Его сознание выстроило свою собственную тюрьму.       — Свет... Мёрдс, закрой их... убери этот ослепительный свет... он выжигает мне нутро... — Стю забился на подушке, пытаясь отвернуться от невидимого источника боли.       Мёрдок знал, что тот видит. Перед глазами вокалиста снова и снова, бесконечной петлёй, прокручивались те несколько секунд, которые навсегда стёрли его прежнюю жизнь. Ослепительные фары «Астры», визг покрышек по мокрому асфальту и глухой, тошнотворный удар, после которого мир перестал быть цветным.        Для Стюарта любая физическая боль, любой жар или озноб всегда вели к одному и тому же перекрёстку — тому самому, где Мёрдок Никкалс въехал в его судьбу на полном ходу.       — Нет никакого света, придурок, — прохрипел Мёрдок. — Это просто твоя дурная башка решила устроить световое шоу. Слышишь? Я здесь. Никаких машин. Никакого асфальта. Только эта дырявая студия и я.       Он поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. Чертыхаясь под нос, Мёрдок опустил ладонь в таз с ледяной водой. Вода была такой холодной, что пальцы мгновенно заломило, но он только крепче сжал тряпку.        Выжав её, он максимально осторожно — так, будто в его руках был редчайший винил, способный треснуть от любого неосторожного движения — положил холодную ткань на горящий лоб вокалиста.       Стю резко вздрогнул, выгинаясь дугой. Холод на мгновение пробил пелену горячки, возвращая его в реальность. Он распахнул свои пустые чёрные глаза и уставился на Мёрдока. В этом взгляде, лишённом зрачков, не было ни привычного страха, ни затаённой годами обиды — только бесконечная, обнажённая мольба о спасении.       — Мёрдок... мне больно... — выдохнул он, и одна одинокая слеза скатилась по его бледной скуле, мгновенно впитываясь в синие волосы. — Внутри всё горит... я будто снова под колёсами... помоги мне, пожалуйста.       В груди Никкалса что-то по-настоящему, с хрустом сломалось. Он привык быть тем, кто причиняет боль. Это была его стихия, его зона комфорта. Но видеть, как Стюарт добровольно, без сопротивления сдаётся этой невидимой, бесплотной болезни, было пыткой. Это было хуже, чем проиграть в суде или потерять инструменты. Это было личное.       Мёрдок не выдержал. Его цинизм, выстраиваемый десятилетиями, рассыпался в прах под этим взглядом. Он отбросил мокрую тряпку в сторону и, не снимая своих тяжёлых сапог и кожаных штанов, полез на узкую кровать прямо поверх одеяла. Железная сетка протестующе взвизгнула, но Мёрдоку было плевать.       — Иди сюда, потный мешок с костями, — буркнул он, грубовато, но до боли надёжно притягивая Стюарта к себе. — Если ты решишь сдохнуть от этой жалкой простуды, я лично вырою тебя из-под земли и убью ещё раз. Понял? Ты мне нужен живым, слышишь? Ты мне... нужен.       Стю не нашёл сил ответить словами. Он просто из последних сил уткнулся лицом в изгиб шеи Мёрдока, впитывая его запах — сложный, мужской аромат табака «Pall Mall», старой кожи, дешёвого спирта и чего-то неуловимого, едкого, как улица перед грозой. Это был запах реальности. Это был запах его личного кошмара, который сейчас, вопреки всем законам логики и здравого смысла, стал его единственным заземлением, не дающим уйти в темноту.       Мёрдок чувствовал, как обжигающий жар от тела Стюарта проникает сквозь слои его одежды, обжигая кожу. Он обхватил вокалиста своими сильными, мозолистыми руками, прижимая холодные ладони парня к своей груди, прямо поверх бьющегося сердца. Он пытался физически, грубой силой удержать эту ускользающую, призрачную душу в изломанном теле.       — Дыши, Стю. Просто дыши в такт со мной, — шептал Мёрдок, глядя в непроглядную темноту угла комнаты. — Слушай мой ритм. Забудь про всё остальное. Один вдох... и один выдох... Всё будет в порядке.        Мёрдок понял, что одной тактильности мало. Пелена горячки была слишком плотной, и простыми словами её было не пробить. Нужно было что-то, что проникнет глубже, что-то, что Стюарт узнает даже в самом глубоком бреду. Ему нужен был ритм. Ему нужна была музыка.       Никкалс тяжело вздохнул, глядя в непроглядную темноту угла своим багровым глазом. Он ненавидел петь, он всегда считал это прерогативой «этого синеволосого задохлика», но сейчас... сейчас выбора не было.       Он прочистил горло, которое саднило от джина и холода, и начал тихо, почти шёпотом, напевать. Глухой, наждачный голос Мёрдока зазвучал в полумраке комнаты. Это была не песня Gorillaz. Это была старая,  панковская баллада, которую они оба знали наизусть, ещё с тех времён, когда только притирались друг к другу.        "...When you're lost and alone..." — первые слова дались с трудом, голос сорвался, но Мёрдок упрямо продолжил. — "...And the road is too long..."       Стю замер. Его судорожные попытки скрести одеяло прекратились. Глухой, вибрирующий ритм голоса Мёрдока, такой привычный и ненавистный в обычное время, сейчас стал для него путеводной нитью и… спокойствием?        "...Just remember my name..." — Мёрдок прижал ладонь к груди Стюарта, прямо поверх бьющегося, словно испуганная птица, сердца. — "...And I'll be your flame..."       Мёрдок чувствовал, как с каждым словом, с каждой вытянутой нотой напряжение в теле 2D начинает ослабевать. Это не было идеальное пение; голос басиста хрипел, срывался, но в нём было столько скрытой, отчаянной силы, что горячка начала отступать перед этим напором.       "...No, the darkness can't win..." — багровый глаз Мёрдока пульсировал в такт его песне. — "...When I let you in..."       Никкалс напевал куплет за куплетом, бесконечно зацикливая припев, словно мантру, которая удерживает душу Стюарта в этом мире. Он чувствовал, как свистящее дыхание вокалиста постепенно выравнивается, становясь более глубоким и спокойным.       Когда Мёрдок наконец затих, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только ровным, мерным дыханием спящего 2D. Жар начал спадать, сменяясь прохладным потом.       Громко и равнодушно тикали старые часы в коридоре, отсчитывая секунды борьбы, где-то за стеной монотонно капала вода, а Мёрдок впервые в своей никчёмной жизни не проклинал судьбу.        Он молча сжимал в объятиях то единственное, что по-настоящему имело значение в его хаотичной вселенной. И пока он держал его, смерть не смела переступить порог этой комнаты.