Сирень или белые лилии

Шел второй час ночи. Пьер не мог уснуть, ворочаясь и продолжая думать об Александре. Переживания и сомнения одолевали его, отравляли сознание, заставляя забыть о сне. Не в силах больше лежать, Пьер встал, надел первую подвернувшуюся блузу, черные брюки, небрежно завязал волосы лентой и, забыв накраситься и нацепить на себя украшения, вышел из номера. В любом другом состоянии де Сенье ни за что не вышел бы на улицу в подобном «не ухоженном» виде, но сейчас ему было все равно, как он выглядит. «Juste pour oublier» Далеко он уйти не смог. Присев на скамейку в соседнем дворе, Пьер уставился на цветущий куст сирени, жалобно прошептав: — Alexandre, et si vous aimez les lilas, pas les lys blancs? Вдруг за спиной послышался весёлый голос, уж больно напоминавший ангельский. Нет, этого не может быть. Но не обернуться Пьер не мог. Де Сенье увидел смеющегося Романова, и в то самое мгновение его словно пронзила молния. Вот он, Alexandre! Почти не изменившийся Alexandre! Такие же темные волосы, нежные серые глаза, мраморная кожа, до которой так хотелось коснуться. Недосягаемый образ ангела стал ещё более недосягаемым, когда де Сенье заметил идущего рядом с ним блондина. Неужели Москва? Не сумев оторвать взгляд от пары, он прислушался к их разговору: — Сирень? Миш, ты подарил мне сирень? — Александр указал на букет в руках и улыбнулся так нежно, что у де Сенье сперло дыхание. — Да. Такую же красивую, как и ты, — ответил Московский, влюбленно глядя на Питер, — не пришлось долго выбирать — как только увидел эти веточки, сразу о тебе подумал, заря моя северная. Тем более на лилии и хризантемы у тебя аллергия. — Это самый прекрасный букет, который мне когда-либо дарили. Если не считать остальные букеты от тебя, — сказал Александр, вдыхая аромат цветов. Конечно, в первую секунду в сердце де Сенье вспыхнула ревность. Значит, за двести лет ничего не поменялось — тот, кому отдано сердце Романова, это Москва. Опять он! Но потом Пьер стал злиться на себя. Неужели он бы стал рушить этот счастливый союз? Неужели он думал, что смог бы очаровать Alexandre модными одеждами и жалкими лилиями, на которые, как выяснилось, у него аллергия? Услышанного и увиденного хватило Пьеру, чтобы понять — его здесь не ждут и никогда не будут ждать. Париж поспешил уйти подальше с этого двора, чтобы не дай бог не попасться паре на глаза, но не успел: — Пьер де Сенье? — произнес ангельский голос. Он обернулся и увидел перед собой скептически настроенного Москву и доброжелательного Александра. Его, казалось, несколько удивил вид Пьера, обычно одетого с иголочки, но виду он не подал. — Александр Петрович, Михаил Юрьевич, — де Сенье почтительно кивнул обоим головой, стараясь скрыть удушающее волнение. Встреча, о которой он так мечтал... — Что вы здесь делаете, а, Пьер де Сенье? — довольно грубо спросил Москва, на что поймал укоризненный взгляд Петербурга. — Я здесь провожу свой отпуск, — невозмутимо ответил француз. В целом, так оно и было. — Екатеринбург передал мне, что вы хотели со мной встретиться сегодня вечером, — вклинился Александр, разбавляя напряжение, возникшее между столицами, — у нас в это время прошло внеплановое совещание. Désolé de ne pas être venu. Что-то случилось, Пьер? — Non, ситуация уже разрешилась, не переживайте, — внимательно слушая каждое его слово, Московский сверлил Пьера недоверчивым взглядом. — Это замечательно, — улыбнулся Романов, и от этой улыбки новая волна боли пронзила француза. — Что ж, до свидания! — Au revoir, Александр Петрович и Михаил Юрьевич. По глупости своей Пьер протянул Петербургу руку, которую тот, удивившись, пожал. Это прикосновение было дороже всех богатств Франции, нежнее гладкого шелка и теплее летних солнечных лучей. За каждым движением Парижа пристально следил Москва, который на прощание лишь молча кивнул головой. Направляясь в отель, Пьер сдерживал себя, чтобы не разрыдаться на людях. Лишь зайдя в номер он дал волю горьким слезам, обжигавшим щеки, прямо как и двести четырнадцать лет назад. Только теперь не было излияния души и мягкого отказа, было лишь самостоятельное понимание собственной безнадёжности. «Alexandre, mon ange céleste»

***

Разлепив глаза, Пьер бросил взгляд на лилии, сиротливо стоявшие на прикроватной тумбочке, и стал прокручивать в голове события минувшей ночи. На улице цвело позднее утро. Пьер открыл окно, впуская в комнату свежий воздух, и взглянул на свое отражение в зеркале — вид был жалкий. На него смотрела тень с уставшими, полными тоски глазами и нахмуренными бровями. Губы, обыкновенно носившие алую помаду, по тону сравнялись с нездорово бледной кожей, а всегда идеально причесанные волосы превратились в ком. Неужели так выглядит сам Пьер де Сенье, столица Франции, Город Любви и всеобщий любимец, самая настоящая европейская звезда? Постаравшись скрыть это безобразие косметикой и стильными темными очками, Пьер вышел из отеля, нацепив на лицо вымученную улыбку. Теперь в этом городе ему делать нечего, но де Сенье отчаянно нуждался в немом присутствии Петербурга в своей жизни, и пусть это было самообманом. Гуляя по одному из многочисленных парков Санкт-Петербурга, он тоскливо оглядывал счастливые лица прохожих, не ведавших его печали. Даже сама природа была счастлива в тот день — солнце ласково заливало лучами листву, свежий ветерок приносил запах ненавистной цветущей сирени, а голубое небо без единого облачка казалось свободным и бесконечным. Все было ровно как в том сне. За исключением одной детали. — Александр Петрович, а вы стали ещё прекраснее...

***

С тех событий прошло ровно две недели. Париж уже давно вернулся к себе на родину, оставив свою душу в Петербурге. В обществе Пьер как всегда вел себя свободно и непринужденно, будто одинокими вечерами его сердце не наливалось нестерпимой тоской по культурной столице России. Будто каждую чёртову ночь он не рыдал, упавшим голосом шепча «Alexandre». Будто он был счастлив. Интересную шутку сыграла судьба: Город Любви, очаровавший полмира, страдает по тому, в ком он ни разу за двести лет не видел и намека на взаимность. Одной такой ужасной ночью, предавшись странному порыву, де Сенье взялся за перо. Он никогда не писал личных писем Петербургу — считал это неуместным, а в век цифровых технологий ещё и нелепым. Но тогда он почувствовал нестерпимую нужду в том, чтобы совершить подобную глупость. Начав письмо со слов «Дорогой Александр Петрович», де Сенье почувствовал, как по щеке потекла слеза. За ней вторая, третья, и вот он уже рыдает, чуть ли не бьётся в истерике, но продолжает писать сквозь затуманенный взгляд и такой же затуманенный разум. Спустя два часа, проведенных с ручкой и бумагой, письмо было готово. Пьер перечитал написанное и, горько усмехнувшись, бросил листки в алое пламя камина.