Лебяжье

      Когда солнце уже село за ярко-красные — к ветру — облака, все собрались на террасе вокруг кипящего самовара. Небо было еще насыщенно-голубым, но в саду уже стемнело. В душном воздухе громко стрекотали кузнечики. Окна и двери в сад были растворены. В гостиную из сада тянуло запахом папирос и цветущих лип. Екатерина Михайловна наигрывала на пианино, Ваня вызвался переворачивать ей ноты.       — Чувствую себя купчихой, — пожаловалась Марья Дмитриевна, отодвигая никак не остывающую чашку чая и обмахиваясь рукой.       — Велите подать блюдце для чаю? — с улыбкой спросил Кречетов, и они оба рассмеялись.       — Скоро будет свежий мед, — мечтательно сказала Марья Дмитриевна. — Липовый, донниковый. И липовый цвет уже сушат. Я заходила во флигель, где баня, там такой запах! Ах, Мишель!       Кречетов любовался матерью, улыбаясь с добродушным прищуром.       — Вы все: Сережа, Варя, ты — выросли под этими липами, — продолжала Марья Дмитриевна. — И Павел Андреевич тоже. А теперь вот Ваня, Катя...       "Где те липы, под которыми прошло мое детство? — подумал Полунов, уходя в гостиную и оглядываясь в темный сад. За горизонтом вспыхивали лиловые зарницы. — Нет их. И не было никогда".       — Погляди-ка! — воскликнула Марья Дмитриевна.       В неярко освещенной гостиной Анна Степановна играла вальс, а Катя и Ваня танцевали. Они избегали долго смотреть друг другу в глаза, их локти казались совсем негибкими, они не очень ловко огибали кресла, но все же оба раскраснелись от смущения и удовольствия. Кречетов откашлялся и потушил папиросу, которую Марья Дмитриевна разрешила выкурить в ее присутствии. Он поднялся и спросил:       — А вы, сударыня, не желаете ли тур в вальс?       Марья Дмитриевна с нежностью посмотрела на сына и приняла его руку. В гостиной их встретили восторженно. Катя даже подпрыгнула от радости. Левой рукой Кречетов опирался на трость, поэтому Марья Дмитриевна правой подхватила подол. Анна Степановна не слишком быстро заиграла венский вальс на два па. Кречетов держался безупречно прямо, шагал безукоризненно точно и имел вид отрешенный и торжественный. Легко можно было представить его в парадном мундире с вышитыми серебром якорями и петлицами хоть на императорском балу в Зимнем дворце. Марья Дмитриевна в свои шестьдесят три года еще не утратила легкости шага и гибкости фигуры. В уверенности ее движений, в повороте гордой головы угадывался великосветский лоск и привычка к таким бальным залам, куда был заказан путь остальным присутствующим.       Марья Дмитриевна была урожденная княжна Гундорова, из Рюриковичей. Предок ее, Иван Федорович Гундор, был известен тем, что сопровождал в Литву для бракосочетания дочь великого князя Ивана Третьего. Но к этому времени Гундоровы совсем обеднели, и Марья Дмитриевна, с шифром завершив обучение в Институте и будучи представлена ко двору, могла рассчитывать только на себя: приданым ее были две перины, горничная девка да имение в Костромской губернии душ на пятнадцать.       Однако Марья Дмитриевна была выбрана фрейлиной великой княжны Анны Павловны — о большем вчерашняя институтка и мечтать не могла. Ее окружали самые лучшие люди отечества, самые изысканные дамы, самые любезные кавалеры. Через два года по большой любви она вышла замуж за кавалергарда Павла Андреевича Кречетова. Говорили даже, что Кречетов стрелялся из-за нее на дуэли. Потом случилась война 1812 года, Павел Андреевич отбыл с полком, а Марья Дмитриевна с тревогой поняла, что она в тяжести. Службу фрейлиной пришлось оставить.       Победу Павел Андреевич встретил в Париже, и вскоре к нему приехала и Марья Дмитриевна с сыном Сережей. Париж понравился ей даже больше, чем Петербург. Она там блистала. Павел Андреевич подал в отставку, и они зажили совершенно счастливо в премилом особнячке на улице Жака Гужона. Через несколько лет родился сын Миша, еще через год — дочь Варя. Но деньги из России стали присылать нерегулярно, староста писал о неурожаях. Кречетовы наделали долгов, а неурожаи все не кончались.       Особнячок и имущество продали, зиму провели в Ницце, лето — в Бадене, до распутья возвратились на родину, и начало царствования Николая Павловича встретили уже в Лебяжьем. Так что Марья Дмитриевна несколько преувеличила, говоря, что детство всех ее детей прошло под этими липами: первые воспоминания Михаила Павловича были о прогулках с французским гувернером по Люксембургскому саду, о пони, которого подарили его брату, о бриллиантовых серьгах его матери, которые пускали тысячи солнечных зайчиков, когда она их доставала днем и давала аккуратно поиграть.       Павел Андреевич в деревне занялся посевами, оброками и недоимками, хоть и бестолково, но с охотой, а для Марьи Дмитриевны Лебяжье стало ее Эльбой. Она тут изнемогала, усадебное хозяйство тяготило ее, никакие новые знакомства не удовлетворяли, о чем она каждую неделю писала институтской подруге Аннет, орошая письмо слезами и вкладывая туда целые гербарии. Всякую зиму Кречетовы проводили в Пскове, и в губернии Марья Дмитриевна слыла первой дамой, приятной во всех отношениях, безупречным идеалом и главной законодательницей вкусов, даже в обход губернаторши. Две или три губернские дамы называли себя ее подругами, но Марья Дмитриевна об этом не знала.       Когда Сергей Павлович уже был кавалергардом, Михаил Павлович учился в Шкиперском полуэкипаже, а Варвара Павловна была невестой, Кречетовы два сезона прожили в Петербурге. Это была их лебединая песнь, недолгое время почти парижского счастья. Все же последующее за этим виделось Марье Дмитриевне сквозь погребальный креп и дым кадил. Потом Кречетов танцевал с Катей, а Полунов — с Анной Степановной. Марья Дмитриевна сыграла несколько вальсов и мазурку. Она была блестящей исполнительницей, и по лицу Кати было видно, как она отчаянно жалеет, что бабушка не дает ей уроков. Это фортепиано было куплено в Вене, сам Сигизмунд Тальберг, будучи в России, играл на нем и остался доволен. Но оживившаяся было Марья Дмитриевна вдруг погрустнела, сказалась уставшей и поднялась к себе. Из сада в открытую дверь проникал сладкий, чуть душный запах лип. Расходиться не хотелось, и Катя снова села за фортепиано, попросив не судить ее слишком строго, и взяла ноты ноктюрна Шопена. Она нахмурилась, потерла лоб, оглядела собравшихся, не остановившись ни на одном лице, руки ее замерли над клавишами       Она начала играть сначала несмело, неровно, сбиваясь на трелях, задерживая некоторые ноты дольше необходимого, будто задумавшись. Но взгляд ее становился менее сосредоточен на клавишах, она не видела их, она обратилась внутрь себя. Меланхоличная мелодия то застывала, то невпопад, как назойливую мысль, повторяла аккорд, то наливалась страстью и ширилась, поднималась, заставляя вдохнуть и замереть в попытке удержать ее. Столько чувства, столько тоски было в этой игре, что слезы подступали к горлу на иной фразе. Неожиданно появлялась наигранная веселость, которая заканчивалась диссонансом — и невозможно было понять, задуман ли он автором или появился от несовершенной игры. Полунов видел покрасневший краешек Катиного уха. Она глубоко дышала, раскачиваясь над клавиатурой и налегая на нее корпусом. Анна Степановна, удивленная, не смела указать ей на неправильное положение рук. Полунов перехватил взгляд Кати, брошенный на Ваню, полный такого чувства, что он ощутил неловкость, ведь едва ли сама Катя предполагала так откровенно при всех проявить себя. Но было и еще одно — Полунов вдруг отчаянно пожалел, что ничего подобного не случалось с ним. Он посмотрел на Анну Степановну, на Кречетова — заметили ли они Катино признание — но гувернантка смотрела на руки ученицы и в ноты, а Кречетов сидел в кресле, откинув голову на спинку, с закрытыми глазами и сведенными у переносицы бровями. Он не спал: едва Катя закончила играть, он встал, подошел к ней и поцеловал дочь в лоб.       Наконец все стали расходиться: Катя собирала ноты, Полунов вышел на террасу за книгой. Вслед за ним вышел Ваня и шепотом сказал:       — Мне было велено передать… Через полчаса вас будут ждать на балконе.       Полунов в изумлении оборотился к нему. Но Ваня только вежливо и серьезно кивнул, пожелал спокойной ночи и удалился. Полунов остался ни жив ни мертв. Все сложилось для него теперь: все вопросы, все неловкие паузы и неожиданные признания, вся электрическая сладкая дрожь от случайных прикосновений. Задумчиво ходил Полунов по своей комнате, смотрел в темное окно и думал о предстоящем свидании. Первым его решением было ни в коем случае не идти, но, едва подумав так, он тут же понял, что непременно явится. Нервы, растревоженные ноктюрном, казалось, еще вибрировали. Он умыл лицо и с жадностью выпил стакан квасу.       С каким трепетом поднимался он по лестнице, ведущей из сада на балкон! Ночь была безлунная, безветренная, теплая, как парное молоко. В груди его росли одушевление и смятение. Стук его сердца должен быть слышен на весь сад...       — Это вы? — прошептали с балкона.       Полунов молчал, захлебываясь воздухом. Кто-то шагнул из тени плюща прямо к нему в объятья. Полунов от неожиданности на секунду обхватил девичью талию, мягкие локоны коснулись его щеки... Он проворно отступил, споткнулся и едва не упал.       — Нет! — воскликнул он.       — Что с вами? — спросила Анна Степановна.       Это была она. Теперь Полунов видел это совершенно отчетливо. В ужасе от совершившейся ошибки он вытянул руку вперед, не подпуская ее к себе. Стыд и неловкость еще не пересилили изумления, и он спросил:       — Почему вы здесь?       — А кого вы ожидали встретить? — с неожиданным озлоблением спросила Анна Степановна. — Барышню? Полковник узнает, что вы ухлестываете за ней!       Но Полунов уже сбежал с лестницы; сойдя в сад и не найдя там прохлады, он пустился по липовой аллее к пруду, ничего не видя и не слыша. Он упал на землю недалеко от купален, удрученный, преданный отчаянию и стыду. Тягостное чувство довлело над ним, он хотел бы разрыдаться, но едва мог дышать, он желал бы уснуть, но дрожал от нервного перенапряжения. Так он лежал, опустив лицо в пахнущую сыростью траву и молился об успокоении и о том, чтобы никого и никогда больше не видеть, никогда не повторять подобного позора. Он желал бы проснуться и обнаружить, что это был только ужасный сон, навеянный душной погодой.       Однако вместо этого кто-то опустился рядом, коснулся его плеча и позвал:       — Александр Львович!       — Оставьте меня! Пожалуйста! — яростно зашептал Полунов, и бессильные слезы досады и обиды полились из глаз его.       Тяжелая рука участливо погладила его плечо, и Кречетов — а это был именно он — тихо и участливо спросил:       — Это вы от любви?       Полунов сильнее схватился пальцами за траву, не в силах ответить. Под ладонями оказались холодные и мокрые от росы головки клевера. Это немного отрезвило его. Ответа не потребовалось: Кречетов понял. Вероятно, он понял это значительно раньше, во время игры Екатерины Михайловны. Или даже до того. Полунов именно этого и боялся.       — Я видел, как вы бежали. Объяснение открыло невзаимность чувства? — мягко спрашивал Кречетов.       — Мм, — вяло отозвался Полунов, совершенно не слушая и желая только одного: не быть вовсе.       — Поднимайтесь-ка, — Кречетов приподнял его за плечи, усадил и прижал к себе, как ребенка, покачиваясь и утешая.       У Полунова шумело в ушах от прилива крови, и он по временам непроизвольно вздрагивал, ему было жарко, ужасно болел, будто стянутый ремнем, затылок; он даже не вовсе отчетливо понимал слова Кречетова, но чувствовал, что вся его речь вместе делает ощущение, похожее на то, когда заходишь с многолюдной шумной улицы в пустую церковь. Нескоро его перестало лихорадить. И тогда с новой силой на него нахлынули отчаяние и досада на себя.       Получасом ранее Кречетов, растревоженный и смятенный, дошел до беседки на берегу пруда и замер, прислонившись затылком к крашеной деревянной колонне. В сердце еще затихали звуки Катиной музыки. Давно Кречетов не слышал ничего подобного: мелодия охватывала сердце томлением, робким счастьем; она касалась самого доброго и нежного, что было в нем, находила отзвук в самом потаенном и дорогом; она дышала вместе с ним, томилась, рвалась от печали и надежды.       Он смотрел в черноту озера, дышал липами, тосковал и возвращался мыслями к танцующей молодежи. Проведя детство в этом доме, он никогда не видел, чтобы в нем танцевали, чтобы тут было так беззаботно весело. Мысль, что в Лебяжьем выросло новое, последующее за ним поколение, открылась ему нежданно, и от этого ему было и грустно, и радостно. Какой-то ком стоял в горле, и чувствовался не то конец, полная завершенность жизни, не то что-то совершенно новое, только народившееся.       Он уже возвращался к дому, когда услышал торопливые шаги и увидел пятно светлого платья на балконе. Учитель, не разбирая дороги, бежал через сад. Когда Кречетов нагнал его, молодой человек лежал на земле и рыдал. Счастлив тот, кто стойко пережил первое любовное разочарование, ожесточающее сердце, делающее романтиков циниками и педантами. Полковник решил, что такое разочарование постигло теперь Полунова. Кречетов знал отчаяние невзаимной любви; знал он и то, что она отгорает, удобряя и взращивая способность любить тихо, молча, тая мечты и чувства в душевной глубине. Кречетов умел любоваться ими, почти не замечая горечи, как получасом ранее любовался безмолвным появлением звезд. Александру Львовичу только предстоит эта наука — думал Кречетов, и ему было очень жаль учителя.       — Ну будет, будет, Сашенька, — шептал Кречетов, обнимая его за плечи. — Приказать ей я не могу. Знаю, больно, но пройдет. Не скоро, но обязательно пройдет... Любить невзаимно — все равно что пить горькую: и тошно, и сладко, и невозможно остановиться. Он знал это, но утешить молодого человека не мог. Каждому на этом пиру следует испить свою чашу и узнать, что со временем она все же немного теряет свою горечь. Полунов положил лоб ему на плечо, вцепился в вышитую курительную куртку и временами вздрагивал. И Кречетов шептал ему в самое ухо, губами чувствуя, как оно холодно:       — Вы еще обязательно полюбите. Самую достойную, самую прекрасную из женщин. И она полюбит вас в ответ... Потому что не полюбить вас невозможно...       Он на секунду запнулся, его руки замерли на плечах Полунова. И тогда Александр Львович резко вырвался из его объятий:       — Господи, почему я так несчастен? — прошептал Полунов, патетически запрокидывая голову к небу, брови его сдвинулись, но он прозаически шмыгал, и нос его, вероятно, был совсем красен от рыданий. — Как в дурном романе. Какая гадкая, пошлая история. Почему все не может быть просто нормально?       Взошедший месяц углубил тени на его лице, он был одухотворен и трагичен, его глаза блестели. Кречетов невольно восхитился прекрасной картиной, тут же устыдившись своего порыва.       — Простите, наверное, мне лучше уйти, — сказал он.       — Нет! — воскликнул Полунов и схватил его за руку, усаживая обратно. — Там, на балконе, это была Анна Степановна.       Кречетов молчал.       — А я думал, что это вы, — быстрым шепотом закончил Полунов.       — Какое глупое qui pro quo...       — Вы сказали... — Полунов вздохнул и снова зашептал, — что меня невозможно не полюбить?       Он поднял глаза. Сколько надежды, сколько тоски и отчаяния было в этом взгляде! Кречетов замер между недоверием и смутным предчувствием счастья.       — И Анна...       — И вас тоже невозможно, — быстро закончил Полунов, отвернувшись.       Он смотрел прямо на лунную дорожку в пруду, не видя ее. Слезы застилали ему глаза, он сморгнул их и снова шмыгнул носом.       — Это нервы, — буркнул он. — Я уеду, не говорите ничего, простите, уеду немедленно.       Сердце Кречетова захолонуло... В лунном свете он видел страдающее, мокрое от слез лицо, и это страдание было ему невыносимо.       — Вы? — прошептал он и коснулся его локтя.       Полунов посмотрел на него взглядом загнанной косули. Лицо его некрасиво сморщилось.       — Не молчите же! — не веря, допытывался Кречетов.       Полунов опустил глаза, он уже все сказал; Кречетов тихо привлек его к себе, и голова Полунова упала к нему на плечо. Но в Александре Львовиче не было ни покорности, ни обреченности. Он вцепился в бока Кречетова, придвинулся ближе, обхватил за спину и замер, больно стиснув и спрятав лицо в вышитом, пахнущем табаком воротнике. Ему было страшно до головокружения, но полковник гладил его по голове, прижимался лицом к волосам, и молчание сейчас было красноречивее любых возможных слов.       Возвращались в дом, продрогшие от ночной сырости, обессиленные бессонницей. В темном коридоре полковник придержал Полунова за локти, нетребовательно, но надежно; привлек к себе и целовал, целовал, угадывая на его губах улыбку.       Где-то прокричал петух, и они будто очнулись от зачарованного сна.       — Ступайте, — шепнул Кречетов, не отнимая рук и прижимаясь к его лбу своим. — Надо поспать. Вы на ногах не стоите.       — Я не усну... — с мукой прошептал Полунов.       — Я тоже, — улыбнулся Кречетов. — Ступайте. Не бойтесь. Я не переменюсь к вам, обещаю, ни завтра, никогда. Ступайте.       Последний поцелуй, еще один. Кречетов отступил на шаг, но тут же снова вернулся с поцелуем, медовым, нескончаемым. Где-то скрипнула половица и послышался звук отпираемой двери. Пришлось расстаться.       Конец первой части.