Лебяжье

      — Александр Львович, проснитесь! — Полунов отвернулся и с протестующим мычанием спрятал лицо в сгибе локтя.       — Александр Львович, да что с вами, пора! — Ваня уже сильно толкал его в плечо.       На нос села муха, Полунов прогнал ее, но она села снова. Он с усилием раскрыл глаза и приподнялся. Было душно и жарко. На дворе стоял серый сумрак из-за низких облаков. По-видимому, приближалась гроза. После обеда он уснул в детской на софе, уронив книгу прямо себе на грудь. Сейчас Ваня с интересом рассматривал ее обложку.       — "Грозовые высоты"... — перевел он.       — "Грозовой перевал" будет правильнее, — поправил Полунов и несколько поспешно забрал книгу.       — Это бабушкина? — спросил Ваня и показным равнодушием стал рассматривать свои ногти.       — Да... Кажется, да, — ответил Полунов. — А что ты хотел?       — Купальня готова, вы можете идти, — ответил Ваня и прибавил. — Вы стали часто спать днем. Вы больны?       Полунов, проснувшись, чувствовал себя совершенно разбитым, и ему хотелось отделаться от Вани.       — У меня бессонница, — сказал Полунов и хотел уйти, стыдясь своей лжи. Правда была в том, что слишком жаль было тратить и без того короткие летние ночи на сон.       — А вы видели звездопад? — спросил Ваня. — Без луны видно столько звезд! И они падают, падают поминутно. Жаль нет трубы... Вы посмотрите в эту ночь, если все равно не спите, — посоветовал он.       Полунов молча показал в окно на небо, затянутое плотными облаками.       — Ну вы потом, — пробормотал Ваня.       Вечер наступил раньше обыкновенного. Налетел вихрь, захлопали незакрепленные ставни, небо раскололось с арбузным треском. Спать разошлись рано.       Полунов, накинув поверх сорочки архалук, вышел без свечи из свой комнаты и спустился из мезонина на второй этаж. С удивительной сноровкой обходил он во тьме скрипящие половицы и перешагивал через ненадежные ступени.       Дверь на половину Кречетова отворилась бесшумно: недавно петли были тщательно смазаны. Полунов запер ее за собой.       Кречетов за столом выписывал что-то из книги. Нельзя было не улыбнулся при виде его легких после мытья рыжеватых волос, густыми волнами обрамляющих лоб и виски, распахнутого шлафрока и расстегнутого ворота рубашки, открывающего нательный крест и волосы на груди. Коротко взглянув на вошедшего, Кречетов заложил книгу бумажкой, закрутил чернильницу и вытащил из-за ушей дужки золотистых очков. Полунов приблизился, не говоря ни слова и ступая на цыпочках, хотя толстый ковер заглушил бы даже шаг сапог, подкованных гвоздями. Кречетов положил локти на стол и лег на него грудью, устроив подбородок на переплетенных пальцах. Он напоминал холеного ангорского кота, который щурится и нежится ото сна, зная, что его сейчас почешут за ухом.       Полунову перестало хватать дыхания, он пытался совладать с лицом, прикусил губу, чуть нахмурил брови. Коснулся влажных мягких волос, запустил в них всю пятерню, погладил затылок, шею, — и тогда Кречетов схватил его руку и прижал ладонью ко рту, лаская дыханием и поцелуями.       — Я ждал, — прошептал он. — Почему так долго?       Полунов резко вдохнул и, почувствовав слабость в коленях, оперся на плечо Кречетова. Архалук оказался распахнут, и Кречетов притянул его к себе, вжавшись лицом в живот и целуя прямо сквозь рубашку. Полунов снова запустил пальцы в чудесные волосы; он хотел и оттолкнуть, и прижать сильнее к себе, и опереться, чтобы не упасть. Было стыдно, но сладко. В громком дыхании только по едва слышному шелестению можно было угадать беспомощное: «Миша...»       Свечи были потушены, окна открыты настежь, там шумел дождь и продолжал греметь в отдалении гром, холодный ночной ветер шуршал в верхушках лип и в бумагах на столе. Двое на софе упоенно целовались. Почему-то в темноте совершенно исчезал стыд. Полунов сначала с усилием заставлял себя не думать ни о чем, кроме происходящего: ни об их положении, ни о возможной огласке, ни о своем — он знал наверняка — ужасно глупом лице в эти моменты. Из раза в раз тягостные мысли терзали его все меньше, как сахар в чае растворяясь в нежностях, и в поцелуях, и в ласковых словах, сказанных на грани слышимости.       Кречетов стянул архалук, чтобы добраться губами до плеч в распахнутом вороте рубашки. Полунов бесстыже прижимался бедрами к бедрам. Было жарко. Было восхитительно. Он едва не застонал в голос, когда жесткое колено втиснулось между его ног и надавило вверх почти болезненно, совершенно определенно показывая намерения Кречетова.       Не первый раз уже у Полунова мелькала мысль, что в спальне, на кровати, было бы удобнее. Если это и был какой-то важный для Кречетова рубеж, Полунов был полон решимости одолеть его. Он осторожно высвободился из объятий, встал босыми ногами на толстый ковер и стянул через голову свою рубашку. В темноте он едва видел собственное тело, и происходящее казалось прекрасным сном, где можно было не думать ни о стыде, ни о последствиях.       — Пойдем, — сказал Кречетов, взял его за руку и повел в спальню, где велел, — подожди меня.       Он недолго пробыл за ширмой и вернулся обнаженный. Лег на бок, не торопясь с объятиями и поцелуями, провел пальцами по лицу Полунова, шее, плечу. Щекотно коснулся бока, остановился горячей сухой ладонью на бедре. Должно быть, глаза Кречетова привыкли к темноте. Полунов положил ладонь на середину его груди, отодвинул нитку нательного креста; дыхание было поверхностным, сердце часто билось, кожа показалась чуть влажной. Полунов потянулся и коснулся губами губ. Сначала верхней, слегка прихватывая щегольской ус, потом нижней, убеждая поддаться, открыться, ответить. Он обнял Кречетова за плечи. Наконец прижался грудью к груди и задержал дыхание в изумлении: как хорошо это было, как близко. Он перевернулся на спину, увлекая Кречетова за собой, чтобы ощутить его на себе.       Полунов никогда не чувствовал такого доверия и такой нежности. Он будто плыл в теплой реке, иногда поднимая голову для вдоха и вновь опускаясь в ласкающие волны. Влекомый течением, он двигал руками и ногами, переворачивался, изгибался. Тело было умнее его, и Полунов отдал себя в его власть. Пьянящая нега проходила сквозь него, и он сам становился частью этого потока блаженства.       Кречетов немного приподнялся, и ночной воздух остудил грудь. Он приласкал Полунова рукой, прижал к своему бедру, зашептал:       — Вот так, Сашенька, вот так, мой милый...       Полунов уже ничего не понимал из глубины своего наслаждения, но ему стало еще слаще, еще горячее, еще мягче...       О, небеса! Он распахнул глаза, не веря происходящему и почти умирая от нахлынувших чувств и мыслей. Кречетов вел его в этих водах сладострастия, не позволяя сбиться с курса, задавая темп и... Разве не должен тот, кто берет на себя такую роль, напротив, быть покорным?       В темноте Полунов касался пальцами лица Кречетова, сжатых губ, сведённых бровей. "Ему больно? — думал он. — Бога ради, если ему больно, почему он не дает мне отстраниться?"       — Иди сюда, — обессиленно прошептал Кречетов и поцеловал его почти грубо, почти до боли.       Полунов потерял себя в поцелуе, сбился, замычал и отвернулся, хватая воздух, как рыба на берегу. Он шептал: "Миша, Мишенька..." — целовал его шею, обхватывал губами подрагивающее адамово яблоко. Он на миг задержался на грани, задыхаясь от нежности, — и пропал. Наслаждение растекалось от места их соединения сначала неохотно, а потом, прорвав плотину, затопило его целиком. Он не мог отдышаться. Плеча коснулись губы и растянулись в улыбке.       — Ну что ты плачешь, глупый? — спросил Кречетов, целуя его в щеку и в висок.       Полунов с изумлением коснулся мокрой щеки. Он вцепился во влажные плечи Кречетова, не давая ему отстраниться, закрыл глаза и прислушался к себе.       "Я люблю тебя, — хотел сказать он, но внезапная осторожность мешала. — Я не знаю, как это так вышло, но я очень сильно тебя люблю".       Он охватил ладонями лицо Кречетова, совершенно лишенное мягкости щек и гладко выбритое, и поцеловал, надеясь высказаться так. Засыпая на обнаженном плече, чувствуя ласковую руку в своих волосах, он даже не вспомнил, что ему следует уйти.       Он проснулся от шума. В кабинете за стеной ходили и гремели посудой. Это не мог быть Кречетов, который у себя ходил в мягких фетровых полусапожках и делал это совершенно бесшумно. Постель была пуста, но еще тепла, и Полунов передвинулся на половину Кречетова, вздохнул, улыбнулся, чувствуя себя беспричинно счастливым. Подушки не пахли ни потом, ни семенем, но что-то теплое, глубоко личное и вместе с тем совершенно бесстыдное было в этом запахе. Он бы заснул снова, если бы не голоса из кабинета.       — Узнает кто, Федьку забрею в солдаты, — тихо и твердо говорил Кречетов. Федор был сын Матвея, камердинера Кречетова.       — Мы народ не болтливый, — так же тихо ответил Матвей.       Не было похоже, чтобы он испугался, да и поверить в реальность подобной жестокой угрозы от Кречетова было невозможно. Полунов задремал и не слышал, как Матвей вернулся, принеся вторую кофейную чашку, сливочник (хотя Кречетов пил исключительно черный кофе) и побольше заварных булочек.       — Александр Львович, проснитесь! — тихие слова перемежались поцелуями. — Саша...