Лебяжье

      Когда поля убраны и над голой черной землей кружат птицы, наступает сумрачное затишье перед зимой, и кажется, время замедляется настолько, что вовсе перестает течь. Но это обманчивое чувство, и предзимняя тишина хрупка и скоротечна. Эти мысли неотступно преследовали Полунова, и он мучился одновременно безделием и предчувствием, что однажды оно завершится.       Свежевыстиранное белье пахнет морозом, и хочется, чтобы минуты между пробуждением и утренним кофе длились вечно, чтобы не прекращались никогда эти поцелуи в дрожащее от стонов горло, чтобы не размыкались никогда эти объятья.       Стол для завтрака на веранду уже не выносили, но было приятно выйти туда, еще не растеряв сонного тепла, в бодрящий утренний морозец. По утрам трава и металлические ограды цветников покрывались полупрозрачной изморозью, хрусткой и блестящей на солнце. Высокий, почти с человеческий рост, куст белых роз, словно заколдованный, леденел и оттаивал, но не отцветал и ничем, кроме росы, не пах. Катя утверждала, что он будет так стоять до первого снега. К завтраку от изморози оставалась только вода, и мерзлый туман быстро развеивался над черными полями и укрытыми жухлой травой низинами.       Во флигелях еще солили последние грибы, до собирания которых дамы Лебяжьего оказались большие охотницы, но варенья и соленья уже заполнили все полки в кладовых. На конюшне перекрывали крышу новой соломой, и во всем чувствовалась уже почти зимняя медлительность и безделье. Утро Кречетов отдавал хозяйственным подсчетам, переписке, распоряжениям. После полудня или занимался оранжереей, и к нему с охотой присоединялась и Катя, — или отправлялся с Полуновым на прогулку, борясь с ленностью и осенней сонливостью.       Осень особенно ярка и нарядна на Псковщине, но ветры и дожди в том году оборвали ее наряды до срока. Ворон и Атласный шли шагом по дну оврага, чавкая копытами в стоячей воде, Волчок с интересом что-то вынюхивал среди корней лежащей на боку громадной ели.       — В сумерках на такую махину наткнешься — и поверишь в лешего, — заметил Кречетов.       Остовов мертвых елей, покрытых серым и желтым лишайником, здесь было достаточно. Между их корнями оставались глубокие провалы, наполненные черной стоячей водой. Папоротники лежали на земле, прибитые последними ливнями. Издали доносились заунывные крики журавлей и ворон, и серое небо, казалось, лежало прямо на макушках деревьев.       — Какое-то недоброе место, — сказал Полунов, разглядывая голые красные ветки каких-то кустов.       — Просто болото, — ответил Кречетов. — Зато какой покой.       Было свое обаяние в этом ведьмински-зеленом мхе, трухлявых пнях, болотце, поросшем рыжей и красноватой травой. Постепенно местность повышалась, и они выезжали на песчаные холмы с прямыми тонкими соснами. Направо и вниз — родник, обложенный камнем, а там уже и до дома недалеко. Дни убывали, вечер спускался рано, и Полунов узнал прелесть и проклятье деревенских бесконечных вечеров. Новые романсы и новые книги все ожидали с большим нетерпением, но почта приходила нечасто.       В неподвижном морозном воздухе по вечерам стоит запах печных труб, и только собаки перелаиваются в тишине из одного конца села в другой. Хорошо в такой вечер собраться дружной семьей в теплой гостиной. Каждому найдется дело по душе: чтение ли, музицирование, вышивка или пасьянс. Каждый занят своим, но никто не покинут.       Частенько Марья Дмитриевна после чая составляла партию в вист, от которого бывала освобождена одна только Екатерина Михайловна, и за которым проходило несколько часов. Полунов с его живой памятью и склонностью к математике получал от игры больше удовольствия, чем сам этого ожидал. Еще в будущность студентом приходилось ему играть на иной квартире у однокурсников сутки кряду. И необходимо признать, что уровень искусства игроков был высок не только в университете, но и в воспитательном доме и шкиперском корпусе — и игра никому из участников не была тягостной.       Приятно в такие вечера рассказывать страшные истории.       — Ты, Катя, на Покров в селе была. Что говорят там? – спросила как-то Марья Дмитриевна.       — Да, право, пустяки, глупости одни… — замялась Катя. – Говорят вот, что в Рябово мельник умер недавно, он колдун был. Десять дней мучился, силу свою не мог передать.       — Господи помилуй! – Марья Дмитриевна перекрестилась и заинтересованно спросила. — А зачем силу передавать?       — Так ведь при жизни колдуна черти ему служат, а когда смерть приходит, его-то они в ад уволокут, но им новый хозяин нужен. Вот и не может ни один колдун, ни одна ведьма умереть, не передав силы своей, — объяснила Катя.       — Да, я слышал об этом, — подтвердил Кречетов. – Из рук колдуна ничего нельзя брать, касаться его тоже нельзя. Если пить попросит, надо рядом поставить, чтобы он мог дотянуться, а не в руки давать.       — Все равно передаст проклятье, если надо, — заметила Марья Дмитриевна. – И что известно, кому наследство-то такое досталось?       — Рябовский мельник десять дней метался, зубами скрежетал и дымом дышал. Колдуны, они всегда зубами скрежещут, у них зубы железные, — сказала Катя. – А потом недосмотрели, и к нему внучка подошла, девочка еще. Он ей говорит, мол, подойди, дам чего-то. Она и подошла. Маленькая еще. Он ей кулак протянул, она хотела взять, а там нет ничего. Тут со всех сторон такой хохот раздался, и старик-то и умер, аж почернел сразу весь.       — Страсти какие! – воскликнула Марья Дмитриевна.       — У нас, в Твери, в детстве тоже подобное рассказывали, — сказал Полунов. – Про ведьму только.       — Расскажите, Александр Львович! – попросила Марья Дмитриевна.       Полунов немного подумал и начал:       — Говорили, что одна вдова в нашем околотке – ведьма. Муж ее умер давно, она прачкой была, и обе дочери ее тоже. Жили они не очень-то и бедно. Вдова хороша собой была, дочери почему-то замуж не шли, или не брали их. Одним словом, говорили про них, что все трое они ведьмы. Ходили к ним за травками всякими, если заболеешь, они и заговоры читали. И повитухой эта вдова была, умела женщинам после в бане живот править. Мы мальчишками дразнили их, конечно, хотя и страшно было: вдруг проклянут. Пытались разоблачить их. Говорили, что если в церкви посмотреть через рябиновую веточку, скрученную кольцом, то все ведьмы и колдуны станут видны, потому что они будут стоять спиной к алтарю. Но нет, лично я этого не видел.       Все молчали. Полунов вздохнул и продолжил:       — Скверно это все кончилось для них. Я уехал в Петербург, и мне мать писала, что обвинили их какие-то соседи в том, что они коров выдаивают. Поверье есть такое, что ведьма может молоко прямо чуть не из коровы воровать. Нашелся кто-то, кто видел ночью в коровнике черных кошек с железными когтями, и пошла расправа. Дом их сожгли, женщин избили да прогнали. Бог весть, где они и как потом были.       Неприятно было вспоминать эту историю. Мать писала, что колдовство-то с коровой, может, и не при чем, а если и было колдовство, то приворот. Якобы муж одной из соседок зачастил к вдове по вечерам. Но об этом Полунов в присутствии дам промолчал.       — Ох, суеверие какое дремучее… — вздохнула Марья Дмитриевна. – И это не где-нибудь в Диканьке, а у нас, рядом. И что ты будешь с ними делать? Никакого понятия у этих людей нет. Я однажды зашла в крестьянскую избу, а там смрад, зловоние, солома на земляном полу гниет, дым от печи прямо в комнату валит, ребенок, младенец, тряпку какую-то грязную сосет. Я едва чувств не лишилась. Разве можно это как-то побороть?       — Рецепт-то от этого известный, — мрачно сказал Кречетов, осторожно поглядывая на Катю, которая во время речи Марьи Дмитриевны все побледнела и сжалась. – Образование, освобождение от нищеты и непосильной работы, медицина… Да только непросто это. Крестьянин у нас с весны до осени работает, не жалея себя, а зимой на печи сидит и все наработанное съедает. И где прибавочный продукт взять? Мужики на зиму и так в отход идут, вот мы только сегодня с Александром Львовичем паспорта выписывали, — но бабы, дети и старики так и проедают то, что наработали.       — Или вот про плуг… — подсказал Полунов.       — Да, или это! – отозвался Кречетов. – Наши поля мы пашем плугом, а мужички свои – сохой. Плуг вспахивает глубже, и урожай у нас больше, но у себя они его внедрять не хотят: сам плуг дорог, на него две лошади надо, а не одну. С соседом никто не хочет объединяться, потому что все боятся обмана и соседям не верят. Знаете, как они говорят? Украсть – меньший грех, чем выпить стакан молока в постный день!       — Почему это? – удивилась Анна Степановна.       — О, это я знаю, — улыбнулся Полунов, — это мне рассказали. Смешно даже. За воровство судит суд мирской, а за несоблюдение поста – божеский. Мирской суд обманешь, а бога – нет. Мирской суд тебя к штрафу или розгам присудит, а за скоромное в постный день в ад попадешь!       — Да, дремучее суеверие, — покачала головой Анна Степановна.       — Все-таки не во всем, надо признать, — возразил Кречетов. – Я по первости принялся за хозяйство слишком самоуверенно и доверял агрономическим книгам. А наш крестьянин пашет, сеет и жнет по природным приметам, и чаще всего это получается у него более удачно, чем у меня по книгам. Если, конечно, на праздник не выпадет, — и Кречетов недовольно поджал губы.       — Почему праздник – это плохо? – спросила Анна Степановна.       — Да потому что выпадет хорошая погода на Яблочный Спас, мужик сначала в церковь, а потом давай праздник божий справлять – и пьет две недели, — объяснил Кречетов. — А тут хлеб не убран, и дожди льют. В прошлом году так было, и пришлось часть нашей ржи не продавать, а крестьянам раздать, чтобы голода не было.       — Сначала они говорят, что день год кормит, а потом такое вытворяют! – воскликнула Марья Дмитриевна.       — Так еще говорят: "У бога дней много"! – рассмеялся Кречетов и обратился к гувернантке:       — А у вас какие страшные истории рассказывали?       — У нас? – спросила она. – У нас про призрак рассказывали. Ночью в институтской больнице можно якобы встретить белую даму. Сразу и непонятно, что она неживая. Со свечой в руке она ищет что-то в шкафу с лекарствами или проходит по коридору. Если к ней обратиться, не ответит. А если пройдет между вами и окном, можно увидеть, как сквозь нее луна светит. И что вместо лица у нее полусгнивший череп. — Анна Степановна помолчала, а потом продолжила. — По ночам ведь из дортуаров выходить нельзя, вот и рассказывали нам, если мы лежали в лазарете, про белую даму. Не то она была пансионерка старших курсов, умершая от чахотки, не то сестра из лазарета, неосторожно заразившаяся от больной воспитанницы. Но ночью нам и без того было страшно ходить: холодно, любой сквозняк, как дыхание призрака, и ветер так гудит в печных трубах, будто стонет кто-то. Так невольно и подумаешь: сколько их здесь умерло за все годы, что есть воспитательный дом? Призраков должно быть больше, чем живых…       Старые часы с маятником отбивали в библиотеке десять, слуга заходил снять нагар со свечей, и только тогда все расходились.       Кречетов мало читал в последнее время. Журналы заполонили научные статьи, слишком узкоспециальные, чтобы быть легко понятыми (хотя новости о применении серного эфира для обезболивания при хирургических операциях он читал с воодушевлением), — и фельетоны, целые издания превращались в собрания фельетонов. Серьезные критические статьи, рецензии, обозрения литературы — все они были изгнаны фельетоном, и Кречетов почти поневоле отдалился от умственных занятий ради сердечных.       Они с Александром Львовичем садились на канапе и сидели, обнявшись, не замечая времени. Перед каминной решеткой посапывал Волчок. Пальцы скользили под ослабленным шейным платком, губы приоткрывались на вдохе, и с них бывал по-разбойницки сорван поцелуй. И обыкновенное тепло сидящего рядом наполняло все жизнью и светом. Становилось все теплее — и все слаще, и все томительнее. Полунову хотелось, комкая тонкую до полупрозрачности рубашку, провести ладонью по груди Кречетова, стянуть с плеч вышитые Катей подтяжки, раздеть его, как это делает камердинер, зацеловать, заласкать, залюбить до полузабвения. Навсегда запечатлеть в памяти его образ от длинных лунок ногтей до жеста, которым закрывает крышку часов и убирает их в карман. Сколько бы ни тянулись осенние вечера, все должно кончиться однажды так или иначе, и, набравшись решимости, Полунов наконец признался:       — Мне писал мой профессор. На кафедре появилось место для меня.       Все. Сделано. И Полунову вдруг стало до покалывания в пальцах и жара в голове страшно своего предательства, но он не успел ничего добавить.       — Это прекрасно, — отозвался Кречетов светски-ровным, слегка удивленным тоном, хотя сам хлопотал в письмах к знакомым о месте для Полунова. — Когда нужно ехать?       — Я не знаю. Еще ничего не решено... Я не хочу, — закончил Полунов срывающимся шепотом.       Он уже был готов пожалеть о своем решении, но — сказанного не воротишь.       — Я бы тоже все отдал, чтобы ты остался тут, но... разве я в праве удерживать тебя? — и Кречетов печально улыбнулся. — Ты же мечтал об этом.       Кречетов знал, что однажды это произойдет, и ему было досадно, что он оказался не вполне готов к скорому расставанию. Тем не менее он так привык к горестям и трудностями, что принял это как должное, запретив себе излишнюю сентиментальность.       — А если я ошибался? — спросил Полунов.       — Пока не попробуешь, не узнаешь.       Почти теми же словами он ободрял Ваню совсем недавно, и Ваня ему поверил. Полунов только понуро отвернулся. "Не разубеждай его, — остановил себя Кречетов. — Ты ничего не можешь ему дать". И он вдруг совершенно отчетливо понял, что Полунову и не нужно от него ничего, кроме него самого, и эта мысль принесла тревогу и беспокойство: как ему жить теперь, так сроднившись с ним?       — Как ты понял про меня? — неожиданно спросил Полунов. — Что я... ну такой?       Кречетов задумался на несколько секунд. Он не думал об этом, не понимал, он почти неосознанно делал шаги для сближения — и не находил сопротивления, много раз нарушал границы приличия — и ни разу Александр Львович не осадил его, не испугался, не разозлился. Даже недоумения не встретил Кречетов в нем, только ожидание, в которое он долго не смел поверить.       — Ты ни разу не одернул меня, — ответил Кречетов. — Только блестел своими невозможными глазами. — Он вздохнул и заговорил быстро и сбивчиво. — И я однажды понял, что пропал. Я был в отчаянии и не знал, как поступить. Открыться было невозможно. Молчать... Я очень плохо молчу о подобном, я бы все равно проговорился рано или поздно. Я не сразу понял, что ты не станешь терпеть притеснения от вышестоящего лица. И только позже узнал, что у тебя глаза зеленеют от счастья...       Мы обращаем внимание на глаза, только когда влюблены в обладателя этих глаз. Это было очевидно им обоим.       — Мне кажется, я ждал тебя всегда, — сказал Кречетов.       — Да?       — Да. Знал, что ты есть. Что ты появишься и будешь таким, — Кречетов улыбнулся. — Как это глупо, не смейся.       — Я не смеюсь, — заверил Полунов. — Буду каким?       Тем, благодаря кому небо над Кречетовым становится ясным. От улыбки кого внутри что-то теплеет и уносится весенними ручьями. Кого он, конечно, отпустит, как чижа на Благовещенье, но будет смотреть в синь и надеяться...       — Таким...       "Бесконечно любимым," — осталось невысказанным.       Полунов взял его лицо в ладони, как воду из родника, и приник поцелуем, долгим и целомудренным, почти не размыкая губ.