Лебяжье

      — Почему-то здесь всегда снега больше, — сказал Кречетов. — Низина.       Они привязали лошадей к остаткам плетня у дороги и начали аккуратно спускаться с холма. Снег был свежий, пушистый и доходил почти до колена, он приятно хрустел под сапогом, и Полунов, как в детстве, был рад этому первому снегу. Вдруг Кречетов проехал ногой по мерзлой земле, упал, взмахнув руками, и заскользил вниз, вздымая снег и прелые бурые листья. Полунов бросился к нему. Но очевидно ничего страшного не случилось, Кречетов лежал на спине и смеялся.       — Как с горки! Ахнуть не успел, уже лежу.       — Не ударился? — спросил Полунов, протягивая ему руку. Кречетов усмехнулся, взял его за руку и дернул на себя, ловя в объятья:       — Будет тебе, я не сахарный!       Они смеялись и перекатывались по склону, стараясь одолеть друг друга. Снег забился в сапоги, в рукава, за шиворот, налип на лицо и таял. Сквозь свое городское пальто Полунов чувствовал уже успевшую промерзнуть землю, ее холод, пробирающийся от спины по ребрам, ее жесткость, неровность какого-то корня. Кречетов навалился на него, прижал ледяные руки к щекам и поцеловал. Губы и щеки быстро отогрелись дыханием, Полунов ткнулся холодным носом под челюсть, в горячую мягкую шею, под губами чувствовалось биение пульса.       — Замерз, лапушка? — прошептал Кречетов. — Ты пахнешь весной.       — Весной?       — Талой водой, — пояснил Кречетов. — Очень весенний запах.       — А твой воротник теперь — мокрой кошкой! — сказал Полунов, и они снова засмеялись.       Кое-как отряхнувшись, они продолжили спуск. За мелким ельником начинались полузанесенные снегом кресты.       — Как близко теперь к дороге, — сказал Кречетов и пошел к трем мужикам, работающим у края кладбища.       Третьего дня в Лебяжьем умерла женщина, еще нестарая тетка Арина. Отчего умерла — неизвестно: не то в избе угорела, не то муж прибил.       — Болела, — почти равнодушно протянул один из мужиков, готовящих ей могилу. — Как сынишка год назад родился, так и не вставала.       На очищенной от снега рыжей глинистой земле горел костерок. Мужики били кайлом там, где оттаяло, потом пододвигали костерок и снова ждали, когда немного оттает.       — Ничего, барин, — сказал другой мужик, сплюнув. — Глубоко не промерзла. А не то бы в марте умерла, пришлось бы в неглубокую могилку закапывать нашу Аришку. А так все чин чинарем.       Кречетов дал им денег на помин и зашагал между могил к церкви, оставляя глубокие следы. Он оглянулся по сторонам, посмотрел на церковь, прошел в одну сторону, в другую — и наконец остановился у небольшой могильной плиты. Он снял перчатку и отряхнул снег. Полунов, подойдя ближе, прочитал на сером граните: "Кречетов Павел Андреевич. Родился 25 июня 1789 г. Скончался 28 ноября 1845 г." Полунов отошел, не желая мешать, и стал рассматривать могилы. Ему приметился четырехгранный мраморный столб на самом краю кладбища, под разлапистой елью с четырьмя вершинами. Могильный столб был будто покрыт мраморной салфеткой с бахромой и кистями. Наверху стояла бронзовая урна под античную; запорошенная снегом бронзовая надпись читалась плохо, но это тоже был кто-то из Кречетовых. Подойдя, Полунов разобрал: "Здесь покоится Сергей Павлович Кречетов, скончавшийся 21 января 1841 г. на двадцать девятом году жизни. Прошу всех родных и знакомых помянуть меня пред Господом, чтобы в день Судный найти милости". Откуда-то подул сырой ветер, продул от поясницы до плеч, и Полунов едва сдержался, чтобы не обхватить себя руками. Еловая ветвь, покрытая инеем, скреблась о мрамор. Тоскливо и тревожно было ему находиться здесь, будто представляясь мертвым родственникам Михаила Павловича.       — Александр Львович? — окликнул его Кречетов. — Идемте. Возвращались в молчании, соприкасаясь иногда коленями, и тогда волна почти лихорадочного жара разливалась от колена до самых плеч. Ноги сильно стыли, но в груди было жарко, и хотелось расстегнуться. Копыта стучали по мерзлой земле, как по мостовой. В низком ельнике возилось несколько крестьянских детей. Двое или трое при виде них бросились прочь, еще двое, замотанные в платки и тулупы, в огромных валенках, поклонились Кречетову.       — Что это они? — спросил Полунов.       — Лапник рвут, — ответил Кречетов, не останавливаясь. — Тут в гроб кладут еловые ветви. А лес-то помещичий, вот они и побежали.       Полунов думал об этой измученной болезнью женщине, Арине, о ее маленьком сыне, о бедном гробе, устланном заиндевелым лапником, о неглубокой могиле, которую обозначит деревянный крест. Он думал о своей матери и молился, чтобы увидеть ее живой. Письма ее были полны сдерживаемых упреков, а рассказы о домашних делах можно было принять за жалобы. Она все звала приехать, называла Сашуркой, и от этого хотелось плакать, и Полунов чувствовал, что он скверный сын, раз ничем не может облегчить ее участи.       Снег приглушил все звуки, даже дворня стала говорить вполголоса. Впрочем, причиной этому могла быть и беда, произошедшая в доме: неделю назад с Марьей Дмитриевной случился сердечный приступ. Она жаловалась на слабость, на погоду, потом слегла и больше не встала. Послали в уезд за доктором Гердтом, он остался в усадьбе с больной и уехал только минувшим утром. Марья Дмитриевна медленно поправлялась, но все в доме будто замерзло рядом с прошедшей рядом смертью. Никто не смеялся, не пел, как если бы в доме уже были завешаны все зеркала.       Кречетов и Полунов расположились в кабинете на софе, рука в руке, не зажигая света, и просидели так до сумерек. В камине уютно трещали дрова, было немного душно, сонно и тихо. Молчание, наполненное незначительными прикосновениями и взглядами, за пределами этих комнат возможными только украдкой, нежило и обволакивало, как пуховое одеяло, а разговоры, каких бы тяжелых тем они ни касалась, были простыми и сердечными.       — Тут по-особенному пахнет, — заметил Полунов.       — Это яблоневые дрова, — ответил Кречетов. — Сегодня будет морозная ночь, пусть протопится.       Их руки вели свой разговор языком легких пожатий, поглаживаний и переплетений пальцев.       — Нет, это потому, что тут живешь ты, все тут наполнено тобой, и воздух тоже, — возразил Полунов и поднес ладонь Кречетова к губам. — И один этот воздух развеивает все мои тревоги. Мне так спокойно тут.       Кречетов соскользнул с канапе на ковер, протянул ногу к камину, откинул голову Полунову на колени и чуть прикрыл глаза, когда пальцы Полунова стали перебирать его волосы.       — Я очень влюблен в тебя, Сашенька, — прошептал он.       Прошли еще минуты или часы.       — Мой брат покончил с собой, — вдруг сказал Кречетов.       Полунов вспомнил богатую могилу на краю кладбища, пожал его плечо, показывая, что он слушает, и Кречетов продолжил:       — Все его очень любили, родители не могли надышаться на него. Сколько себя помню, все разговоры переходили на Сереженьку. Матушка хотела дочь, а родился я. Потом родилась Варя, и стала нашей любимицей. А мы ее не уберегли...       Он помолчал немного и продолжил:       — У него, у Сережи, не было детей, но Ваня сейчас похож на него так, что мне иногда страшно. Такое совершенное сходство.       — А Катя на Варвару Павловну? — спросил Полунов.       — Нет, — улыбнулся Кречетов, — нет, не думаю, — и продолжил. — Он проигрался в карты. Ему пришлось заложить дом в Москве, который оставил за ним отец, но и этого не хватило. Тогда, видимо, он понял, что придется открыть проигрыш отцу. И застрелился.       Полунов вздохнул, наклонился и поцеловал его в висок.       — Если хочешь, можешь рассказать все, я не выдам, — тихо сказал он. — Но ты, не обязан, конечно.       — Я знаю, — сказал Кречетов. — Мне некому было рассказать. Я тогда служил, и похорон не застал, а когда приехал, они оба нет-нет да и назовут меня его именем. Конечно, никто не говорил, что лучше бы это я умер, а он жил, но... они правда этого бы хотели. Наверняка стыдились, но хотели. И я больше не возвращался. Отец умер без меня. Говорят, застудился на охоте. Не знаю, может, он после Сергея и сам смерти искал.       — Господи, — вздохнул Полунов. — Бедный мой.       Когда Кречетов вышел в отставку и принялся за хозяйство, тень брата снова встала между ним и матерью. Марья Дмитриевна не хотела преобразований, которые меняли порядок, привычный ее мужу и старшему сыну, любые новшества она воспринимала не в штыки — но с диверсионными маневрами. Через жалобы горничным ее недовольство дошло до людской, и тогда у Кречетова в доме не осталось ни единого союзника. Или невзначай упоминалось то, в чем был хорош Сергей Павлович, но так, что это было с намеком, со шпилькой Михаилу Павловичу. Он терпел: не будешь же браниться с собственной матерью, тем более что, когда приезжала Варя, они собирались в гостиной и далеко за полночь говорили и говорили, иногда пели, но больше вспоминали прошедшее, предполагали, чем бы Павел Андреевич, будь он жив, занимался с внуком. Но все разговоры всегда сводились к Сергею Павловичу. Если он не совсем оправдывал их ожиданий — что ж, они любили его еще больше. И весёлая беседа оканчивалась почти всегда мрачным молчанием.       — Теперь у Марьи Дмитриевны вместо него Ваня, — заметил Полунов.       — Это так, — согласился Кречетов. — Они похожи на самом деле. Иногда Ваня так посмотрит искоса, и не отличить. Но Ваня домашний, ручной, а Сергей был... дикий что ли. Ни в чем не знал отказа. А Ваня сирота, и, может, только бабушка его и приголубит. Федор Андреевич, отец Вани, не сказать, что картежник и пьяница... А впрочем, можно и так сказать. Правду-то почему нет. Нет, — заключил Кречетов, — Ваня другой. И слава богу.       Когда с Марьей Дмитриевной случился приступ, Кречетов отчетливо понял, как одинок он станет без нее. Он сделал бы все, лишь бы она жила. Никогда не питая к ней особенной обиды, сейчас он совершенно простил ей всю ее холодность, язвительность и пренебрежение к нему. Он подолгу сидел в ее комнате, читал ей, они немного говорили — о Варе и о Кате. И тогда Кречетову казалось, что она поняла, как несправедлива была к нему, и, не умея извиниться, дарит ему последние угольки своей материнской любви.       — Она понимает мои чувства, как никто, — говорил он Полунову. — Сердцем я люблю ее безгранично. Но ни одна моя идея, ни одна мысль не находит в ней отклика. Мы не можем говорить о вещах действительно важных. Я не говорю об общественных делах или войне, но хотя бы о хозяйстве, о будущем Вани и Кати... Даже о книгах не всегда удается. Умом я ее иногда презираю, как ни стыдно в этом признаться.       — Ничего, — говорил Полунов. — Она, как может, любит тебя. В конце концов, ты у нее один остался.       Иногда, говоря о дочери, он находил в Марье Дмитриевне удивительные понимание и проницательность. Она действительно знала его сердце. Он хотел бы снова быть ребенком, чтобы они снова могли любить друг друга без раздумий, без идей и идеалов, которые встали между ними. Иногда ему казалось, что расскажи он ей о своей любви к Саше, — она поймет. Не одобрит, конечно, — но поймет.       Мы любим, по слову Жорж Занда, по силе нашего характера, а вовсе не по достоинствам избранника. И Кречетов иногда спрашивал себя, действительно ли Александр Львович обладает всеми этими достоинствами, которые в нем видит он, Кречетов, или эти достоинства лишь отблеск его идеала, его воображения, мечты. Сойтись — дело нехитрое (так думал Кречетов и был, разумеется, не вполне прав). Но куда как труднее остаться подле друг друга на продолжительное время. Что держит людей вместе? Есть ли это тайное безотчетное сродство между ним и Александром Львовичем? Они познакомились прежде, чем сблизиться, и это знание другого только раскалило то физиологическое, страстное влечение, которое возникло быстро, кажется, в одно мгновение, апрельским невыносимо солнечным днем на берегу едва начавшего оттаивать озера.       Когда мы любим женщину, случается наоборот: физическое предшествует умственному. И Кречетов верил, что знает Полунова, его самого, а не только идеальный образ в своих мечтах, — но боялся поверить себе самому. Любят не за слова, а за поступки — думал он. Разве можно было узнать его за эти месяцы настолько, чтобы полюбить? Нет, немыслимо, это все химера, мираж, самообман. Но не поверить в любовь, отказаться, пройти мимо — было еще страшнее.       К тому же совершенно неожиданно он почувствовал в себе силы, почти было покинувшие его после ранения. Его обуревала жажда деятельности, и помещичьи дела, урожаи и неурожаи, имущественные тяжбы и дворянское собрание никак не могли этой жажды утолить. Он набросился на периодику, возобновил переписку с приятелями, спрашивал о возможности снова служить, аккуратно высказывал политические воззрения и находил отклик на свои размышления. Газетные сводки о ходе войны, хоть и были бодры как прежде, не могли скрыть, что война почти проиграна. Ничто пока не предвещало перемен, но они должны произойти. Очевидно, что продолжаться как прежде не могло. Темный, тяжкий сон, в последние годы душивший все живое и неравнодушное, должен быть сброшен.       Наступала зима, но впереди чувствовалась оттепель, неизбежная, обновляющая, пугающая. Кречетов постепенно осознавал, что многое и многие остались под мерзлой глинистой землей и снежной периной — но не он сам.