Лебяжье

      Медлительные тяжелые аккорды накатывали волнами и затихали, отступая.       — Утро туманное, утро седое... — пела Катя, голос ее дрожал, и в нем слышались слезы.       Анна Степановна сидела рядом с ней, переворачивая ноты, но больше просто смотрела на воспитанницу. Все между ними было уже сказано, и теперь они безмолвно прощались.       В смежной зале Полунов пальцем и дыханием растопил кружевную изморозь на окне и смотрел на террасу и занесенный снегом сад. Небо, низкое, светло-серое, сливалось с такою же светло-серой землей, и только лес вдали темной полосой отделял землю от неба. Ни единого яркого пятна. Ветер гнал поземку. Тоскливый романс сжимал горло. Он услышал, как подошел к нему в своих фетровых сапожках Кречетов и остановился в полушаге за спиной. Полунов прислонился к его груди, позволяя обнять, положил руки поверх его и закрыл глаза, порывисто вздыхая. На словах: "Первые встречи, последние встречи," — Кречетов сильно сжал его в объятьях, коснулся губами волос и застыл. Пейзаж за окном стал мутным, Полунов сморгнул слезы.       Все решилось. Кречетовы отправлялись в Псков — на зиму, а может, и навсегда. Две недели назад уже были высланы подводы и часть слуг, и к их приезду псковский дом должен быть совсем готов. Кречетов, живо интересуясь крестьянским вопросом, рассчитывал на дворянское общество, на какие-нибудь собрания и комитеты, которые приблизили бы его к современной деятельности. Он даже думал о возможности служить по гражданскому ведомству, но пока еще не решил это твердо. Также он рассчитывал и на зимние балы: Екатерина Михайловна была невестой, и нехорошо было держать ее безвыездно в деревне.       В Лебяжье уже несколько недель как приехал новый управляющий, Андрей Степанович Савенко, один из детей бедного соседа Кречетова по имению. Недолгое знакомство показало Андрея Степановича человеком толковым, и Кречетов от всей души надеялся, что не пожалеет о своем решении. Марья Дмитриевна, постаревшая, отяжелевшая, больше не носила корсета и перстней, зато, жалуясь на постоянные сквозняки, не расставалась с теплым чепцем и шотландской шалью. В волосах ее прибавилось седины, а под глазами залегли нездоровые тени. В губернском городе ее будет постоянно наблюдать доктор, а многочисленные знакомые, приятные или раздражающие — это неважно — не дадут заскучать и думать дурное. Анна Степановна получила место гувернантки, и от Пскова они с Полуновым должны были ехать в Петербург в дилижансе. Перед Полуновым же открывалась теперь не просто кафедра, а заграничная научная поездка — и только затем кафедра; и он был очень воодушевлен, когда думал об этом. Осталось только пережить момент разлуки.       Ехать предстояло в двух кибитках. Сборы были нескончаемы, нужные вещи никак не находись, и нельзя было вспомнить, отправлены ли они в город раньше, уже увязаны ли или просто забыты. Марья Дмитриевна бранилась с горничными, Матвей — с дворовыми. Когда выехали, было уже заполдень, и в Псков должны были приехать ночью.       Кибитка слегка качалась, скрипел снег под полозьями, однозвучно звенел колокольчик. Под меховой полостью, заранее нагретой медной грелкой с углями, было тепло и сонно. К ногам теплым боком пристроился Волчок. Пахло мехом и немного — духами и мылом. Полунов и Кречетов полулежали на подушках, набитых сеном, прижавшись друг к другу, греясь и вбирая последние радости угасающего чувства. Было что-то мучительное в том, чтобы быть так близко, осознавая, что уже завтра они будут бесконечно далеко. Что разлука, вероятно, будет навсегда. В полудреме они целовались, вздыхали то горько, то сладко; как могли, утешали друг друга словами и прикосновениями. Каждое слово могло быть последним между ними. Страшно было что-то недосказать, но все уже было сказано ранее, даже то, чего и высказать нельзя. Не осталось тайн и недомолвок, не должно было остаться и надежды на другую встречу, но они оба в тайне друг от друга все же надеялись на нее.       В кибитке становилось все темнее, но фонаря они не зажигали. Прежде веселый, звон колокольчика теперь казался монотонным и скучным. Ветер свистел и завывал заунывно, как голодный зверь, и из щелей потянуло морозом. Полунов положил руку под шубу и сюртук на горячую грудь Кречетова, на тонкое полотно его рубашки. Он соизмерял свои вдохи и выдохи с его, вдыхал и выдыхал вместе с ним, и казалось, что и их сердца бьются сейчас в унисон, и это заворожило его, он почти уснул, дыша теплым от их общего дыхания воздухом.       — Я бы хотел заблудиться в этой метели, но не расставаться с тобой, — прошептал Кречетов и обнял его крепче, и Полунов почувствовал щекой его жесткий нательный крест.       В ногах заворчал Волчок. Сквозь сон Полунов слышал, что кибитка пошла тише, иногда тяжело переваливаясь через сугробы. "Небо широкое, — думал он. — Небо широкое. Не высокое, а именно широкое, как бывает в такую погоду. Низкое и грязно-серое, как потолок на чердаке". И ему чудилось, что они действительно заблудились в метели, что за ними гналась стая волков, и от них пришлось отстреливаться, что они совершенно потерялись и теперь будут так ехать, ехать... Он зарылся носом в ворот одежд Кречетова, дышал его запахом и спал, убаюканный метелью и совершенно счастливый.