when we touch, we are caressing stars

Год в старшей школе, похожий на ад, официально закончился. Майк каким-то чудом вытянул все предметы (предматематику буквально на последнем издыхании), поэтому считает, что заслужил спокойное лето. Хотя особо спокойным оно не выдалось из-за новой… ситуации, в которой он оказался. Какой ситуации? Ну, конечно, той, в которой Уильям Байерс называет его «милый» каждый раз, когда они занимаются сексом. С тех пор как Майк переступил через свои нервы и впервые отсосал Уиллу и был вознаграждён этим самым «милый», ласковое обращение стало появляться стабильно. И исключительно в постели. Дело в том, что Уилл вообще не из тех, кто разбрасывается уменьшительными именами направо и налево. Скорее всего, это связано с тем, что они всё ещё живут в Хокинсе, а не с тем, что Уилл не хочет так называть его при всех. Но каждый раз это сбивает Майка с толку. Во-первых, он просто не привык к такому. Во-вторых, это произносится тем самым голосом Уилла для секса (боже, Майк уже до тошноты хорошо знаком с голосом Уилла для секса, что за херня). Либо прямо в ухо шепчут, либо прижимаются губами к самым чувствительным местам на коже. А ещё... похвала. Уилл и раньше иногда вплетал тихие одобрения, но последние два месяца лета он вообще вышел на новый уровень вместе с этим «милый». Что-то в том, чтобы видеть Уилла Байерса на коленях перед собой, пока тот мурлычет, какой Майк хороший мальчик и называет его sweetheart, необратимо меняет химию мозга Майка. И часть этих изменений — это постоянные мысли о том, как охуенно было бы услышать от Уилла эти ласковые слова и «хороший мальчик», пока тот засовывает в него пальцы. В первый раз, когда эта мысль пришла в голову, Майк уткнулся лицом в подушку в надежде, что, может, просто задохнётся насмерть, прежде чем Уилл или кто-то ещё телепатически узнает, насколько он извращенец. Пока никто мысли не прочитал, и это отлично. Потому что из мимолётных мыслей это давно переросло в полноценные фантазии. Фантазии, которые в итоге заставили его стырить бутылку лубриканта в аптеке Хокинса, чтобы наконец почувствовать, каково это — когда внутри пальцы, а не просто воображать. Бутылка лежит нетронутой в коробке из-под обуви под кроватью уже три недели. Три долгие недели, когда Майк остро ощущал её присутствие и то, как сильно хочет её использовать, но слишком боялся хоть что-то сделать. Майка выдергивает из мыслей тычок в щёку. — Ты где-то витаешь, — констатирует Уилл, сидя у него на коленях. Они уже несколько минут целуются: одно из тех занятий, которыми они теперь занимаются каждый раз, когда нет планов ни с компанией, ни с семьями. Сегодня они в подвале у Майка, тут, как ни странно, меньше шансов, что Холли вломится, чем в комнате наверху. На фоне тихо играет какая-то часть «Звёздных войн»: включили чисто для прикрытия, если кто-то спустится. Майк сомневается, что мама верит в эту легенду, но она и сама не хочет акцентировать на этом внимание больше, чем они с Уиллом, поэтому маскировка остаётся. — О чём думаешь? Майк качает головой и снова запускает ладони под футболку Уилла: по бокам, вверх по спине. Уилл выгибается навстречу, потом мягко целует его в висок с тихим довольным мурлыканьем. Майк закрывает глаза, купаясь в этой нежности. Уилл осыпает его лицо поцелуями от кончика носа до скул, одна ладонь лежит на шее, другая обхватывает щёку. Когда отстраняется, то смотрит так, будто Майк какое-то божество, достойное поклонения. — Хочу тебя нарисовать, — говорит Уилл, проводя большим пальцем по едва заметному теперь шраму на лице — тому, что оставил Билли. Уилл всегда касается и целует это место, когда осыпает Майка вниманием. — Можно? — Как будто тебе нужно спрашивать, — отвечает Майк, но вместо того чтобы отпустить Уилла за скетчбуком, тянет его обратно и целует ещё. Уилл подаётся легко, как всегда, и тихо стонет Майку в рот, будто напоминает себе, что это не сон. Майк понимает. Даже спустя почти три года вместе бывают моменты, когда приходится напоминать себе: это реально. Уилл — его. Ровно настолько же, насколько Майк — Уилла. И они любят друг друга. Они целуются медленно, нежно, губы скользят едва ощутимо, напоминая ночи в комнате Майка, когда будущее было туманным, а монстры бродили прямо за окном. Теперь монстров нет. И поцелуй сладкий просто потому, что им хочется целоваться. Не потому, что это может быть в последний раз. Когда Уилл отстраняется, теперь уже Майк берёт его лицо в ладони. — Ты мой лучший друг, знаешь? — шепчет он, только для Уилла. Уилл буквально светится. — Знаю, — тихо отвечает он, берёт одну руку Майка в свою и целует каждый костяшек, не отрывая взгляда. — Я тоже тебя люблю. Потому что быть друг для друга лучшими друзьями — это и есть их любовь. Именно это Майк сказал Уиллу в тот день, когда Изнанка окончательно закончилась, перед тем, как Уилл и Эл уехали добивать всё до конца. Уже тогда Уилл понял, что он имел в виду. Поцеловал его. И Майк пообещал: когда вернёшься, скажу остальное. Уилл вернулся весь в крови и грязи Изнанки. И Майк впервые сказал ему «я тебя люблю». Уилл устраивается, уткнувшись носом в изгиб шеи Майка, и несколько минут просто трётся о него. Майк продолжает гладить ему спину под футболкой: кожа к коже не ради секса, а ради того, чтобы чувствовать живое тепло Уилла под ладонями. Потом Уилл всё-таки отодвигается, тянется за рюкзаком на другом конце дивана. Возвращается со скетчбуком. Майк откидывается на спинку дивана, полностью расслабленный, потому что счастлив просто смотреть, как Уилл рисует. В какой-то момент, когда уже несколько минут слышно только дыхание и шорох карандаша по бумаге, тишину нарушает Уилл. — Ты так и не сказал, о чём думал. — А? — Майк моргает, отрываясь от созерцания рук Уилла. — Раньше. Мы целовались, а ты был где-то в космосе. О чём думал? — О тебе, — автоматически отвечает Майк. Это правда. Но по тому, как взгляд Уилла отрывается от рисунка и хмурится — понятно, что он не верит. Или, скорее, ждёт подробностей. — Обо мне, когда я и так сидел у тебя на коленях? — подначивает Уилл. — Да ладно. Ты явно фантазировал про Люка Скайуокера. — Не фантазировал, — возмущается Майк, оскорблённый самой мыслью, что он может тратить мысли на кого-то ещё, когда у него уже есть лучший человек на свете. Все остальные рядом с Уиллом бледнеют. Всегда бледнели и всегда будут. — Я реально думал о тебе. Уилл тихо смеётся, но не отрывает взгляд от бумаги. Майк знает: он рисует его. Раньше это смущало, когда Уилл признался, что рисует Майка чаще, чем кого-либо и что-либо. Оказалось, он даже сам сначала не замечал. Не то чтобы сразу начал заполнять скетчбуки только лицом Майка. Всё начиналось с мелочей: руки, плечи, изгиб улыбки. А потом, когда Уилл повзрослел и начал складывать кусочки, до него дошло: он всё время рисовал Майка. Моё сердце. Моя муза. Так Уилл шептал в темноту той ночью, после того как они предотвратили конец света. Майк тогда плакал. Как он вообще мог думать, что его любовь к Уиллу — это неправильно? Сердце Уилла Байерса это — самое тёплое место, которое Майк знал и когда-либо узнает. — Я готов, — вдруг выпаливает Майк. Вероятно, пропустив какой-то ответ Уилла, пока витал в облаках. Уилл снова отрывается от рисунка. Губы поджаты, брови сдвинуты в полной растерянности. — Готов к чему? Майк не отвечает сразу. Вместо этого аккуратно забирает скетчбук из рук Уилла, берёт его ладони в свои и целует растерянную гримасу прямо с красивого лица. — Готов зайти до конца. Сделать всё с тобой, — шепчет он, едва оторвавшись от губ, так что слова касаются кожи Уилла. — Когда ты будешь готов, я готов заняться сексом. Когда он отстраняется полностью, глаза Уилла широко распахнуты, рот приоткрыт в мягком, тихом удивлении. Майк почему-то не чувствует стыда от своего признания, хотя был готов. Наверное, хороший знак. Он хочет поделиться с Уиллом всем. Хочет соединиться со своим парнем всеми возможными способами. Хочет заниматься с ним любовью. Хочет переплестись сердцем, телом и душой. — Ох, — выдыхает Уилл почти со всхлипом. Он не столько смущён, сколько растроган: глаза блестят, нижняя губа дрожит точно так же, как в тот первый раз в гараже Уиллеров, под ливнем, когда Майк признался и поцеловал его. Следующее, что чувствует Майк — это поцелуй. Прямо как тогда, в гараже. — Я тоже готов, — говорит Уилл, отрываясь. — То есть эмоционально. Но у меня ничего с собой нет, так что сегодня ничего не получится. Майк улыбается так широко, что щёки болят, и тянет Уилла обратно. — Я и не имел в виду сегодня, — успокаивает он. — Все дома. Думаю, лучше дождаться, пока дом будет полностью в нашем распоряжении — хоть здесь, хоть у тебя. Просто хочу быть с тобой наедине. Без прерываний. Без необходимости быть тихими. Уилл кивает, щёки розовые. — Я тоже. Хотя с Нэнси и Джонатаном дома на лето будет посложнее. Майк только хитро улыбается. — Думаю, выкрутимся. Нэнси мне кое-что должна. Он не вдаётся в подробности. Чем меньше Уилл знает о том, что Майк случайно подслушал между их старшими братом и сестрой, тем лучше. Майк бы предпочёл вообще ничего не слышать, но если это даёт им преимущество, то он им воспользуется. — Тогда я, наверное, что-нибудь придумаю с Эл, — задумчиво говорит Уилл. — Разберёмся. Поздно ночью, когда Уилл уже ушёл домой, а вся семья Майка спала, он вспоминает про бутылку лубриканта под кроватью. Как только мысль о ней приходит, сердце начинает биться быстрее от привычного уже предвкушения. Последние три недели он её игнорировал: всегда брал себя в руку по-старому. Но сегодня он чувствует себя чуть смелее. Разговор с Уиллом ещё свеж в памяти. Скоро они займутся сексом. Очень скоро, если всё сложится правильно, а Майк почти уверен, что сложится. Поэтому он перекатывается на живот, тянется через край кровати, нащупывает край коробки. С трудом вытаскивает, бросает на кровать. Внутри ничего особо интересного, кроме лубриканта: милые записки от Уилла, которые он пока стесняется выставлять напоказ, письма, которые писал Уиллу в то ужасное время, когда тот был в Калифорнии, до сих пор не может их ни выбросить, ни отдать. И лубрикант. Он достаёт только бутылку — остальное подождёт. Лёжа в темноте, с лубрикантом под рукой, Майк медлит. Можно же просто убрать обратно, забыть, пока дом не будет в их распоряжении. Он почти так и делает. Но не хочет, чтобы первый раз с пальцами внутри был прямо перед тем, как в него войдёт член Уилла. Это слишком большой скачок за один день. Поэтому он делает глубокий вдох, стягивает спортивки и бросает их на пол. Лежит несколько минут, прокручивая привычные фантазии: пальцы Уилла, шёпот «милый» прямо в ухо. Этого хватает. Через пару минут рука уже на члене, тихий вздох в темноту, ноги раздвигаются шире под одеялом, так, будто Уилл правда между ними. Перед тем как окончательно потеряться в ощущениях, Майк нащупывает бутылку. Открывает, выдавливает щедрую порцию на пальцы, ведь лучше больше, чем меньше. И тут же понимает, что надо было подстелить полотенце: часть лубриканта пролилось на простыню. — Отлично, — бурчит он себе под нос, но особо не парится. Размазывает лубрикант между пальцами. Любопытно и неожиданно приятно, насколько скользко. Ладно. Нормально. Он может. Дрочит недоминантной рукой. Ощущения странные, ритм совсем не тот, но это и не главное. Раздвигает ноги шире — да, это реально странно делать без Уилла между ними. Но одна только мысль об этом, и бёдра сами раскрываются ещё сильнее. Майк тихо выдыхает от реакции собственного тела. Оглядывается вниз и краснеет от стыда. В темноте и под одеялом почти ничего не видно, но он знает, насколько широко раздвинуты ноги и как смазанные пальцы касаются внутренней стороны бедра, почти у цели. Запрокидывает голову на подушку, закрывает глаза. Не думать о том, насколько это выглядит глупо. Главное — это подготовить тело для Уилла. Для секса с Уиллом. Это важнее, чем выглядеть идиотом. — Просто думай об Уилле, — бормочет он себе. Фантазии возвращаются легко. «Вот так, Майк. Ещё чуть шире для меня», — представляет он голос Уилла, который сидит на коленях между его ног и видит всё. Тело мгновенно отзывается. Майк упрямо отказывается чувствовать себя глупо из-за этого. Это ничем не отличается от обычной дрочки на Уилла, просто теперь он пробует что-то новое. «Хороший мальчик». Майк делает глубокий вдох и осторожно прижимает пальцы к входу. Дёргается от контакта: новое ощущение, совсем не такое, как когда моешься в душе. Но не плохо. Он продолжает. «Дыши для меня, милый. Сейчас я засуну палец, хорошо? Я позабочусь о тебе». Фантазия похожа на те, что были раньше. Только теперь он реально чувствует, как палец входит внутрь. Майк резко выдыхает, спина слегка выгибается, рука на члене сжимается в простыню. Странно. Не плохо. Но и не очень круто. Зато член дёргается и оставляет влажный след на животе от одной мысли о том, что что-то внутри него. — Боже, ладно, — дрожаще выдыхает он, когда палец полностью внутри, и даёт себе минуту прийти в себя. Странно ощущать себя изнутри. Горячо, тесно, пульсирует вокруг пальца. Не то чтобы ему нравилось знать это о себе, но мысль, что это будет чувствовать Уилл, перехватывает дыхание. «Боже, Майк, внутри тебя так горячо. Как тебе?» — Не знаю, — хнычет Майк в пустую комнату, пальцы ног поджимаются, член всё ещё течёт. Нормально, наверное. Не плохо. А представлять пальцы Уилла вместо своих определённо добавляет кайфа. Когда привыкает к ощущению внутри, то пробует двигать. Медленно вытаскивает, бёдра дрожат, потом толкает обратно чуть быстрее. Хорошо. Это хорошо. «Похоже, тебе нравится. Ты течёшь без остановки с тех пор, как я вошёл, и ноги уже дрожат. Думаешь, выдержишь ещё один?» Майк медленно выдыхает и кивает своему внутреннему голосу. Выдержит. И хочет больше, правда, осознаёт он это немного заторможенно. Никогда раньше не испытывал этого чувства «недостаточно полно», хотя в фантазиях это было постоянно. А теперь под кожей беспокойство: нужно больше, заполнить себя глубже. Ещё один вдох, и он медленно вводит второй палец рядом с первым. Растяжение не плохое, уже почти не странно. Когда второй палец доходит до конца, из горла вырывается настоящий стон, который он тут же закусывает губой. Теперь он пульсирует вокруг пальцев, сжимается сильно, будто тело хочет удержать их внутри как можно глубже. — Чёрт возьми, — дрожит Майк и осмеливается снова посмотреть вниз. Опять почти ничего не видно, но контур широко разведённых ног заставляет живот сжиматься, бёдра сами толкаются вниз на пальцы. «Ты такой красивый вот так, Майк. Будто глотаешь мои пальцы», — шепчет воображаемый Уилл, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра. Майк представляет, как Уилл медленно дрочит себе другой рукой, пока пальцы двигаются внутри него. Приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить звук. Бёдра снова толкаются вниз ещё жёстче, отчаяннее. Уже не странно. Уже хорошо. Майк готов задохнуться от внезапного желания. Он улавливает намёк тела и начинает двигать пальцами снова. Сначала медленно, но ненадолго. Скоро он толкает их быстрее, жёстче. Слишком опьянён удовольствием, чтобы помнить, чего боялся. Пробует разводить пальцы, гладить чувствительные стенки, загибать. Удовольствие не ослепляющее, как когда дрочишь член, но всё равно заставляет постанывать в подушку, бёдра гонятся за ощущениями. Не успев даже осознать решение, Майк добавляет третий палец. На этот раз растяжение жжёт, бёдра дёргаются прочь, но лёгкие лёгкие спазмы сливаются в одно. Боль не плохая, почти приятная. Напоминание о том, что он делает. И как сильно хочет, чтобы это был Уилл. — Блядь, — хнычет Майк, когда третий палец внутри, и загибает их, а спина выгибается дугой. Теперь он извивается на пальцах, гоняется за ощущениями, пока нежные фантазии не переходят в более грубые. Уилл нависает над ним, ноги раздвинуты так широко, как Майк физически не может, и на груди уже не губы, а зубы. Инстинктивно Майк тянет руку, которая комкала простыню, к груди; касается соска, который в фантазии во рту у Уилла. Контакт бьёт как током. Тело дёргается, бёдра трясутся по-настоящему. Майк почти плачет в подушку. Возможно, уже плачет, он не совсем в себе. Реальность сливается с фантазией, пока он не начинает шептать имя Уилла в подушку, кожа горит там, где остаются фантомные поцелуи. — Пожалуйста, пожалуйста, Уилл, пожалуйста, — умоляет он, слёзы собираются в уголках глаз от потребности кончить. Он на грани, но этого мало. Нужно ещё чуть-чуть, но он не знает чего. Бёдра толкаются сильнее. Воображаемый Уилл сочувственно бормочет в ухо, покусывает мочку, рука скользит по бедру. Рука Майка слетает с груди к члену и дрочит жёстко, быстро. Всё достаточно мокрое, скольжение лёгкое, громкие чавкающие звуки заставляют его сильнее сжиматься вокруг пальцев. «Тебе так хорошо, милый?» — мурлычет Уилл ему в ухо. «Боже, посмотри на себя. Если ты такой с моими пальцами, то не могу дождаться, когда ты разлетишься на моём члене». Майк кончает. Громко. Громче, чем когда-либо в одиночестве, всхлипывает в подушку, в которую уткнулся лицом. Когда приходит в себя, тяжело дышит в ткань, на щеке влажно от слёз или слюны, или и от того, и от другого. Медленно моргает, гадая, не отключился ли он на самом деле во время оргазма. Похоже, да, потому что член уже мягкий, сперма остыла и стала липкой на животе. Пальцы всё ещё внутри. Приятная растяжка переходит в ноющую боль, поэтому он аккуратно вытаскивает их. Майк резко выдыхает от внезапной пустоты, мышцы сжимаются вокруг ничего. Но он слишком размазан, чтобы смущаться от собственного жалобного звука или от того, как он скрещивает ноги, пытаясь хоть немного унять эту пустоту. Всё, что он может сделать после — это смотреть в потолок с новым решением. Так или иначе, до конца лета они с Уиллом останутся в доме одни.