×Слишком узкий для двоих: настоящий вкус вишнёвого сока, белого и красного вина×

Когда огромный монитор в VIP-комнате «Dark Side» сменил изображение лежащего на столе Сокджина на крупные планы суровых лиц Юнги и Намджуна, Сонхун непроизвольно вздрогнул. Он едва слышно рассмеялся, осознав: сейчас можно подлить ещё больше масла в огонь. Его так и подмывало окончательно разозлить тех, кто всё это время яро защищал себя и Хосока — парня, который, по мнению окружающих, вечно провоцировал «монстров» своей невинностью. — Знаешь, — тихо начал Пак, вступая уже в словесную дуэль с Чонами: — твои телохранители-спасатели Мин и Ким там, Хос, а ты — здесь: со мной, с Чонгуком, с нашими людьми. Они в очередной раз сражаются за твою «свободу», но вдруг у них не получится тебя освободить от нас? Вдруг ты снова окажешься в плену чьих-то желаний и снова не сможешь сказать «нет»? Тебе тоже должно быть страшно рядом с нами? Мы ведь тебя серьёзно обижали, а практиканты Намджун и Юнги — страстно защищали. Чимин и Тэхён не захотели слушать издёвки Сонхуна. Они лишь раздражённо посмотрели на него, фыркнули и одновременно закатили глаза. После посмотрели на Намджуна и Юнги, поджали свои губы, покачали головой в разные стороны несколько раз, будто говоря: «Его правда сломали, или он притворяется? Мы всё же лучше пойдём в соседнее помещение, посмотри там ещё какой-нибудь компромат на Сокджина и его подельников. Весь этот бред нам порядком надоел». Подумав именно так, они с грохотом захлопнули за собой дверь. Заметив все эти действия, Сонхун недовольно рыкнул, вновь привлекая всё внимание к себе. Он, ощущая прилив превосходства, скрестил указательный и средний пальцы левой руки, а потом сосредоточенно закусил нижнюю губу, на секунду замолчав, будто обдумывая что-то серьезное. — Хос, скорее порадуй меня. Ты ведь не мог забыть и то, как ты выглядел, когда Намджун и Юнги впервые увидели тебя после наших «игр» в кабинете директора? Ты, что тогда, что сейчас такой податливый. Сегодня твоё тело так хорошо отзывалось на мои ласки. Я уверен: если бы ты снова остался со мной наедине… я смог бы посмотреть на тебя ещё более влажного… но ты на экране Намджуна и Юнги и внутри тебя что-то изменилось. Ты точно бы моментально вспомнил, как они впервые рассматривали тебя, как на нашу яркую школьную куколку и мою личную шлюху? Вспоминай; как их пальцы касались твоей влажной от лубриканта, от естественной смазки, от пота и других жидкостей кожи, пытаясь сделать так, чтобы весь ты и твои воспоминания принадлежали только им… Хосок впитывал каждые слово, словно губка. Он непроизвольно заёрзал в объятиях Чонгука, плотнее прижимаясь к нему. В его голове действительно появилось несколько незабываемых моментов из прошлого, от чего дыхание стало поверхностным и рваным. —Помню. И я теперь тоже могу многое могу рассказать о тебе. Хочешь? — мгновенно ответил он без колебаний, ожидая любого ментального и/или физического удара, издевательства со стороны безжалостного человека. Хосок приподнял тазовую область своего тела, обнажая бедро. Расслабленно прикрыл глаза и соблазнительно закинул ногу на ногу, кожей чувствуя взгляды присутствующих. — Даже то, что тебе велели забыть? — раздраженно уточнил Чонгук, прикрыв ногу брата пледом. — Да, даже то, что приказали забыть, — эхом отозвался Хосок. Положил свою ладонь на чужое запястье, постепенно погружаясь в свои воспоминания. Тишина в VIP-комнате «Dark Side» стала на несколько секунд осязаемой, тяжелой, как застывший свинец. Слова Хосока, эхом отозвавшиеся после его пугающе откровенного флешбэка, словно разрезали воздух. На огромном мониторе лица Юнги и Намджуна застыли — их суровость сменилась чем-то куда более опасным: ледяной яростью людей, которые только что услышали подтверждение своих самых страшных догадок. Сонхун, застигнутый этой внезапной готовностью Хосока говорить, на мгновение утратил свою маску превосходства. Его пальцы, замершие в жесте «креста», нервно дрогнули. Он не ожидал, что «куколка» решит сорвать замки с памяти именно сейчас, при свидетелях, да еще и с таким вызовом в глазах. — Я сам ещё немного расскажу, а потом уже ты сможешь полноценно открыть рот. Только вот…— он прищурился, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Его голос стал опасно тихим. — Ты уверен, Хос, что люди, которые нас окружают будут после таких историй нормально относится к тебе? Ты ведь помнишь, чем заканчивались твои откровения раньше. Ты стал жертвой обстоятельств. Ты уверен, что сам Чонгук готов услышать всё? Не только о твоей внутренней боли, но и о том, как твоё тело предавало тебя, откликаясь на весь тот кошмар, с ним вытворяли? Чонгук, чьё лицо превратилось в неподвижную маску из камня, ещё сильнее натянул плед на бедра брата. Его ладонь, на которую Хосок положил свою руку, была горячей, почти обжигающей. Он не смотрел на Сонхуна — его взгляд был прикован к экрану, где Мин и Ким, казалось, были готовы пробить стекло монитора, чтобы добраться до горла Пака. — Пусть говорит, — хрипло произнес он, и этот звук заставил Сонхуна невольно отступить на полшага. — Я хочу знать каждую секунду того, что ты с ним делал. Потому что за каждую секунду его боли ты будешь платить годами своей. Хосок облизал пересохшие губы. Вкус вишневого сока, смешанного с металлом крови, фантомно возник на языке, вызывая дрожь, но в этот раз он не отвел взгляда. — Сонхун думал, что скобы и циркуль навсегда запечатали мне рот, — Хосок слегка наклонил голову, и в его зрачках отразилось синее пламя мониторов. — Он просто не знал, что когда Намджун и Юнги встретили меня в том коридоре… они не просто смывали с меня вино и твою грязь, они собирали меня по кусочкам. И сейчас я не та сломанная игрушка на столе в луже собственной мочи, а тот, который может рассказать всё самостоятельно. Он перевел взгляд на экран, прямо в глаза Юнги, который, казалось, перестал дышать по ту сторону связи. — Юнги-я… Джун-и… — прошептал Хосок, и в его голосе впервые за вечер зазвучала не жертва, а сталь. — Смотрите внимательно. Сейчас я покажу ему, что его «уроки» не прошли даром. Я научился не только терпеть. Я научился уничтожать. Сонхун рассмеялся, но смех вышел сухим, коротким и нервозным. — Уничтожать? Ты? Находясь в пледе под защитой брата? Ну же, Хос, удиви меня. О каком «коктейле» ты хочешь рассказать? О том, как ты умолял меня добавить ещё сахара, или о том, как твои «спасители» страдали над твоими шрамами, понимая, что опоздали?

∆Flashback∆

Встречи Хосока, Намджуна и Юнги, которые перевернули их жизни с ног на голову.

Это произошло ровно восемь лет назад, когда Хосок учился в выпуском классе. Он уже третий час стоял на коленях в узком простенке между окном и массивным дубовым шкафом. Его рубашка и юбка была разорвана в некоторых местах, колготки и стринги отброшены под стол — это просто наглый одноклассник в очередной раз решил преподать ему «стильный-урок», и методы этого обучения были далеки от гуманных. Чону отчаянно хотелось абстрагироваться, провалиться в собственные мысли, но Сонхун не давал ему шанса выйти из реальности. Глаза Хосока рефлекторно зажмурились — не от усталости, а от новой волны унизительных ощущений, прокатившейся по измотанному телу. Он едва слышно скрипнул зубами, ведь тонкая пластиковая указка, липкая от вишнёвого лубриканта, скользнула по его бёдрам, задирая подол юбки ещё выше, оголяя яички и головку члена. Теперь всем присутствующим стало очевидно: под этой одеждой на нём действительно больше ничего нет и в ближайшее время не будет. Раздался хлёсткий звук удара пластика о кожу — точно между сдвинутых бёдер. Прямо по чувствительной головке полового органа. Тело Хосока рефлекторно содрогнулось. Соски напряглись, живот втянулся, а пальцы рук, связанных за спиной, сжались в кулаки до хруста в суставах. От резкого спазма, юноша непроизвольно излился прямо на пол. — А-ах… — вырвался стон из его губ, а затем тихий всхлип. Чон уткнулся пылающим лицом в холодное стекло окна, чувствуя, что ещё немного — и он окончательно сойдёт с ума. — Стони громче, куколка, — раздался сиплый приказ над ухом. — Иначе останешься здесь до утра. Хотя нет… завтра же воскресенье?.. Значит, мы сможем играть ещё дольше? Ты, видимо, совсем не голоден, раз ведёшь себя так, будто тебе всё дозволено. Но в этом кабинете правила устанавливаю я. Понял? Сонхун прижался к нему почти вплотную, обжигая дыханием чужое ухо. — Отвечай чётко. Так чётко, чтобы можно было разобрать твоё тихое мурлыканье. А то твой голос в последнее время вечно растворяется: что на уроках, что на дополнительных занятиях, что на кураторством часу. Ай-ай-яй. Как тебе не стыдно… Кончик указки начал медленно входить в раскрасневшийся анус Хосока. Сперва на один, потом на три, затем на пять, а после вовсе на семь сантиметров и так до тех пор, пока её острый кончик не начал упираться в эластичную стеночку простаты… В результате: пластик начал царапать нежную кожу нутра, заставляя Чона полежать губы и выгибаться в пояснице. От непривычного холода инородного предмета мышцы рефлекторно сократились, мешая движению. Он попытался дернуться, но сильная хватка Сонхуна на талии не оставила шансов на побег. — Ещё раз попытаешься соскочить или промолчишь — получишь по заднице чем-то потяжелее и проникновение будет ещё жёстче. Понял меня, Хос? Чон замер, закусив губу. Пак начал двигать указкой, имитируя толчки полового акта. Хосоку было невыносимо стыдно: и за то, что он опозорился перед мучителем, и за саму природу этого воздействия. Он мечтал исчезнуть, раствориться, но мысль о Чонгуке заставила его застыть и покорно принимать всё, что делал Сонхун. — Я не слышу ответа! — рыкнул Пак, вогнав указку глубже, из-за чего послышался тихий всхлип. — Ты меня слышишь?! Раздражённый молчанием, Пак резко выдернул указку. Он развернул Хосока к себе и одним ловким движением усадил его на край стола — прямо в лужу собственной мочи. Раздалось влажное хлюпанье. — Мокро, правда? — Сонхун хищно улыбнулся. — Это всё ты сам сделал. Пусть эта влага освежит твою голову. Пусть пропитает твою юбку и колготки, пока я подготовлю для тебя кое-что особенное. Хосок задрожал: в руках Пака появились степлер и циркуль. — Ч-что ты… что ты собираешься делать? — голос сорвался на хрип. Он отчаянно пытался ослабить путы на запястьях. — О, заговорил! — Пак присел перед ним, отложив степлер. Свободной рукой он бесцеремонно обнажил влажное от пота плечо Хосока. — Смотри, как набух сосок. Уделим ему время, — добавил, намочив острие циркуля слюной и медленными толчками принялся вводить его в отверстие соска. — Сейчас ты почувствуешь новый вид проникновения. Твоя кровь и моча отличная тема для дополнительных занятий… А потом мы ещё создадим особый коктейль в твоём организме. Он тебе точно должен понравится. Сонхун показал взглядом на стол, на котором стояли две бутылки: одна с белым и одна с красным вином, а также две упаковки сока: с вишнёвым и гранатовым вкусом. А затем, довольно улыбнувшись, он взял степлер и с резким звуком вогнал первую скобу во второй сосок, словно ставя жуткий пирсинг. Хосок безмолвно вскрикнул и попытался отпрянуть, но оказался зажат между подоконником и телом мучителя. Он смотрел на пальцы Пака, видя при этом, как чужие пальцы окрашиваться кровью, и в его глазах застыл ужас: «Что ещё ты проткнёшь и засунешь в меня?» Боль от степлера была острой, электрической, она выжигала сознание. Хосок чувствовал, как металлическая скоба стянула нежную кожу соска, и каждая попытка вздохнуть глубже отзывалась новой вспышкой мучения. Но Сонхун не собирался останавливаться. — Коктейль, Хос. Ты же любишь сладкое? — Пак взял бутылку красного вина и, не церемонясь, плеснул терпкую жидкость прямо на свежую рану от циркуля. Спирт обжёг вскрытую плоть Хосока, заставляя прогнуться ещё сильнее. Его горло выдало сдавленный хрип, а пальцы, связанные за спиной, побелели и моментально вспотели. Вино, смешиваясь с кровью, тонкими багровыми ручьями стекало по его животу, пропитывая пояс юбки и смешиваясь с лужей мочи на столе. — Вишневый сок для цвета, — прошептал Сонхун, приставляя горлышко пакета к приоткрытым губам Чона. — Пей. Если хоть капля упадет мимо — я вгоню следующую скобу тебе в мошонку. Хосок послушно глотал, давясь липкой сладостью, в то время как Пак свободной рукой продолжал вращать циркуль в другом соске, превращая его в рваную рану. Мир вокруг Чона начал меркнуть, и вскоре начал потухать. Но Сонхун начал приводить его в чувства хлёсткими шлемами по щекам. — Очнись. Мне скучно будет, если ты сейчас потеряешь сознание. Так что поскорее приходи в себя, — буркнул Пак, и Чон послушно приоткрыл один глаз, зная, что это ещё не конец — нужно же получить другую дозу коктейля налить и в анус. Сонхун нахально схватил Хосока за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, в которых не было ни капли сочувствия — только холодный азарт экспериментатора. — Хороший мальчик, пьешь до дна, — прошипел Пак, отшвыривая пустой пакет сока в угол кабинета. — Но наш коктейль требует правильного смешивания. А для этого нам нужен… шейкер. Он вновь развернул Чона спиной к себе, прижимая его грудью к холодной поверхности стола, прямо в липкую смесь вина, мочи и сока. Связанные руки Хосока взметнулись вверх, плечевые суставы отозвались резкой болью, но вскрик застрял в горле, когда Сонхун взял бутылку белого вина. — Расслабься, Хос. Или будет больно. Хотя… кому я лгу? Будет очень больно. Холодное стекло коснулось растерзанного ануса. Хосок зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Горлышко бутылки, предварительно смазанное остатками вишневого лубриканта, начало медленно, с тягучим сопротивлением, входить внутрь. Растянутые мышцы горели огнем, а острые края скобы на соске цеплялись за полированную столешницу при каждом движении, вырывая из груди юноши судорожные вздохи. — А теперь — ингредиенты, — Сонхун резко наклонил бутылку. Ледяное вино хлынуло внутрь, вызывая шоковый спазм. Хосок выгнулся дугой, его пальцы царапали дерево, а из глаз брызнули слезы. Ощущение распирания и жгучего холода внутри было противоестественным, невыносимым. — Глотай и там, куколка, — издевательски шептал Пак, придерживая бутылку. — А теперь добавим немного цвета. Следом в ход пошёл гранатовый сок. Терпкая, кислая жидкость смешивалась внутри Хосока с вином, заставляя его кишечник судорожно сокращаться. Живот неприятно вздулся, а чувство переполненности стало граничить с физическим пределом. — Пожалуйста… хватит… — прохрипел Хосок, чувствуя, как содержимое едва удерживается внутри него. — Хватит? Мы только перешли к десерту, — Сонхун вытащил горлышко и тут же зажал отверстие ладонью, не давая жидкости выйти наружу. — Ты же не хочешь, чтобы мой труд пропал зря? Ты должен это «настоять». Пак взял со стола степлер. Хосок замер, его сердце колотилось где-то в горле. — Если ты прольешь хоть каплю этого элитного напитка, пока не донесешь его до туалета на первом этаже… я пристрелю твою крайнюю плоть к бедру этой штукой. Ты меня понял? Чон кивнул, содрогаясь от унижения и боли. Сонхун резко рыкнул, заставляя его подняться на дрожащие ноги. Жидкость внутри тяжело плескалась, каждый шаг отдавался пульсацией в истерзанных сосках и ноющей пустотой в голове. — Иди, — скомандовал Пак, подталкивая его к двери кабинета. — И помни: я иду следом. Весь коридор в твоем распоряжении. Посмотрим, насколько ты умеешь хранить в себе… мои секреты. Хосок сделал первый шаг, чувствуя, как липкое вино стекает по внутренней стороне бедер, смешиваясь с кровью из проколотых сосков. Впереди был бесконечно длинный школьный коридор, залитый лунным светом, и осознание того, что его кошмар только переходит в свою самую позорную стадию. Ноги Хосока подкосились прежде, чем он успел сделать второй шаг к двери. Тяжесть вина и сока внутри, смешанная с режущей болью в сосках, превратила его мышцы в вату. Он со стоном осел на пол, и несколько капель багровой жидкости позорно выплеснулись на линолеум, оставляя липкий след. — Ох, какая жалость… — протянул Сонхун, в его голосе сквозило предвкушение. — Ты не прошел и метра, куколка, а я ведь предупреждал о последствиях. Пак не стал бить его. Вместо этого он схватил Хосока за волосы и потащил обратно к массивному столу, за которым обычно сидел своего отца. Рывком открыв нижний ящик, Сонхун начал рыться в личных вещах, пока его пальцы не наткнулись на нечто холодное и тяжелое. Это была крупная стальная анальная пробка с широким основанием, явно забытая кем-то из преподавателей в порыве тайных страстей. — Смотри, что нам подбросила судьба, — Сонхун продемонстрировал игрушку Хосоку, чьи глаза расширились от ужаса. — Раз ты не можешь держать всё в себе сам, я помогу тебе закрыть этот «сосуд». Пак заставил Хосока принять самую унизительную позу, которую только можно было вообразить. Он приказал ему встать на локти прямо на край стола, но при этом широко развести колени и максимально прогнуть поясницу, чтобы таз оказался задран вверх, выше головы. В такой позиции живот Хосока беспомощно провис, а вход в растянутое нутро стал полностью открытым и беззащитным. — Голову ниже, — приказал Сонхун, надавливая ладонью на затылок Чона. — Я хочу, чтобы ты видел в отражении стекла свою слабость. Взяв оставшуюся бутылку красного вина, Пак начал медленно вливать жидкость. Хосок судорожно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Вино заполняло его до самых краев, холодная волна поднималась всё выше, пока жидкость не начала буквально стоять у самого края сфинктера, угрожая вырваться наружу при малейшем вздохе. — А теперь — пробка, — прошептал Сонхун. Он не стал использовать лубрикант — вино и так сделало плоть скользкой. Пак приставил холодный металл к пульсирующему кольцу мышц и с силой надавил. — А-а-ах! — вскрикнул Чон, когда стальной конус вошел внутрь, создавая эффект поршня. Давление жидкости внутри стало критическим. Вино, зажатое между стенками кишечника и металлом, казалось, вот-вот разорвет его изнутри. Сонхун вогнал пробку до самого основания, так что широкая ножка плотно прижалась к коже, запечатывая багровый коктейль внутри тела Хосока. — Вот так. Теперь ты герметичен, — Пак похлопал его по покрасневшей ягодице. — Теперь ты не просто мой ученик, ты — мой личный аквариум. И пока я не разрешу, ты не вытащишь это из себя. Даже если у тебя начнутся судороги. Хосок дрожал, чувствуя, как внутри него плещется литр вина и сока, а холодная сталь надежно удерживает этот груз. Каждое сокращение мышц лишь глубже вжимало пробку, причиняя тупую, распирающую боль. Ночь в запертом кабинете тянулась бесконечно. Сонхун не собирался давать Хосоку ни минуты покоя. Каждый раз, когда веки юноши тяжелели, Пак приводил его в чувство либо хлёстким ударом указки по внутренней стороне бедра, либо ледяным прикосновением циркуля к соску, где металлическая скоба уже успела стянуть кожу в болезненный узел. — Ты же не думал, что будешь просто лежать и ждать утра? — Сонхун хищно улыбнулся, потирая затекшие пальцы. — Нам нужно, чтобы коктейль «взболтался», — он заставил Хосока спуститься со стола на ватных ногах. Тяжелая стальная пробка при каждом движении давила на стенки прямой кишки, создавая невыносимое чувство распирания. Жидкость внутри плескалась, заставляя живот Хосока ныть от противоестественного давления. Начались «Испытания на выносливость». Приседания «Плие»: Сонхун заставил его широко расставить ноги и медленно приседать, удерживая спину идеально прямой. При каждом опускании таза пробка входила глубже, упираясь в простату, а вино внутри давило на сфинктер с удвоенной силой. Хосок кусал губы до крови, чтобы не взмолиться о пощаде. Удержание горизонтали: Пак приказал ему принять упор лежа, но не на ладонях, а на кончиках пальцев, при этом одна нога должна была быть поднята вверх. Мышцы пресса судорожно сокращались, пытаясь удержать равновесие, что только усиливало внутренние позывы. «Березка» у окна: Самое жестокое упражнение. Хосок должен был поднять ноги и таз вверх, опираясь на лопатки. В таком положении вся жидкость — смесь вина, сока и мочи — под действием гравитации хлынула к верхним отделам кишечника, вызывая резкие спазмы и тошноту. Прошло долгих несколько часов. Время замерло в этом душном кабинете, пропахшем алкоголем, железом и потом. За окном уже давно забрезжил рассвет воскресенья, сменившись ярким полуденным солнцем. Хосок был на грани обморока. Его кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, губы пересохли и треснули. Скоба в соске воспалилась, а вокруг металлической пробки кожа покраснела от постоянного трения и давления. Он стоял на коленях в центре кабинета, мелко дрожа всем телом. Внутри него всё еще была заперта та самая липкая, тяжелая масса, которая за 16 часов успела нагреться до температуры тела, став практически частью его самого. Сонхун, выглядевший на удивление бодрым, подошел к нему сзади и лениво покрутил основание пробки. Хосок издал тихий, надрывный стон. — Надо же, ты выдержал, — Пак присел на корточки перед его лицом. — 16 часов. Ты — отличный сосуд, Хос. Теперь я чувствую, что коктейль готов к употреблению. Но… ты ведь не думал, что я просто позволю тебе сходить в туалет? Сонхун взял с пола пустую глубокую вазу для цветов, стоявшую на шкафу, и поставил её прямо под таз Хосока. — Сейчас я выну на коридоре пробку. И если ты прольешь хоть каплю мимо этой вазы… мы начнем всё сначала. Только на этот раз вместо вина будет уксус. Каким будет финал этого «урока»? Дверь директорского кабинета автоматически распахнулась. Сонхун медленно вышел на коридор из помещения своего отца, неся на руках почти бесчувственного Хосока. Чон дрожал всем телом, его взгляд был затуманен, а колени плотно прижаты друг к другу. — Если бы ты не стал таким грязным мальчиком, мы бы ещё немного поиграли, — шепнул Пак. — Будь уверен: если бы я не проголодался, я бы вогнал тебе ещё несколько скоб, не только в грудь, но и в твой миниатюрный член, так чтоб он принадлежал только мне. — Т-ты… н-неисправим… — простонал Хосок, пытаясь спрятать пах от постороннего взгляда. — Я б-больше… н-не п-п-приду в ш-школу н-на в-аыходных… — Не придёшь? Ты уверен? Во-первых, твой отец потеряет работу, если ты не придёшь. Во-вторых, Чонгук узнает, какая ты шлюха на самом деле и как кайфует твоё тело от боли. В-третьих, если ты захочешь спрятаться, я достану тебя из-под земли и придумаю ещё лучшее дополнительное занятие. В коридоре раздались шаги. Это были шаги двух студентов-практикантов — Ким Намджуна (биолога) и Мин Юнги (химика). Они остановились перед учениками и внимательно посмотрели на тех. — Что вы здесь делаете? — нагло бросил Сонхун, не сразу их узнавая и рефлекторно прикрывая Хосока. — Это мы должны у вас спросить, — ответил Намджун, внимательно изучая Пака и Чона изучающим взглядом. — Тебя, Сонхун, я знаю, — подал голос Юнги, его глаза начали рассматривать Хосока. — А его — нет. Он, наверное, часто прогуливает мои уроки. Поэтому ему придётся походить на занятия и летом. — Это Хосок. Он действительно прогуливает ваши уроки, практикант Мин. Но у него веские причины. У него по состоянию здоровья индивидуальная программа, — быстро нашёлся Пак. — Вот мы и изучали влияние внешних факторов на кожу. Даже не заметили, как время прошло. Он сидел на подоконнике, окно было открыто. Потом подул сильный порывистый ветер, Хос испугался и случайно выпал в кусты. Слава богу, он ничего не сломал. Только несколько царапин и очень много влаги. Вот теперь я несу его обрабатывать раны в медпункт, а потом нужно ему отыскать новую одежду. — Случайно упал? — Намджун сократил расстояние между ними. Он заметил красные следы на запястьях Хосока и почувствовал характерный запах мочи, крови и фруктов. Его лицо стало менее эмоциональным. — Ты что-то недоговариваешь? Или, наоборот, говоришь слишком много. Он что, обмочился от испуга при падении со второго этажа? Юнги тоже подошёл ближе, сканируя подростков взглядом: — Хосок, как давно ты упал? И, что вообще с тобой происходило за эти сутки? — его пальцы коснулись бедра мальчика. Хосок тихо застонал, пытаясь вырваться, но Сонхун прижал крепче, взглядом приказывая молчать. — Видимо, он и трусы при полёте потерял, — усмехнулся Намджун, глядя на обнажённую плоть Чона, не позволяя тому ответить, ведь понял, что эти двое кажутся очень подозрительными. — За ветку зацепились? Или какой-то извращенец их уже подобрал? Как думаете, они кружевные были? Давайте забудем о них и подберём новые? — Я… — Хосок попытался заговорить, но Пак перебил его. — Ох, учителя, вы такие заботливые. Вы точно нас раскусили! Мы просто развлекались. Немного. Обещаю: в анус я ему не входил. Мой член девственно чист ещё. — Не входил? — Юнги внезапно нырнул пальцами между ног Хосока, от чего юноша вздрогнул, схватив преподавателя за запястье. — У-учитель… н-не надо… п-прошу… Но пальцы Юнги уже нащупали какой-то инородный предмет и намокли от смеси мочи, лубриканта и естественной смазки. — М-да. Твой член, Сонхун, девственно не входил в него, а вот кое-что другое входило, — попытавшись сдержать внутренние эмоции и чувства, прошипел Мин. — Что-то другое? Мы должны закрыть на это глаза? — прорычал Намджун, чувствую, как жар разливается по телу. — Вы ведь хотите закрыть практику на «отлично»? — ухмыльнулся Пак, а затем он резко развернул Хосока лицом к себе, заставляя того обхватить свою талию ногами, и на глазах у практикантов вытащил из него анальную пробку. Из расслабленных мышц потекла густая бордовая жидкость. Намджун и Юнги отпрянули, решив, что это кровь, но вскоре они поняли: это обычный гранатовый сок с примесью чего-то ещё. — Что ты творишь?! Скоро занятия, в ты выматываешь пол! Кто его мыть потом будет? — Намджун сжал челюсти, ощущая ещё сильнее странную тяжесть внизу живота. — Трахаю его пальцами на ваших глазах. А полы будут мыть тем, кому платят за это, — спокойно ответил Сонхун, начиная энергично двигать рукой внутри Хосока. — Громче! — приказал он, наотмашь шлёпая мальчика по ягодице. — Х-хун… б-больно… — застонал тот, хрипя от дискомфорта. — Хотите присоединиться? — Пак обернулся к практикантам. — Он у меня выносливый. Гарантирую, вам понравится. Ким тяжело вздохнул, глядя на истерзанное тело Хосока и рубиновые капли сока на полу, его член дёрнулся. — Ты прав. Ему нельзя показываться другим в таком виде. Тащите его в лабораторию, — прошептали оба учителя одновременно. Внутри этого помещения Намджун и Юнги быстро натянули резиновые перчатки. Хосок, ранее посаженный на стол, сжался на столе, куда его бесцеремонно водрузил Сонхун. — Нужно убрать этот специфический запах, — бросил Пак, снова звонко шлёпнув Хосока по ягодицам. — Помни, если ты захочешь сбежать, я скажу тебе: отец, Чонгук, из-под земли достану — и ты захочешь остаться с нами на долго. А теперь делай всё, что они тебе скажут. Хосок покорно раздвинул ноги по просьбе Намджуна. Юнги тем временем разрезал остатки юбки нюи рубашки, выставляя мальчонку полностью беззащитным. — В чём я… пойду домой? Я же не смогу обнаженным выйти отсюда, — прошептал Хосок, пытаясь прикрыться руками. — Не переживай. Ты сейчас заработаешь на новую одежду, — отрезал Намджун, лаская его промежность. — Сколько сока ты в него влил? — спросил Мин, аккуратно вытягивая стальные скобы из сосков. — Грамм четыреста-пятьсот. Какая вообще разница, если его организм принял всё до последней капли? — фыркнул Сонхун, усаживаясь в кресло Намджуна, которое стояло возле компьютерного стола. — Пользуйтесь им, пока я разрешаю. И не злите меня, если хотите, чтобы у вас всё было гладко. А ты, Хос, стони как последняя шлюха. Я хочу тебя слышать! Юнги и Намджун переглянулись. Воздух в лаборатории стал невыносимо густым. — Почему ты командуешь? — резко спросил Ким, погружая сразу два пальца глубоко в Хосока. Тот закатил глаза, содрогаясь всем телом. — Потому что я так хочу. Мне нравится командовать, а ему нравится — подчиняться, — ответил Сонхун и подпёр рукой голову. — Да? Тогда ты наверное знаешь, какой он сейчас горячий внутри из-за ваших игр. Не считаешь, что это перебор? Намджун увидел, как сок вперемешку с вином и чем-то ещё начал выплескиваться на стол. — Простите… — пробормотал смущённый Хосок, пытаясь восстановить дыхание. — Здесь же не только гранатовый и вишневый сок, — заметил Юнги, вытаскивая последнюю скобу из правого соска. Он еле сдерживал себя в руках, чтобы не коснуться губами колеблющейся кожи. — Да! Там смесь граната, вишни и нескольких вин! Больше ничего нет, — рявкнул Сонхун. — Хватит расспрашивать нас о наших играх. Мы уже не маленькие. Поэтому, если хотите, просто трахайте его так, чтобы он не мог сидеть и ходить, а я в этом время пока мог я наблюдать за тем, как ему хорошо! Хос, тебе же хорошо вместе с нами? — нагло спросил его одноклассник. Хосок испуганно сжался, но ласковые, почти гипнотические движения рук Намджуна на его бёдрах заставили издать первый, уже не притворный стон. — Да. Мне хорошо вместе с вами… Намджун медленно провёл пальцем по краю короткой юбки Хосока, глядя ему прямо в глаза: — Ты надел это для него, Чон Хосок? Ты вытерпел чужие руки на своих бедрах, чтобы кто-то просто посмотрел на тебя лишнюю секунду? — Не совсем… — тихо ответил Чон и глянул на Пака испуганными глазами. Юнги в это время сжал пальцы его на шее, чуть выше чокера, заставляя того запрокинуть голову и отвести взгляд от сидящего на стуле парня: — Больше никакой «яркости» для других, Хосок. Теперь ты будешь сиять только в этой душной лаборантской. Только для нас. Мы очистим тебя от того, что он с тобой делали. Даже если для этого нам придётся сломать тебя ещё сильнее. Мин Юнги и Ким Намджун прибыли на практику в ту же школу, которая когда-то душила их самих. Воздух казался прежним: спёртым, пропитанным страхом, унижением, болью и коровью. Они ожидали увидеть серые лица, подавленные души. Но они не были готовы к Нему. Хосок появился в коридоре, перед ними словно галлюцинация. И на нём тогда была чёрная плиссированная юбка, плотные красные чулки выше колена и полупрозрачная белая блузка, сквозь которую просвечивали очертания тела. На шее — неизменный черный чокер. А сейчас, увидев его такого податливого, Юнги замер. Он, чувствуя, как внутри что-то оборвалось и сжалось в тугой узел, утробно зарычал. Это был не просто шок от нарушения дресс-кода. Это было… возбуждение, смешанное с яростью. Эта одежда кричала о бунте, но ещё громче она кричала о беззащитности. Мин увидел в этом вызов всем, включая себе. Ему захотелось одновременно сорвать с него эту одежду и спрятать его от всего мира, чтобы он до конца жизни носил только её. Намджун же в это время почувствовал, как мир покачнулся. Анализ отключился. Эта блузка, эти чулки, этот чокер — Ким видел в этом всём не вульгарность, а отчаянную попытку заявить о своей «особенности», о своей скрытой боли. Ким думал, что это было похоже на то, как если бы раненый зверь выкрасил свою шерсть в яркий цвет, чтобы привлечь внимание других зверей, чтобы те могли бы ему помочь заполучить внимание Чонгука, но те решили присвоить его себе, не позволяя приблизиться ни на шаг брату. Когда Сонхун хотел хитро встать и присоединиться к ним, он увидел во взгляде Юнги и Намджуна что-то такое, чего никогда не видел у сверстников — абсолютную, зрелую готовность к насилию. Намджун, возвышавшийся над ним, молча смотрел на него свысока, его лицо было сперва каменным, а потом, как у заядлого садиста, пережившего что-то страшное. Сонхун сглотнул, побледнел и сделал шаг назад. Они выглядели старше, сильнее и, что самое главное, они были надломлены глубже, чем он мог себе представить. На этот раз парень уступил. Он отступил в тень посещения, а затем вообще исчез из виду. Хосок же остался в лаборантской. Дверь заперли на замок и с тех пор начались «Особые отношения»: Ритуал Владения Там, среди колб, скелетов и запаха формалина, который теперь казался им запахом свободы, у них начались особые отношения. Для Юнги потом такой Хосок стал живым алтарем. Мин не просто хотел его тела. Он хотел обладать этой уязвимостью. Он мог часами касаться порванных колготок Хосока, шелка блузки, заставляя Чона дрожать. Химик видел в ученике своё собственное отражение — жертву, которая решила стать божеством. И Юнги был готов поклоняться этому божеству, но только на своих условиях. Его любовь была садистским преклонением. Для Намджуна тело Хосока в подобной одежде стало объектом интеллектуального и физического изучения. Биолог касался блузки, изучая текстуру ткани на коже ученика, заставляя того краснеть и задыхаться. Ким чувствовал превосходство над директором, над Сонхуном, над всем миром, который знал Чона. Он «исцелял» Хосока, но это исцеление заключалось в том, чтобы сделать Хосока зависимым от их касаний, от их владения. Намджун чувствовал себя демиургом, который переделывает этот сломанный объект под себя. Они больше не были просто практикантами. Они стали владельцами. Они делили тело Хосока не с Сонхуном, а друг с другом. И это владение заставляет их чувствовать себя живыми, сильными и… наконец-то, хозяевами хотя бы одной, пусть и сломанной, судьбы. А Хосок просто позволил им себя забрать, потому что в их глазах, в отличие от глаз директора и Сонхуна, он видел не просто объект использования, а такое же существо из бездны. Ответ на вопрос «почему он никому ничего не рассказал и всегда по возможности улыбался?» кроется в трагическом самопожертвовании: Хосок использовал свой внешний вид, как приманку для Чонгука, но платил за эту «яркость» своим телом сперва в кабинете директора, и безопасности для того, чтобы его отец мог нормально работать, а потом внутри его появились другие интимные чувства, которые он хотел просто скрыть от всех. Вот как следует интерпретировать его чувства и то, как это вписывается в статус их «особых отношений» с Юнги и Намджуном: яркость как единственный способ быть замеченным. В тоже время для Хосока Чонгук — это единственный лучик чистого, незапятнанного света в его жизни. Когда Чонгук вскользь упомянул, что ему нравится яркая, необычная одежда, для Хосока это стало приказом. Он не просто хотел «нарядиться». Он хотел стать для Чонгука воплощением его эстетического идеала. Чтобы достать эти вещи, чтобы иметь возможность так выглядеть в школе и чтобы директор закрывал глаза на его вызывающий вид, Хосоку приходилось «платить» за привилегию быть ярким. Юбки и чулки стали его броней и его проклятием одновременно. Контраст чувств: Чонгук vs Юнги и Намджун был очень огромным. Здесь возникло мощный психологический треугольник (или даже квадрат), где чувства распределяются по-разному: к Чонгуку (жертвенность) — это чистая братская преданность. Хосок готов гореть заживо, лишь бы Чонгуку было тепло от этого огня. Он позволял директору унижать себя («грязный мальчик»), чтобы оставаться «ярким мальчиком» для Гука. К Юнги и Намджуну (зависимость и понимание). Когда практиканты забирали его в лаборантскую, они видели изнанку этой яркости. Они — единственные, кто понимали, какой ценой даются эти все вызывающие наряды. Спустя некоторое время Юнги бесился, потому что видел, как Хосок уничтожает себя ради иллюзии чистоты для Чонгука. Намджун замечал в этом саморазрушительный паттерн. Почему Юнги и Намджун «делят» его тело после этого осознания? Когда они узнали, что Хосок терпит грязь директора и его сына ради того, чтобы казаться «ярким» для Чонгука, их собственнический инстинкт достиг пика. Их логика заключалась в том, что:

«Если ты готов отдаваться мерзкому старику и его сыну ради улыбки брата, то ты тем более должен принадлежать нам — тем, кто знает твою настоящую тьму или яркость».

Они не знали всей правды, поэтому начали «делить» его тело почти каждый день, чтобы вытеснить из него следы директора, Сонхуна и даже образ Чонгука. Каждое прикосновение Мина и Кима в лаборантской — это попытка забрать Хосока себе, присвоить его «яркость» и сделать его зависимым не от чужого мнения, а от их защиты. В один из очередных дней практики воздух в лаборантской был пропитан запахом озона и горьковатым привкусом страха. Хосок сидел на высоком табурете, его пальцы нервно перебирали край новой, угольно-черной рубашки, которую Намджун только что заставил его надеть. В ней не было привычной «яркости», не было вызова. Она была строгой, закрытой и… удушающей. Юнги стоял у окна, перебирая в руках тяжелый кожаный чокер. Он больше не походил на тот тонкий ремешок, который Хосок носил раньше. Этот был шире, с холодной стальной пряжкой. — Учитель Мин… — голос Хосока дрогнул. — Гук-и… он любит красный или голубой. Если я приду в этом, он подумает, что я расстроен. Он спросит, где моя любимая блузка. Юнги резко обернулся. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, вспыхнул опасным огнем. Он подошел к Хосоку вплотную, заставляя того вжаться в спинку табурета. — Твоя «любимая блузка» сейчас догорает в печи для утилизации биоматериалов, Хосок-а, — прошептал Юнги, обдавая его запахом сигарет и ментола. — Она была пропитана чужим соком и грязью Сонхуна. Ты действительно хотел бы, чтобы Чонгук касался ткани, на которой остались следы того ублюдка? Намджун, стоявший за спиной Хосока, положил тяжелые ладони ему на плечи. Его длинные пальцы начали медленно массировать напряженные мышцы шеи. — Мы очищаем тебя, — мягко, почти гипнотически произнес Ким. — Красный цвет — это цвет крови, которую из тебя пускали скобами. Ты думал, что это яркость? Нет, это была твоя агония. Мы дарим тебе тьму. В ней тебя никто не увидит. Никто не тронет. Кроме нас. — Но я… я не хочу быть невидимкой для него! — Хосок внезапно вскочил, пытаясь оттолкнуть Намджуна. — Вы не понимаете! Если я перестану сиять, он решит, что я сломался! Я должен…– Договорить он не успел. Намджун одним резким движением перехватил его руки, заламывая их за спиной и прижимая Хосока грудью к холодному металлическому столу. Грохот колб отозвался эхом в тишине. — Ты уже сломался, Хо, — прорычал Ким ему в самое ухо. — И только мы собираем тебя по кускам. Сопротивление — это лишняя трата биологической энергии. Ты ведь не хочешь, чтобы мы напомнили тебе, как быстро твое тело забывает о гордости, когда мы касаемся нужных точек? Юнги подошел спереди. Он грубо схватил Хосока за подбородок, заставляя смотреть на черный кожаный ошейник. — Надень его сам, — приказал Мин. — Или я застегну его так туго, что ты забудешь, как дышать. Выбирай: или ты принадлежишь нам добровольно и идешь домой к брату с целыми костями, или мы оставляем тебя здесь на вторую смену «дополнительных занятий». Хосок смотрел на Юнги сквозь пелену слез. Он видел в глазах химика не просто желание использовать его, а жгучую, извращенную потребность в полном обладании. Это была не та грязь, что у Сонхуна. Это была бездна, в которую его затягивали двое взрослых, умных и бесконечно одиноких мужчин. Дрожащими руками Хосок взял кожу. Холод металла обжег пальцы. Он медленно поднёс чокер к шее. Щелчок пряжки прозвучал как смертный приговор его прежней жизни. — Умница, — Юнги провел большим пальцем по его нижней губе. — Теперь ты выглядишь правильно. Дорого. Опасно. Наша маленькая черная жемчужина. Намджун ослабил хватку на его руках и ласково погладил по голове, словно поощряя преданного пса. — Иди, Хосок-а. Чонгук ждет. И помни: если он спросит про смену стиля… скажи, что ты наконец-то повзрослел. И что у тебя появились очень… строгие наставники. Хосок спрыгнул со стола, его ноги подкашивались. Он чувствовал, как кожа на шее стягивает горло, напоминая о каждом вдохе, который теперь принадлежал им. Он не обернулся, выходя из лаборантской, но кожей чувствовал их взгляды, провожающие его до самого выхода из школы. — Подожди, Хосок-а. Ты выглядишь… правильно, но слишком официально. В тебе не хватает той уязвимости, которую я так ценю. Намджун подошел к шкафу с реактивами и вытащил из потайного отделения небольшую коробочку. Внутри лежали тонкие серебряные цепочки-зажимы, соединенные едва заметной нитью. — Твои соски всё еще хранят следы скоб Сонхуна. Это биологически неправильно. Нужно заменить его грубость нашей эстетикой. Хосок задрожал, когда Намджун начал расстегивать верхние пуговицы его новой рубашки. Пальцы Кима были холодными и точными. Он закрепил зажимы прямо поверх заживающих ранок. Чон всхлипнул, выгибаясь в спине от резкой, тянущей боли. — Теперь, когда ты будешь дышать, ты будешь чувствовать нас. С каждым вдохом цепочка будет натягиваться, напоминая, чьи руки тебя касались. — Намджун застегнул рубашку обратно и вложил в карман Хосока тяжелый серебряный перстень с гравировкой. — Надень его перед тем, как войдешь в дом. Пусть это будет твоим «оберегом» от лишних вопросов. Дома было непривычно тихо. Чонгук сидел в гостиной, окруженный тетрадями, но как только дверь скрипнула, он вскочил. — Хо! Ты задержался… — слова застряли у него в горле. Он ожидал увидеть привычного Хосока: в яркой блузке, пропахшего лаком для волос и оптимизмом. Перед ним стоял незнакомец. Черная, наглухо застегнутая рубашка, тяжелый кожаный ошейник, скрывающий шею, и какой-то потухший, тяжелый взгляд. — Что это, Хо? — Чонгук подошел ближе, его голос дрожал от нарастающей тревоги. — Где твоя красная куртка? Почему ты… ты выглядишь как траурная статуя. И этот ошейник… это что, шутка? — Я просто повзрослел, Гук-и, — Хосок постарался улыбнуться, но зажимы под рубашкой больно впились в кожу при движении плеч, и улыбка превратилась в гримасу. — Учителя сказали, что мой прежний вид был… неуместным. Это подарок от наставников. Для статуса. — Статуса?! Какого к чёрту статуса?! — Чонгук сорвался на крик. Он протянул руку, чтобы сорвать ошейник, но Хосок резко отпрянул, защищая «подарок» рукой, на которой блеснул перстень Намджуна. — Ты пахнешь не собой! Ты пахнешь химикатами и старым деревом! Они сломали тебя, да? Те подонки из школы что-то с тобой сделали пока меня не было рядом?! — Замолчи! — Хосок выкрикнул это громче, чем хотел. — Ты ничего не понимаешь! Я делаю это, чтобы у нас всё было хорошо! Чтобы ты мог учиться, чтобы отец… просто оставь меня в покое! — Ты стал для меня чужим, — прошептал Чонгук, и в его глазах отразилось искреннее отвращение к этому новому, «черному» Хосоку. — Уходи. Видеть тебя не могу в этом рабском шмотье, — прорычал и хлопнул дверью перед лицом брата. Хосок бежал, не разбирая дороги, пока легкие не начало жечь. Он оказался в старом парке, где фонари едва горели. Сев на холодную скамью в самой гуще деревьев, он обхватил себя руками. Цепочки под рубашкой терзали кожу, напоминая о его позоре. Он плакал — беззвучно, содрогаясь всем телом. — Биологическая реакция на стресс вполне ожидаема, — раздался спокойный голос из темноты. Хосок вздрогнул. Из тени деревьев вышли двое. Намджун и Юнги. Они выглядели так, будто специально ждали его здесь, в этом лиминальном пространстве между светом и тьмой. — Наш маленький Хосок-а не справился с ролью «взрослого» дома? — Юнги сел на скамью рядом, бесцеремонно притягивая дрожащего юношу к себе. Он почувствовал запах слез и морозного воздуха. — Он… он сказал, что я чужой, — прохрипел Хосок, утыкаясь лицом в плечо Юнги. — Он ненавидит эту одежду. Он ненавидит меня! Намджун встал перед ними, закрывая собой весь остальной мир. Он положил ладонь на затылок Хосока, зарываясь пальцами в его волосы. — Чонгук слишком не такой, как ты, чтобы понять красоту твоей особости, — мягко сказал Ким. — Он любит картинку. А мы любим то, что под ней. Твою боль, твою преданность, твою готовность разрушить себя ради него… — Всё. Тише, — Юнги начал медленно расстегивать пуговицы на его рубашке, проверяя, как сидят цепочки. — Пусть он ненавидит. Чем меньше места для него останется в твоем сердце, тем больше там будет нас. Мы — твоя настоящая семья теперь, Хосок-а. Мы не бросим тебя из-за смены цвета одежды. Юнги достал из кармана платок, смоченный каким-то успокаивающим составом, и вытер слезы с лица ученика. Намджун тем временем наклонился и запечатлел поцелуй на стальной пряжке ошейника. — Пойдем с нами, — прошептали они почти в унисон. — В лаборатории еще горит свет. Мы покажем тебе, что такое настоящее утешение. Такое, после которого тебе будет наплевать на слова Чонгука. На него самого. И Хосок, окончательно ищущий защиты у своих же мучителей, кивнул, позволяя им увести себя обратно в темноту школы. В конечном итоге в школе установилось хрупкое, болезненное равновесие. Хосок стал тенью, скользящей по коридорам в строгом черном облачении от Намджуна и Юнги. Он превратился в их «секретное оружие» — идеального посредника, тихую горничную лаборантской, чье присутствие рядом с практическинтами внушало остальным ученикам суеверный трепет. Его яркость была выжжена, заменена холодной покорностью. Но Сонхун не мог смириться с тем, что его «игрушку» прибрали к рукам люди поумнее и посильнее. Он ждал момента, когда Ким и Мин уедут на конференцию в университет. И этот день настал. Хосок шел в библиотеку, когда сильная рука затянула его в пустой учебный класс на первом этаже. Сонхун запер дверь на замок и с издёвкой посмотрел на черный чокер Чона. — Что, куколка, хозяева уехали, а поводок оставили? — Пак швырнул на парту пакет. — Мне тошно смотреть на этот похоронный наряд. Ты выглядишь как их личный лаборант, а я хочу видеть ту шлюху, которая ползала у меня под столом. Хосок попытался отступить, но Пак прижал его к стене. — Если не переоденешься прямо сейчас, я отправлю Чонгуку видео того, как ты изливался от указки в кабинете директора. Выбирай: либо одно, либо другое. Третьего не дано. Дрожащими пальцами Хосок начал снимать черную броню Намджуна. Под рубашкой серебряные цепочки-зажимы глухо звякнули о пуговицы. Сонхун присвистнул, увидев их, но лишь грубо дёрнул за одну, заставляя Хосока вскрикнуть от боли. — Снимешь их позже, а пока — надевай рубашку, — похлопал по щеке и коварно улыбнулся. Через десять минут в углу класса стоял прежний — и в то же время совершенно иной — Хосок, ведь Сонхун заставил его натянуть тонкие бежевые колготки, которые облегали ноги, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Поверх них были надеты короткие дырявые джинсовые шорты, едва прикрывающие ягодицы. Сверху — тонкая, почти прозрачная белая рубашка, сквозь которую предательски просвечивали и серебряные цепи на груди, и темный кожаный ошейник. Завершали образ туфли на небольшом каблуке, которые делали походку Хосока неустойчивой и вызывающей. — Вот это я понимаю. Мой Хос вернулся, — Сонхун сипло рассмеялся, обходя его кругом. — Посмотри в зеркало. Ты снова та яркая приманка, которой можно гордиться. Только теперь ты пахнешь не цветами, а страхом. И это мне ещё больше нравится. — Пожалуйста… если они увидят… — прошептал Хосок, балансируя на каблуках. — Они нас прикончат… — Они далеко. И сейчас ты пойдёшь в столовую. Тебе же надо покушать перед уроком. Тебе нельзя голодать. Пусть все увидят, что ты не принадлежишь этим заучкам-практикантам. Ты принадлежишь школе. Ты — общее достояние, которое принадлежит мне. Хосок шел по школьному коридору, и каждый его шаг на каблуках отзывался в ушах, как гром. Ученики замирали. Шёпот превращался в гул, а затем свист. — Посмотрите на Чона! — доносилось со всех сторон. — Он снова оделся, как кукла! А говорили, учителя за него взялись… Хосок чувствовал себя абсолютно обнаженным. Тонкая ткань рубашки не грела, а бежевый нейлон колготок казался ледяным. Он был «секретным оружием», которое внезапно выставили на витрину. Но самое страшное было впереди. Сонхун шел позади, наслаждаясь триумфом, пока они не столкнулись в дверях столовой с Чонгуком. Брат замер. Его взгляд прошёлся по дырявым шортам, по выглядывающему из-под воротника ошейнику, по туфлям, и в глазах Чонгука отразилась такая смесь жалости и ярости, что Хосок едва не лишился чувств. — Опять? — только и смог выдавить Чонгук. — Ты снова решил стать посмешищем, Хо? — Он решил вернуться к нам, Гук-и, — вклинился Сонхун, зная, что отец-директор его прикроет, по-хозяйски кладя руку на талию Хосока. — Оказывается, ему не очень-то нравится ходить в чёрном. Ему нравится… внимание больше всего того, что он носил ранее. В этот момент в конце коридора открылись главные двери школы. Намджун и Юнги вернулись раньше времени. Они стояли в своих длинных пальто, глядя на эту сцену. Воздух в коридоре мгновенно стал густым и запах озоном, как перед грозой. Ким медленно снял очки и начал протирать их платком, не сводя глаз с Хосока в бежевых колготках. Мин же просто оскалился в такой улыбке, что даже Сонхун невольно убрал руку с бедра Хосока. — Какая интересная… смена декораций, — голос Юнги прозвучал пугающе тихо. — Хосок-а, мы оставили тебя всего на несколько часов, а ты уже решил устроить карнавал? Хосок ничего не ответил, и тишина в коридоре стала осязаемой. Ученики попятились к стенам, инстинктивно чувствуя, что воздух вокруг практикантов буквально наэлектризован. Намджун и Юнги не выглядели удивлёнными — они выглядели как хозяева, обнаружившие, что их породистого пса вываляли в грязи ради забавы. Намджун медленно надел очки обратно, и его взгляд за линзами стал хирургически холодным. Он сократил расстояние до Сонхуна в два широких шага. Сонхун, который еще минуту назад дерзко улыбался, вдруг понял, насколько он ниже и субтильнее биолога. — Сонхун — голос Кима был мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — В биологии есть понятие «Паразитизм». Это когда никчемный организм пытается кормиться за счет более сложной системы. Ты ведь думал, что пока нас нет, ты можешь распоряжаться нашей собственностью? — Я… я просто вернул его в прежний вид! — выкрикнул Пак, но его голос сорвался. — Он сам переоделся. Клянусь! Я даже пальцем к нему прикасался… В этот момент Юнги, стоявший неподвижно, молниеносно сократил дистанцию. Он не ударил Сонхуна — он схватил его за воротник пиджака и с силой впечатал в стенд с расписанием. Стекло жалобно звякнуло. — Химия учит нас, что при столкновении активных веществ происходит взрыв, — прошипел Юнги прямо в лицо Паку. — Представь: ты — инертный газ. Пустое место. Если я еще раз увижу твою руку на его талии, я сделаю так, что твой отец будет подметать улицы моего дома, а ты забудешь узником своей камеры в детской колонии. Юнги вытащил из кармана Сонхуна телефон и с легким хрустом раздавил его ногой, отбрасывая обломки к мусорной корзине. — Знаешь, Хун? — усмехнулся Намджун, подходя ближе. — Мы знаем о тебе гораздо больше, чем ты можешь себе представить, сын директора, твои «дополнительные занятия» задокументированы нами очень подробно и мы знаем, чем это может для тебя обернуться. А пока… Ты — свободен. Пока мы не передумали, а потом если что-то ещё отчебучишь, мы за себя уже не ругаемся. Сонхун, бледный, как мел для доски, споткнулся и буквально выбежал из столовой, не оглядываясь. — Всем спасибо за внимание! Все свободны! — улыбнулся уже Намджун, встряхнув рукой. — Ну почти все, — он глянул на Хосока. Тот замер и толпа расступилась перед ним в гробовом молчании, а затем непроизвольно начала расходится, боясь даже перечить этим практикантам. Намджун повернулся Чону. Юноша стоял, обхватив себя руками, его колени в тонких бежевых колготках дрожали, а туфли на каблуках мешали твёрдо стоять на ногах. — В лаборантскую. Живо, — отрезал Юнги, и потащил младшего за собой. Внутри помещения пахло спиртом и хлоркой. Намджун запер дверь на два оборота и включил яркий хирургический свет над центральным столом. — Раздевайся, — приказал Ким, снимая пальто. — До последней нитки. Даже трусы снимай. Нам нужно смыть с тебя этот позор. Хосок подчинился, всхлипывая и путаясь в ремешках туфель. Когда он остался полностью обнаженным, под безжалостным светом ламп стали видны покраснения от зажимов, которые натянулись под тонкой рубашкой Сонхуна. — Посмотри на себя, — Юнги подошёл к нему с губкой, смоченной в ледяном растворе антисептика. — Ты позволил ему надеть на тебя это… тряпье. Ты снова захотел быть «ярким»? Зачем? Для кого? Юнги начал с силой тереть кожу Хосока, смывая запах чужого парфюма и прикосновений. Сон ничего не ответил, он лишь шипел от боли, когда холодная жидкость попадала на ранки. — Это ещё одно наказание, Хосок-а, которое ты заслужил? — Намджун взял в руки ножницы и начал методично разрезать бежевые колготки и шорты, превращая их в лоскуты прямо на полу. — Каждый раз, когда ты будешь пытаться вернуться к своему «яркому» образу, мы будем сдирать его с тебя вместе с кожей. Понял меня? Затем Намджун достал из шкафа новую упаковку чёрного латекса. — Теперь мы добавим новый слой контроля. Чтобы ты никогда не забывал, кому принадлежишь, даже когда нас нет рядом. Он заставил Хосока лечь на стол и начал медленно наносить на его бедра и грудь специальный маркировочный состав, который используют в биологических исследованиях. Это была временная, но очень стойкая татуировка в виде их инициалов — «K.N.» и «M.Y.». Эти инициалы — окончательное подтверждение того, что Хосок больше не принадлежит себе. Они расшифровываются как имена его «наставников», которые теперь полностью контролируют его жизнь: 1) K.N. — Ким Намджун (Kim Namjoon). Биолог, который рассматривает тело Хосока как объект для изучения и совершенствования. Его инициал на коже Хосока означает физическое и интеллектуальное доминирование. 2) M.Y. — Мин Юнги (Min Yoongi). Химик, который «очищает» Хосока от чужих следов и заполняет его внутреннюю пустоту своей темной эстетикой. Его инициал — это знак эмоциональной и волевой принадлежности. В контексте практикантов эти буквы наносятся не просто, чтобы повернуть новый образ Хосока, а как инвентарный номер. Для Намджуна и Юнги Хосок перестал быть просто учеником — он стал их общим проектом, их «собственностью», которую они пометили, чтобы ни один Сонхун в школе больше не посмел на него претендовать. — Это не сок и не вино, — прошептал Юнги, наблюдая, как темный пигмент впитывается в кожу юноши. — Это твой новый образ для жизни. Теперь, когда ты будешь смотреть в зеркало, ты будешь видеть не «яркого мальчика», а наше творение. Хосок закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается странное сочетание боли и облегчения. Его снова «спасли», превратив в еще более совершенного узника. — А теперь надень свою форму, — Намджун протянул ему новую черную водолазку с высоким горлом. — И иди домой. Чонгук должен видеть, что тьма внутри тебя стала еще плотнее. — Я не хочу идти домой… В этом, — тихо признался Хосок. Эти слова повисли в стерильном воздухе лаборантской, смешиваясь с запахом озона и едкого антисептика. Он стоял перед ними, облаченный в новую «броню» — черную водолазку с высоким горлом, которая скрывала и кожаный ошейник, и свежие темные метки K.N. и M.Y. на ключицах. Юнги, собиравший инструменты, замер. Намджун медленно поднял взгляд от микроскопа, внимательно изучая дрожащие плечи своего «секретного оружия». — В этом? — Намджун мягко повторил его слова, подходя ближе. — Ты имеешь в виду эту одежду, что мы тебе подобрали, Хосок-а? Или ты боишься, что Чонгук увидит в твоих глазах то, что мы туда вложили? — Он… он ненавидит этот цвет, — Хосок сжал пальцами край рукава, чувствуя, как серебряные цепочки под тканью больно натягиваются при каждом движении. — Если я приду так снова, после того, что устроил Сонхун… он поймет, что я не просто «повзрослел». Он поймет, что я сдался. Что я больше не его Хо. Он начнёт меня ненавидеть. Юнги подошёл сзади, его ладонь, всё еще пахнущая латексом перчаток, легла Хосоку на затылок, заставляя того чуть запрокинуть голову. — А ты и не его, Хосок. Ты — наш проект. Ты — результат нашего синтеза, — прошептал Мин. — Но если ты так боишься света в своем доме, мы можем предложить тебе другое место. Намджун и Юнги переглянулись. В их глазах промелькнуло молчаливое соглашение, которое они обсуждали уже давно, но ждали, когда Хосок сам попросит об этом. — У нас есть квартира недалеко от школы, — Ким провёл пальцем по высокому воротнику водолазки Хосока. — Это не лаборатория за пределами этих стен. Там нет Чонгука, нет Сонхуна и нет нужды притворяться «нормальным». Там ты сможешь ходить в чём угодно… или вообще без одежды. Только под нашим присмотром. — Я могу… остаться с вами? — в глазах Хосока вспыхнула надежда, смешанная с первобытным переживания. Это означало окончательный разрыв с прошлой жизнью, с Чонгуком, с самой идеей спасения. — Ты должен остаться с нами, — отрезал Юнги. — Твоему отцу мы скажем, что ты действительно переведён на интенсивный курс подготовки к олимпиаде по химии и биологии. Проживание в нашем доме — стандартная процедура для «особенных» учеников. Намджун достал телефон и быстро набрал нужное сообщение. — Готово. Твой официальный статус изменен. Теперь ты не просто «яркая приманка» школы. Ты — наш ассистент. Хосок почувствовал, как огромная тяжесть ответственности за чувства брата спадает с его плеч, но на её место приходит железная хватка его новых владельцев. Ему больше не надо идти домой, ведь теперь нужно уходить в полную изоляцию. — Идём, — Юнги набросил на плечи Хосока свое тяжелое чёрное пальто, которое было ему велико и пахло горьким кофе. — Сегодня ты впервые увидишь своё настоящее место в этом огромном мире… Дорога до квартиры прошла в тяжелом, почти торжественном молчании, которое нарушалось лишь мерным рокотом двигателя и сухими, короткими фразами Намджуна. Хосок сидел на заднем сиденье, утопая в огромном пальто Мина, Чону не хотелось чувствовать себя маленьким и никчёмным объектом, который перевозят в новую лабораторию. — Твой день теперь подчинен строгому циклу, Хосок-а. Подъем в 6:30. Гигиена, проверка состояния кожных покровов и меток. В 7:00 — завтрак, составленный Юнги согласно твоим энергозатратам. Весь день ты проводишь в нашем распоряжении: либо в школе под нашим надзором, либо здесь, занимаясь ассистированием. — Свободного времени больше не существует, — подал голос Юнги с переднего сиденья, не отрывая взгляда от дороги. — Твои гаджеты изъяты для «фильтрации контента». Любые контакты с внешним миром — только с нашего разрешения и в нашем присутствии. Твое тело — наш приоритет, твои мысли — наша ответственность. Квартира встретила их стерильной чистотой и запахом дорогого парфюма, смешанного с едва уловимым ароматом медикаментов. Как только дверь закрылась на несколько замков, Хосок понял: здесь правила школы заканчиваются, и начинаются правила их личного культа. Разделение началось сразу. Намджун заставил его встать в центре гостиной под ярким светом софитов, методично осматривая, как «инвентарные номера» K.N. и M.Y. прижились на коже. Юнги же в это время готовил «состав для очищения». После того как они оба взяли свое — жестко, научно и одновременно с пугающей страстью, доведя Хосока до состояния полного изнеможения и «финальной разрядки», когда он уже не мог даже стоять, — наступило время для главного ритуала. Юнги принес коробку из темного дерева. — Та школьная форма была для толпы, а эта — только для наших глаз, — прошептал он. Домашний образ Хосока включал в себя верх извращенной эстетики: Первое — прозрачный шелковый кимоно-халат глубокого черного цвета, который не скрывал ничего, а лишь создавал темную рамку вокруг его бледного тела и меток на ключицах. Второе — серебряные нити-бандаж, которые теперь заменяли цепочки. Они опутывали торс Хосока сложным геометрическим узором, соединяясь с кольцом на ошейнике и спускаясь ниже, к паху, постоянно напоминая о натяжении при каждом шаге. Третье — терные бархатные чулки на подвязках, закрепленные высоко на бедрах, прямо под татуировками-инициалами, создавая акцент на его уязвимости. Четвёртое — тонкий серебряный браслет на щиколотке, к которому крепился крошечный бубенчик — чтобы Намджун и Юнги всегда слышали его перемещение по квартире. В этот момент, когда был закреплён последний аксессуар, на планшете, лежащем на столе, вспыхнуло уведомление. Сухой текст: «Ученик Чон Хосок переведен на спецкурс. Проживание в кампусе обязательно. Свидания ограничены». Чонгук набрал видео-звонок мгновенно. Ким кивнул Мину, и тот преподнёс планшет к лицу Хосока, оставаясь за кадром, но удерживая руку на его шее. Экран вспыхнул. Лицо Чонгука было побледнело от ужаса. — Хо! Что это за хрень мне недавно отправили? Возвращайся сейчас же домой! — он замолчал, когда камера сфокусировалась. Чонгук увидел брата. Хосок сидел в этом прозрачном шёлке, с серебряными нитями, впивающимися в кожу, и с пустыми, выжженными глазами. На его шее отчетливо блестел ошейник. — Хо… — прошептал Чонгук, и его голос надломился. — Что они с тобой сделали? Что это на тебе? — задохнулся от собственных слов. — Я… Ты теперь свободен, Гук-и, — безжизненно произнес Хосок, повторяя заученную фразу, пока пальцы Юнги на его затылке незаметно усилили хватку. — Мне больше не нужно притворяться. Наставники заботятся обо мне. Не ищи меня. Тебе будет лучше без моей «грязи». — «Свободен»? — Чонгук закричал, вглядываясь в экран, замечая на заднем плане стеллажи с колбами и тени двух людей. — Ты выглядишь, как товар, который можно купить где-то в запрещённом магазине, в они тебя просто подкупили словами! Ты теперь их личная кукла! Хосок, молю, скажи, где ты! Я заберу тебя домой. Но Юнги просто нажал кнопку сброса. Экран погас, и снова повисла тишина. Чонгук остался в пустой квартире, чувствуя, как его сердце разрывается. Он понял: слова «ты теперь свободен» были эвфемизмом полной аннигиляции личности его брата. За этой свободой скрывалось нечто чудовищное в стенах квартиры — Хосока, казалось, там больше не существовало как человека, осталась только форма, которую Намджун и Юнги будут наполнять своим смыслом вечно. Чонгук до сих пор видео перед глазами образ брата, и его пугала не сама одежда, а то, как Хосок её носил — не как маскарадный костюм, а как вторую кожу. Он не прятал ошейник. Он каждый раз в нём сидел прямо, позволяя чужим рукам в кадре направлять его действия, и в этой покорности было больше смерти, чем в любом траурном наряде. В квартире Намджуна и Юнги время не текло — оно измерялось каплями из капельниц и щелчками таймеров. Окна были плотно зашторены тяжёлым блэкаутом, создавая иллюзию вечного вечера, где единственным источником истины был холодный свет диодных ламп. Хосок сидел на специальном медицинском кушете в центре гостиной. На нём не было ничего, кроме серебряных нитей-бандажа, которые Намджун каждое утро затягивал заново, сверяясь с анатомическим атласом. Нити впивались в бледную кожу, создавая на теле строгий геометрический рисунок, который пульсировал в такт сердцебиению. — Дыши ровнее, Хосок-а, — Намджун стоял рядом, прижимая стетоскоп к его груди, прямо между вытатуированными инициалами. — Твой пульс участился на 12 ударов. Ты снова думал о внешнем мире? О шуме улиц? О брате? Хосок вздрогнул. Маленький бубенчик на его щиколотке издал едва слышный, кристально чистый звук. — Нет, учитель Ким… — прошептал он, не смея поднять глаз. — Я думал о… составе. Который ввёл учитель Мин. Юнги в это время стоял у барной стойки, превращённой в химический пост. Он медленно смешивал в пробирке густую рубиновую жидкость с прозрачным раствором. Запах ментола и какого-то едкого эфира заполнил пространство. — Правильно, — Юнги подошёл к Хосоку, держа в руках шприц с тончайшей иглой. — Этот состав поможет твоим сосудам стать более выраженными. Мы должны видеть, как жизнь течёт внутри тебя. Каждая вена, каждый капилляр под этой кожей теперь принадлежит науке. Моей науке. Он аккуратно ввёл иглу в сгиб локтя Хосока. Юноша даже не поморщился — боль стала для него привычным фоновым шумом, такой же естественной деталью интерьера, как стеллажи с книгами. Спустя некоторое время начался «Ритуал владения». Когда процедура была закончена, Намджун взял пульт и нажал кнопку. Из скрытых динамиков полилась низкочастотная вибрация — белый шум, смешанный с записью их голосов, читающих лекции. Это был метод «аудиальной фиксации». — Встань, — приказал Намджун. Хосок поднялся. Его ноги в черных бархатных чулках на высоких подвязках выглядели неестественно длинными и хрупкими. Из-за серебряных нитей, соединявших ошейник с поясом, он не мог полностью выпрямиться, его поза всегда была чуть склонённой, покорной. — Иди к зеркалу. Смотри на себя. Что ты видишь? Чон подошёл к огромному зеркалу в пол. Из отражения на него смотрело существо, в котором он с трудом узнавал прежнего Чон Хосока. Тот парень любил танцы и яркое солнце. Этот — был совершенным симбиозом металла, шёлка и химии. — Я вижу… K.N. и M.Y., — тихо ответил он, касаясь пальцами меток на ключицах. — Хороший мальчик, — Юнги подошёл сзади и положил руки ему на плечи, накрывая ладонями его собственные пальцы. — Ты — наша чистая страница. Мы стёрли с тебя всё: запах Сонхуна, надежды Чонгука, школьную пыль. Теперь ты обязан пахнуть только нами. Хосока усаживали в глубокое кресло, обитое чёрной кожей, и Намджун читал ему вслух сложные трактаты по нейробиологии, а Юнги в это время медленно расчёсывал его волосы, смоченные специальным маслом с запахом сандала. В какой-то момент в дверь робко постучали. Это был курьер или, возможно, Чонгук, который нашёл адрес и теперь отчаянно бил кулаками в дубовую панель. Чон дёрнулся, бубенчик на ноге испуганно звякнул. Намджун даже не повернул головы. Он просто перелистнул страницу. — Это шум, Хосок-а. Энтропия. За этой дверью нет ничего, что имело бы значение. Там — хаос. Здесь — структура. Ты ведь не хочешь вернуться в хаос? Хосок мысленно посмотрел на закрытую дверь, затем на спокойное, почти божественное лицо Намджуна и на холодную, собственническую улыбку Юнги. Паралельно почувствовав, как серебряные нити на груди натянулись, связывая его с ними крепче, чем любые цепи. — Нет, — выдохнул он, закрывая глаза и подставляя шею под пальцы Юнги. — Здесь… намного спокойнее. Мин и Ким улыбались, чувствую себя так, Балто весь мир теперь у их ног. Они подошли к Хосоку с разных сторон и положили свои ркнт ему не плечи. — Умничка. Мы знали, что ты сделаешь правильный выбор. Мы больше никогда в тебе не будем сомневаться. Спустя некоторое время совместного проживания будет полное погружение в атмосферу абсолютного контроля, где каждый сантиметр пространства пропитан их волей, а тишина дома нарушается лишь функциональными звуками. Дом Юнги и Намджуна — это не просто жилье, это расширенная версия их лаборантской, где эстетика встречается с хирургической точностью. Вот как может выглядеть типичные вечера в их «тихой гавани»: 1. Стерильная эстетика и «Умный дом». В их доме господствует минимализм: холодный бетон, темное дерево и матовые металлические поверхности. Здесь нет лишних вещей, нет беспорядка. Освещение автоматизировано и меняется в зависимости от «цикла», который Намджун установил для Хосока. Когда они входят, свет плавно разгорается до 20% — мягкий, почти сумеречный, чтобы не раздражать глаза после школы. Фоном звучит едва уловимый белый шум или низкочастотный эмбиент, который, по мнению Юнги, подавляет излишнюю эмоциональную возбудимость. 2. Ритуал «Возвращения» Первое, что происходит в прихожей — это дезинфекция и переодевание. Мин лично снимает с Хосока верхнюю одежду, проверяя целостность ошейника и натяжение серебряных нитей под водолазкой. Ким в это время изучает показатели Хосока (пульс, температуру), просто прикладывая пальцы к его запястью, как к подопытному экземпляру. Чона каждый день приводят в ванную комнату, которая больше похожа на процедурный кабинет. Там его омывают специальными составами, чтобы «смыть городскую пыль» и оставить на коже только их фирменный аромат — смесь сандала, озона и горького миндаля. 3. «Ассистирование» и ужин Ужин — это не семейная трапеза, а процесс восполнения ресурсов. Хосок не сидит за столом как равный. Он может сидеть на низком пуфе у ног Юнги или стоять рядом, пока Намджун изучает какие-то отчеты на планшете. Его кормят буквально из рук или из специальной посуды, контролируя каждый глоток. Юнги может добавить в его напиток легкий седативный состав, чтобы Хосок не мучился мыслями о Чонгуке. В это время Намджун может читать вслух статьи по нейробиологии или химии, заставляя Хосока повторять сложные термины, чтобы занять его разум и не оставлять места для воспоминаний. 4. Зона «Изучения». В гостиной стоит огромный стеллаж с книгами и колбами. Хосока усаживают в центре на специальный ковер. Юнги дает ему задание — например, рассортировать химические элементы или переписать формулы. Это «трудотерапия», которая приучает его к дисциплине. * Если Хосок отвлекается или начинает дрожать (вспоминая крики Чонгука в телефоне), Намджун просто касается кольца на его ошейнике, возвращая его в «здесь и сейчас». 5. Ночная изоляция Спальня в этом доме — это венец их контроля. Кровать огромная, но Хосок занимает в ней строго отведенное место. Перед сном Юнги обновляет метки «K.N.» и «M.Y.», если они начали тускнеть. Они не просто спят с ним — они «хранят» его. Хосок всегда находится между двумя телами, как редкий минерал в сейфе. Он чувствует их дыхание, их тепло, и это тепло становится для него единственным мерилом реальности. Каждую ночь, когда дом погружается в нужную атмосферу, слышен только тихий звон бубенчика на щиколотке Хосока, если он вздрагивает от неприятных воспоминаниий. Этот звук — сигнал для Намджуна или Юнги. Один из них обязательно сразу внимательно всматривается в Чона, гладит его по волосам и прошепчет: «Ты самая драгоценная, маленькая жемчужина. Во внешнем мире тебя больше нет. Есть только мы. Здесь и сейчас». Потом они решили устроить ночи откровений, которые теперь Намджун и Юнги называют «этапом деконструкции памяти». В их тогда стерильной спальне, где свет приглушен до глубокого индиго, Хосок сидит между ними, обнаженный и беззащитный, а его прошлое медленно вытравливается из него через слова. Ночь первая: «Сахар и кислота». Воздух в комнате был пропитан запахом успокаивающего масляного состава, который Юнги втирал в запястья Хосока. Намджун сидел в изголовье, перебирая пальцами волосы Чона, методично, как будто считая каждую прядь. — Рассказывай, Хосок-а, — тихо произнес Намджун. — Нам нужно знать все инородные составы, которые касались твоей слизистой. Химия твоего тела должна быть чистой. Что Пак делал на дополнительных занятиях в пятницу? Чон вздрогнул, серебряный бубенчик на щиколотке издал жалобный звук. Он закрыл глаза, и перед ним вспыхнул залитый солнцем кабинет биологии и Сонхун с полным карманом конфет. — Он… он купил целую пачку «Чупа-чупсов», — прошептал Хосок, сглатывая ком в горле. — Сказал, что я слишком горький от слез и мне нужно «подсластиться». Он заставил меня встать на четвереньки на учительский стол… прямо на журналы. Юнги перестал втирать масло. Его глаза опасно блеснули. — Что дальше? — Он не давал мне их есть, — Хосок всхлипнул, чувствуя, как нити на груди натянулись. — Он разворачивал их по одному… клубничные, яблочные, кока-кольные. Он облизывал их сам, а потом… потом по очереди вводил их в меня. Сзади. Один за другим. Он смеялся, что теперь я — «копилка для сладостей». Пластиковые палочки торчали из меня, как иглы у ежа, и когда он заставлял меня приседать… они царапали всё внутри. Сахар начал таять от тепла моего тела, становиться липким. Это было… невыносимо сладко и больно одновременно. А потом он заставил меня так идти до раздевалки… Намджун крепче сжал его плечи, его голос стал холодным: — Сахароза в такой концентрации вызывает раздражение тканей и нарушение микрофлоры. Он разрушал тебя химически, даже не осознавая этого. — Мы очистим весь организм от этой драни, — Юнги притянул Хосока к себе, заставляя того лечь к нему на грудь. — Завтра мы проведем глубокое промывание. Больше никакой «сладости» от него. Только наш вкус. Ночь вторая: «Холод и съедобные чернила». Вторая ночь была посвящена «урокам искусства». Хосок сидел на ковре, обхватив колени, пока Намджун записывал его слова в кожаный блокнот — хронику его мучений. — Он принес чернила, — Чон смотрел в одну точку. — Синие и черные. Сказал, что моя кожа слишком скучная, на ней нет «истории». Он взял перьевую ручку, но не писал ею. Он макал её острие в чернильницу и… колол меня. В бедра, в живот. Он рисовал на мне узоры, но кровь смешивалась с краской, и всё превращалось в грязные пятна. Юнги провел пальцем по одной из едва заметных точек на бедре Хосока, которую раньше считал родинкой. — Это не татуировка. Это подкожное введение инородного пигмента кустарным способом, — резюмировал химик. — А потом он вылил остатки чернил в стакан с водой и заставил меня выпить, — добавил Хосок, дрожа. — Сказал, что теперь я буду «синим изнутри». Меня тошнило всю ночь, но он запер меня в лаборантской и не давал воды. Я слизывал конденсат со стекол, чтобы просто прополоскать рот. Намджун с громким стуком закрыл блокно. Его глаза сузились и во взгляде появилось осуждение. — Он использовал тебя как черновик. Но мы напишем на тебе чистовик. Твои новые метки — K.N. и M.Y. — перекроют всё, что он пытался нацарапать. Ночь третья: «Архитектура боли». — Он строил довольно высокие башни, — голос Хосока был почти неслышен. — Из учебников. Он заставлял меня держать их на спине, пока я стоял в «планке». Если одна книга падала, он использовал степлер. Тот самый, которым потом… соски… Хосок замолчал, его дыхание стало рваным. Юнги прижал ладонь к его губам, успокаивая. — Он говорил, что я должен быть полезным хотя бы, как мебель. Что я должен быть, как «подставка для его амбиций». Один раз он привязал мои пальцы к ножкам стула и сидел на нем весь урок, пока я лежал под ним на холодном кафеле. Он давил на мои кисти своим весом и читал комиксы, попивая газировку. Я чувствовал, как кости начинают хрустеть… Намджун наклонился и поцеловал Хосока в макушку, но его взгляд был направлен в пустоту, полный расчётливой ярости. — Он не понимал ценности этого материала. Он использовал высокоточный инструмент как подпорку для стола. — Теперь ты не мебель, Хосок-а, — прошептал Юнги, расстегивая ошейник, чтобы дать юноше вздохнуть свободнее перед сном. — Ты — наш венец творения. И каждый шрам, о котором ты нам рассказал, теперь принадлежит нам. Мы выкупили твою боль этой одеждой и этими стенами. После этих слов, Хосок опять засыпал между ними, чувствуя, как его ужасы переходят в их владение. Ему становилось легче, потому что теперь Сонхун был просто «ошибкой в расчетах», которую Намджун и Юнги методично исправляли каждую ночь, заменяя чужую грязь своей холодной, совершенной властью. Ночь четвёртая: «Начало канцелярской пытки» Воздух в комнате был тяжёлым от запаха озона. Хосок сидел на краю кровати, его пальцы судорожно перебирали серебряные нити бандажа на животе. — Он… он проверял мою выносливость, — начал Хосок, глядя в одну точку. — Сонхун приносил степлер из учительской. Говорил, что я слишком «разваливаюсь» от его ласк, и меня нужно скрепить. Он заставлял меня прижимать соски к холодному металлу стола, а потом… щелчок. Первая скоба. Вторая. Он смеялся, что теперь я похож на киборга. А потом он брал циркуль и медленно, очень медленно царапал вокруг скоб круги, говоря, что это мои «орбиты унижения». Юнги, сидевший позади него, медленно провел подушечкой пальца по шрамам на груди Хосока. — Металл был нестерилен, — констатировал Намджун, делая пометку в планшете. — Окисление и риск заражения. Он не понимал, что повреждает рецепторы, которые теперь должны принадлежать только нам. — Мы заменим его сталь нашим серебром, — прошептал Юнги, защёлкивая на груди Хосока изящные медицинские зажимы с гравировкой «M.Y.». — Больше никакой ржавчины. Только чистое владение. Ночь пятая: «Фруктовый коктейль». В эту ночь Хосок долго молчал, его тело била мелкая дрожь. Юнги пришлось напоить его тёплым молоком с добавлением седативного состава. — Вино и сок… — наконец выдавил Хосок. — Он приносил бутылки в лаборантскую. Сонхун говорил, что я пустой внутри, и меня нужно наполнить «вкусом жизни». Он вставлял в меня воронку… и лил. Красное вино, вишнёвый сок, гранатовый нектар. Всё вперемешку. Он заставлял меня удерживать это внутри часами, пока я стоял на коленях, а сам в это время ел фрукты и бросал в меня корки. Хосок всхлипнул, закрывая лицо руками. — Когда я больше не мог терпеть, он заставлял меня «отдавать урожай» прямо в стаканы, из которых потом поливал цветы. Говорил, что я — идеальное удобрение. Намджун поправил очки, его взгляд стал ледяным. — Нарушение осмотического давления и pH-баланса слизистой. Варварство. — Завтра мы проведём инфузию очищенным физраствором с витаминным комплексом, — добавил Юнги. — Твои внутренние соки будут принадлежать нашей науке, а не его капризам. Ночь шестая: «Уроки анатомии». Эта ночь была самой длинной. Хосок рассказал про пачку «Чупа-чупсов», о которой упоминал ранее, но добавил детали, от которых даже у спокойного Намджуна дрогнули пальцы. — Он не просто вставлял их, — прошептал Хосок. — Он ждал, пока они начнут таять от моего жара. Сахар становился липким, палочки приклеивались к стенкам… А потом он резко выдергивал их, одну за другой. Я чувствовал, как слизистая отрывается вместе с карамелью. Сонхун слизывал остатки с палочек и говорил, что я — самая вкусная конфета в школе. «Клубничный Хос-и», «Лимонный Хос», «Яблочный-Хос», «Вишневый-Хос»… Юнги прижал Хосока к себе так сильно, что серебряный бубенчик на щиколотке юноши испуганно звякнул. — Глюкоза — отличная среда для бактерий. Он создавал в тебе очаги воспаления. — Теперь ты будешь чувствовать только холод нашего геля и вкус ментола, — отрезал Намджун. — Мы вытравим этот сахар из твоей памяти. Ночь седьмая: «Зеркало и Чонгук». Наступила ещё одна исповедь перед окончательным закрытием «дела Сонхуна». Хосок рассказал о психологическом терроре. — Он ставил меня перед зеркалом в раздевалке. Я был в тех самых чулках и юбке. Сонхун звонил Чонгуку по видеосвязи, но закрывал мне рот ладонью. Я видел в зеркале себя — грязного, дрожащего, с потеками туши… а на экране телефона видел улыбающегося Гука, который не подозревал, что я смотрю на него прямо сейчас. Сонхун шептал мне на ухо: «Посмотри, какой он чистый. А ты — моя помойка. Если ты ему расскажешь, он покончит с собой от отвращения к такому брату». Чон зарыдал, утыкаясь в колени Намджуна. — Я верил ему. Я до сих пор верю, что я — помойка Намджун поднял его лицо за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза. — Сонхун использовал примитивную манипуляцию виной. Биологически ты — совершенный механизм, который мы настроили под себя. Чонгук — это прошлое. Сонхун — это ошибка. Мы — твоя реальность. В ту ночь Юнги и Намджун не спали. Они до рассвета меняли повязки и бандажи на теле Хосока, шепча ему термины, формулы и слова обладания, пока голос Сонхуна в его голове не превратился в неразборчивый белый шум. Ночь восьмая: «Воск и пламя». В эту ночь в спальне было холоднее, чем обычно. Хосок сидел на коленях на меховом ковре, его плечи мелко дрожали, а серебряные нити бандажа тускло поблескивали в синих лучах ночника. — Рассказывай о свете, Хосок-а, — тихо произнес Намджун, листая медицинский справочник по термическим ожогам. — Мы видели микро-шрамы на твоих сфинктерах. Это не от сахара. Хосок сглотнул, прижимая подбородок к груди. — Хун называл это «алтарём покорности». Он приносил длинные церковные свечи. Тонкие, из желтого воска. Он вставлял их в меня… глубоко. Сначала одну, потом две. Говорил, что я слишком темный внутри и мне нужно «просветление». Юнги, стоявший у окна, резко обернулся. Его пальцы сжались на хрустальном бокале. — Он зажигал их? — Да… — прошептал Хосок, и слеза скатилась по его щеке. — Он заставлял меня стоять «мостиком», чтобы воск не капал на пол, а стекал внутрь меня. Горячий, обжигающий… Я чувствовал, как он застывает коркой на слизистой. Сонхун читал в это время вслух свои сочинения и смеялся, что я — самый красивый подсвечник в его коллекции. А когда свечи догорали почти до кожи… он резко выдергивал их вместе с застывшим воском. Юнги подошел к нему и грубо, но собственнически схватил за подбородок. — Парафин и стеарин. Инородные тела, вызывающие микротрещины и химический ожог. — Мы заменим это «просветление» нашим контролем, — отрезал Намджун. — Завтра мы введем тебе медицинский полимер, который восстановит эластичность тканей. Больше никакой горячей капели. Только прохлада наших рук. Ночь девятая: «Клей и фиксация». Девятая ночь была посвящена тишине. Хосок рассказал о том, как Сонхун боролся с его всхлипами. — Он принес суперклей. Сказал, что мои губы слишком много жалуются. Он склеивал мне не только рот… — Хосок замялся, его лицо залила краска стыда. — Он склеивал мне ягодицы, когда внутри были те самые «сладости» или воск. Чтобы я не мог освободиться, даже если очень захочу. Я часами лежал в лаборантской, чувствуя, как химия разъедает кожу, боясь пошевелиться, потому что при любом движении кожа рвалась. Намджун медленно снял очки. Его взгляд стал хирургически точным. — Цианакрилат. Токсично и вызывает дерматит. — Он пытался запечатать тебя, как почтовый конверт, — прошипел Юнги, проводя ладонью по бедрам Хосока. — Но ты не письмо. Ты — наш сосуд. Юнги достал из аптечки специальный смягчающий бальзам и начал медленно втирать его в те места, где когда-то был клей. — Мы не будем тебя склеивать, Хосок. Мы сделаем так, что ты сам не захочешь размыкаться без нашего приказа. Твоя фиксация будет волевой, а не химической. Ночь десятая: «Последний экзамен и прах». Десятая ночь стала финалом. Хосок рассказал о «выпускном бале», который устроил ему Сонхун перед самым приездом практикантов. — Он принес пепел. Сжег мои старые фотографии с Чонгуком, где мы маленькие в парке. Собрал пепел в ладонь и… заставил меня его проглотить. Сказал, что теперь моё прошлое — это просто мусор в моем желудке. А потом он взял остатки сажи и нарисовал на моем анусе крест, говоря, что теперь это «вход в ад», и он — единственный демон, которому разрешено туда входить. В комнате повисла мрачную тишина. Намджун встал и подошел к сейфу, достав оттуда ту самую черную коробку с новыми аксессуарами. — Сонхун был плохим художником и еще худшим демоном, — Намджун достал тяжелую анальную пробку из черного обсидиана с крупным рубином на основании. — Прах прошлого переварился и вышел. Теперь там будет этот камень. Он холодный, чистый и символизирует нашу власть. Юнги помог Хосоку принять нужную позу. — Это — точка в твоей истории с Сонхуном. Этот камень будет напоминать тебе о каждом слове, что мы тебе говорили после твоего нам рассказа за эти десять ночей. Мы разделили твою грязь, переработали её вместе и превратили в драгоценность. Когда обсидиан вошел в него, Хосок издал долгий, вибрирующий вздох. Это была не боль — это было чувство окончательного закрытия пустоты. Десять ночей ада закончились. Сонхун стал призраком, чьи цепи были перерезаны скальпелем Намджуна и растворены в кислоте Юнги. — Ты отныне чист, — прошептал Намджун, накрывая его тёплым одеялом. — Твоя исповедь окончена. Завтра начинается новый этап в твоей жизни, в коротком забывается всё плохое и будет помнится только хорошее. Этот этап будет в нашем ритме. Последние три ночи стали финальным аккордом в «деконструкции» прошлого Хосока. Намджун и Юнги методично выжигали последние следы присутствия Сонхуна, заменяя его хаотичную жестокость своей холодной, абсолютной властью. Одиннадцатая ночь началась с крика. Хосок подскочил на шелковых простынях, его дыхание было рваным, а кожа — ледяной от пота. Ему приснилось, что обсидиановый камень внутри него превратился в раскаленный уголь, а Сонхун стоит над ним с зажженной спичкой, готовясь снова превратить его тело в «подсвечник». Намджун и Юнги среагировали мгновенно. Свет в спальне плавно сменился на успокаивающий бледно-лиловый. Ночь одиннадцатая имела название: «Призрачные фантомы». Хосок забился в угол кровати, обхватив себя руками. Серебряные нити бандажа впивались в его кожу, напоминая о реальности, но в его глазах все еще стоял образ Сонхуна. — Он… он снова был там, — прохрипел Хосок, когда Юнги притянул его к себе, силой заставляя расслабить сведенные судорогой мышцы. — Он сказал, что воск никогда не застынет. Что я всегда буду гореть изнутри. Намджун сел напротив, его взгляд был тяжелым и аналитическим. — Твоя нервная система сохранила «память боли», Хосок-а. Это как фантомная конечность. Сонхуна нет, но его отпечаток все еще раздражает твои синапсы. Мы должны провести «перезагрузку». В ту ночь они не давали ему спать. Намджун читал ему лекции по физиологии боли, объясняя, как именно мозг обманывает его, а Юнги в это время методично касался тех мест, где когда-то был воск, заменяя воспоминания об ожогах прохладой медицинского геля. Они заставили его осознать: пламя Сонхуна — это иллюзия, а холод обсидиана внутри него — это единственная осязаемая истина. Ночь двенадцатая: «Последний секрет — Игла». На двенадцатую ночь Хосок сам начал говорить. Это было похоже на изгнание беса. — Был один раз… — он замялся, его голос дрожал. — Пак принес набор для шитья. Сказал, что я слишком часто «открываюсь» для других. Он взял тонкую иглу и шелковую нить. Он не зашивал кожу… он продел нить сквозь край моей плоти. Там, внизу. И привязал к ней колокольчик. Сказал: «Если ты захочешь возбудиться без моего приказа, этот звук выдаст тебя всей школе». Я ходил с этой нитью два дня, боясь кому-то рассказать и даже вздохнуть, чтобы металл не дёрнул плоть. Когда же отвечал возле доски, я натягивал юбку ниже колена, чтобы ничего не было видно. Но потом я быстро побежал в туалет и услышал, как кто-то на весь класс закричал мне в след: «Это не был пример энуреза, его просто не отпустили вовремя в туалет!»… Юнги почувствовал, как ярость закипает в его жилах, но его лицо осталось каменным. Он медленно осмотрел Хосока. — Микропроколы. Мы видели их, но думали, что это следы от пирсинга. — Мы заменим его нить нашей цепью, — отрезал Намджун. — Завтра мы установим тебе тонкое кольцо из медицинского титана. Оно будет застегиваться на замок, ключ от которого будет только у нас. Теперь звук твоего возбуждения будет принадлежать только нашей власти, а не его капризам. Ночь тринадцатая: «Ритуальная ночь Сонхуна» Тринадцатая ночь стала точкой невозврата. Намджун принес в спальню старую школьную тетрадь Хосока, которую они нашли в шкафчике. — Напиши его имя, Хосок-а. Напиши «Сонхун» десять раз на каждой странице, — приказал Юнги. Хосок писал, пока его рука не онемела. А затем Намджун достал спички. Они вышли на балкон. Хосок сам поджег бумагу. Он смотрел, как имя его мучителя превращается в серый пепел и улетает в ночное небо города. — Это был последний раз, когда ты произнес или увидел это имя, — прошептал Намджун, застегивая на шее Хосока новый, утяжеленный чокер. — Теперь в твоей голове — только наши формулы. В твоем теле — только наш камень. Утро очередного понедельника встретило их солнцем. Все ждали возвращения «ассистента» и практикантов. Школьники с преподаватели замерли от предвкушения, ведь знали, что им нужно представить новый проект и забрать оставшиеся оборудование, к которому нельзя прикасаться посторонним людям. Чон вышел из чёрного автомобиля Намджуна и Юнги, и шепот в коридорах мгновенно стих. На нем была угольно-черная водолазка, идеально облегающие брюки и тяжелые ботинки. Его походка была странной — медленной, плавной, невероятно прямой. Никто не знал, что каждый его шаг контролируется обсидиановым камнем, который тяжело ощущался внутри, напоминая о том, что он больше не имеет права на хаотичные движения. На его шее блестел чокер с гравировкой «K.N. & M.Y.», а на щиколотке под брюками едва слышно, почти интимно, позвякивал серебряный бубенчик. Он прошел мимо компании Сонхуна, даже не повернув головы. Пак, стоявший у окна, побледнел. Он увидел в глазах Хосока не ужас, не ненависть, а абсолютную, ледяную пустоту. Хосок смотрел сквозь него, как сквозь разбитую колбу. — Чон Хосок, нам срочно нужно с тобой поговорить, — произнёс один из друзей Сонхуна, прищурив глаза. — Мне не о чем с вами разговаривать, Минги. И лучше тебе больше ко мне не приближаться. Я не тот человек, с которым можно посплетничать в туалете, раздевалке, в бассейне или на уроке, — ответил в той же манере Хосок, пытаясь показать всем своим видом, что он больше не может тратить время на пустую болтовню. Намджун положил руку на плечо Чона прямо посреди коридора. Юноша даже не вздрогнул, он лишь слегка склонил голову на бок, демонстрируя покорность, которая выглядела как высшее достоинство. — Идем, Хосок-а, — мягко сказал Юнги. — У нас сегодня сложный эксперимент. Нам нужно зафиксировать все изменения, которые мы сможем увидеть. Хосок кивнул, и о эни ушли в лаборантскую. Дверь за ними закрылась с тяжелым, окончательным щелчком, из-за чего друзья поняли: яркость Хосока не исчезла — она была спрессована в обсидиан и теперь принадлежала тем, кто знал цену каждой его капле крови. В течение последующих нескольких часов к нему даже не подходили другие одноклассники. Они боялись с ним заговорить, из-за чего Хосок полностью сконцентрировался на своей идее и окончательно погрузился в раздумья только том, что ему нужно сделать в ближайшее время. День клонился к закату, и коридоры школы наполнились длинными, тревожными тенями. Сонхун весь день чувствовал себя так, будто у него из-под ног выбили опору. Вид «нового» Хосока — холодного, отрешённого, принадлежащего двум взрослым мужчинам — жёг его изнутри смесью ревности и первобытного страха. Он дождался, пока последний ученик покинет здание, и на цыпочках подошёл к двери лаборантской. Тишина за дверью была неестественной, прерываемой лишь мерным, гипнотическим звуком — кап, кап, кап. Сонхун осторожно нажал на ручку. К его удивлению, дверь была не заперта. Он скользнул внутрь, замечая «идеальный объект принадлежавший Киму и Мину». В центре комнаты, на высоком лабораторном столе, застеленном чёрной кожей, сидел Хосок. Он был в своей новой форме, но водолазка была расстёгнута и спущена до пояса, обнажая торс, испещрённый свежими метками «K.N.» и «M.Y.». Его руки были заведены за спину и зафиксированы тонкими титановыми наручниками. На его глазах была плотная чёрная повязка. Хосок сидел неподвижно, как статуя, а над ним склонились Намджун и Юнги. Намджун в стерильных перчатках медленно проводил по его позвоночнику холодным металлическим электродом, а Юнги капал из пипетки на его плечо какой-то прозрачный состав. — Плотность тканей идеальна, — не оборачиваясь, произнёс Намджун. Его голос разрезал тишину, как скальпель. — Реакция на внешние раздражители снижена до пороговых значений. Память о боли успешно замещена концепцией принадлежности. — Кто здесь? — Хосок едва шевельнул губами. Его голос был лишён эмоций. Он не вздрогнул, услышав шаги Сонхуна. — Господин Мин? Господин Ким? — Мы здесь, Хосок-а, — Юнги нежно коснулся его подбородка, игнорируя застывшего в дверях Сонхуна. — Просто случайный шум. Остатки прошлого пытаются просочиться в нашу стерильную зону. Нужно срочно удалить их памяти. Пак сглотнул; вид Хосока — такого покорного, такого совершенного — вызвал у него приступ панического ужаса. — Эй! — истерично выкрикнул он, пытаясь вернуть себе статус хозяина. — Хос! Ты что, совсем онемел? Ты помнишь, как ты скулил у меня под столом? Как стонал от шлепков каждого одноклассника? Ты помнишь запах воска? Хосок медленно повернул голову в сторону голоса Сонхуна. Его лицо под повязкой оставалось каменным. — Память о воске аннигилирована, — произнёс Хосок тихим, механическим голосом. — Температурные ожоги заменены обсидиановым холодом. Вы — шум, Сонхун-ши. Вы — побочный продукт эксперимента, который был утилизирован. Сонхун сделал шаг вперёд, замахиваясь, но Намджун молниеносно перехватил его руку. Хватка биолога была такой сильной, что Сонхун услышал хруст собственных костей. — Ты опоздал, — прошептал Намджун ему на ухо. — Ты использовал его как мусор. Мы огранили его как алмаз. Ты видишь этот камень? — Он указал на основание обсидиановой пробки, которое поблёскивало в разрезе брюк Хосока. — Это твой приговор. Каждая секунда, когда он чувствует его вес внутри себя — это секунда твоего полного забвения. Юнги подошёл к Паку вплотную. В его руке была та самая пипетка. — Хочешь почувствовать, что такое настоящая химия контроля, Сонхун? Или ты просто уйдёшь и будешь смотреть, как твоя «игрушка» становится нашей иконой? Финал: Тотальное забвение Хосок внезапно издал тихий, мелодичный звук. Это зазвенел серебряный бубенчик на его щиколотке. — Господины, — позвал он. — Объект в дверях мешает концентрации. Пожалуйста… удалите его. Мне тяжело удерживать камень из-за этого шума. Для Сонхуна это стало последним ударом. Хосок не просто ненавидел его — он его не узнавал. Для Хосока он превратился в «объект», в «шум», в нечто, что мешает его служению новым хозяевам. Сонхун вырвал руку и, спотыкаясь, выбежал из лаборантской. Его крик эхом разнёсся по пустому коридору, но в самой лаборантской не дрогнула ни одна пробирка. Юнги закрыл дверь на ключ и вернулся к столу. Он снял повязку с глаз Хосока. Юноша посмотрел на своих владельцев с бесконечной, преданной пустотой. — Умница, — Мин поцеловал его в лоб. — Теперь ты действительно свободен от него. Намджун увеличил мощность освещения. — Продолжим замеры. Обсидиан должен адаптироваться к температуре твоего тела до полуночи. Ты готов, Хосок-а? — Я принадлежу эксперименту, — прошептал Хосок, закрывая глаза и снова погружаясь в блаженное оцепенение под их руками. Постепенно жизнь Хосока превратилась из простого подчинения в акт высшего, почти мученического самопожертвования. Его покорность в лаборантской и согласие на «обсидиановый плен» — это не только следствие сломленной психики, но и сознательно возведённая баррикада. Он добровольно стал их единственным объектом, чтобы насытить их аппетиты и не оставить в их жизни места для кого-то другого. Приблизилась четырнадцатая ночь: «Тайный обет». В ту ночь, когда Намджун и Юнги уснули, зажав Хосока между собой, юноша не спал. Он смотрел в потолок, слушая их мерное дыхание, и чувствовал тяжесть камня внутри себя как священную ношу. Хосок молча вспомнил тот день, когда Намджун впервые задержал взгляд на Чонгуке в школьном коридоре. Тот миг, когда Юнги вскользь упомянул: «Твой брат обладает интересным генетическим потенциалом, Хосок-а. Такой же чистый, каким был ты до Сонхуна». В тот момент внутри Хосока что-то оборвалось. Он понял: если он не станет для них всем — их идеальной игрушкой, их величайшим экспериментом, их единственной зависимостью — они переведут взгляд на Гука. А Чонгук не выживет. Гук-и — это свет, который должен оставаться чистым. — Я возьму всё на себя, — прошептал Хосок в пустоту спальни, едва шевеля губами. — Я стану настолько податливым, что вам никогда не захочется искать мне замену. Я стану вашей вселенной и бесконечностью. После этих слов, каждый раз, когда в лаборантской Намджун увеличивал нагрузку или Юнги предлагал новый, более жесткий метод фиксации, Хосок не просто терпел — он провоцировал их. Когда Намджун начинал говорить о «биологическом сходстве сводных братьев», Хосок резко выгибался, привлекая всё внимание только к себе, понимая насколько это больно. Он издавал тот самый надломленный стон, который, он знал, заставит Юнги забыть обо всём на свете, кроме его дрожащего тела. «Смотрите на меня. Дышите только ради меня», — кричали его глаза под чёрной повязкой. — «Изучайте меня. Клеймите меня. Я — ваш единственный черновик и ваш единственный шедевр. Не оборачивайтесь. Там, за дверью, ничего нет. Есть только эта комната и я. Вы же сами мне так говорили. Теперь я тоже вам эти скажу». Следующим вечером, когда Юнги в очередной раз наносил свежий антисептик на следы от зажимов, Хосок тихо спросил, не открывая глаз: — Учитель… Тебе ведь достаточно меня? Я… я выполняю все протоколы? Моё тело… оно всё ещё интересно для ваших исследований? Мин замер, пипетка зависла над кожей Чона. — Ты — уникальный субстрат, Хосок-а. Твоя реактивность идеальна. Но… Почему ты спрашиваешь? — Я просто хочу быть уверенным, что вам не нужны дополнительные образцы, — голос Хосока дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Я готов к любым изменениям. К любым камням внутри себя. К любой «тишине и наказаниям». Только… не прерывайте этот эксперимент ради других. Обещайте мне. Намджун, стоявший у стола, медленно повернулся. Он увидел в позе Хосока не просто покорность, а отчаянную, свирепую преданность, граничащую с безумием. Он понял подтекст. Он считал страх Хосока за брата как химическую формулу. — Ты снова защищаешь его, — констатировал Ким, подходя ближе и кладя тяжелую руку на живот Чона, прямо над тем местом, где ощущался обсидиан. — Ты думаешь, что если ты предложишь нам своё тело целиком, мы не захотим взглянуть на его? Хосок открыл глаза. В них не было пустоты — там было чувство надежды. — Я не предлагаю душу. Я предлагаю вам своё тело и вечность. Я буду ломаться и восстанавливаться столько раз, сколько вам будет угодно. Я стану вашим адом и вашим раем. Просто… заприте дверь и никогда не открывайте её для других. Чтобы никто не вышел и я никогда не вышел из-под вашего влияния. Юнги и Намджун переглянулись. Для них это признание стало высшей формой триумфа. Их «объект» сам просил о тотальной изоляции. — Хорошо, Хосок-а, — прошептал Мин, застёгивая замок на его титановом кольце. — Раз ты так просишь. Эксперимент официально закрыт для посторонних. Ты — наш единственный образец. Навсегда. — Спасибо… В ту ночь Хосок теперь узнал: пока он носит этот камень, пока он звенит этим бубенчиком и терпит их холодные руки — Чонгук в безопасности. Он стал живым щитом, выкованным из боли и обсидиана, закрыв собой брата от бездны, в которую сам погрузился до самого дна. Три недели спустя после того, как Хосок окончательно переехал к Намджуну и Юнги, Хосоку снова нужно было проявить свою непоколебимость. Улица за окнами их элитной квартиры была залита холодным осенним дождем, но внутри царила стерильная, регулируемая тишина. А он в это время сидел на полу в гостиной, на белоснежном ковре из искусственного меха. На нем было только черное прозрачное кимоно, бандаж из серебряных нитей и обсидиановый камень, тяжесть которого он перестал замечать, воспринимая как часть собственного тела. Чон методично сортировал химические реактивы в пластиковом боксе — задание Юнги на вечер. Бубенчик на его щиколотке тихо дзенькал при каждом движении. Намджун сидел в кожаном кресле, изучая какие-то графики на планшете, а Юнги стоял у барной стойки, смешивая вечерний «витаминный коктейль» для их ассистента. Внезапно тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в домофон. Это был не курьер и не консьерж. Ритм звонка был знаком Хосоку до боли. Чонгук. . Сердце Хосока сделало кувырок и замерло. Он резко вскинул голову, его зрачки расширились от ужаса. Бубенчик на ноге испуганно звякнул, нарушая стерильную тишину. — Это… это Чонгук, — прошептал Хосок, оглядываясь на Намджуна и Юнги. Его голос, обычно механический в этом доме, вдруг наполнился живым, первобытным страхом. Сонхун был ничем по сравнению с этим страхом. Если они увидят Чонгука… если они почувствуют запах его чистоты… Юнги медленно поставил стакан на стойку. Намджун отложил планшет и посмотрел на Хосока хирургически точным взглядом. — Какой же он настойчивый, — констатировал биолог. — Похоже, «интенсивный курс» его не убедил. — Мы можем его прогнать, Хосок-а, — Юнги подошёл к Хосоку, его пальцы собственнически легли на кольцо ошейника. — Хочешь, чтобы я спустился и объяснил ему правила нашего дома? Или ты сам решишь этот вопрос? Хосок понял: это очередная проверка. Их аппетит к контролю был ненасытен. Если он попросит их вмешаться, они увидят в Чонгуке «проблему», которую нужно решить. И способ решения им может понравиться. — Я сам, — Хосок встал, балансируя на ослабевших ногах. Обсидиан внутри него потяжелел, напоминая о цене каждого его шага. — Я… я должен сделать так, чтобы он ушёл из нашей жизни навсегда. Чтобы ему никогда не захотелось сюда возвращался. Обещайте мне, что вы не вметаетесь. Ни при каких обстоятельствах. Юнги хищно улыбнулся и кивнул Намджуну. Они оба отошли в тень гостиной, за барную стойку, оставаясь невидимыми, но контролируя каждый вдох и выдох в этой комнате. Хосок подошёл к монитору видеодомофона и нажал кнопку ответа. На экране появилось лицо Чонгука. Он был мокрым от дождя, его глаза были полны отчаяния и ярости. Он выглядел как раненый зверь, готовый штурмовать крепость. — Хо! — закричал Чонгук, увидев брата на мониторе. — Я знал, что ты там! Спускайся сейчас же! Я заберу тебя домой! Эти уроды… они держат тебя в заложниках! Я вызову полицию, я… Хосок посмотрел на Чонгука сквозь камеру. В его глазах не было ничего.Там не была льда. Там был Обсидиан. Он должен был стать ещё одним монстром, чтобы спасти своего ангела. — Замолчи, Чонгук, — голос Хосока стал ледяным, механическим, лишенным малейшего намека на братскую привязанность. — Ты пахнешь дождем и дешевизной. Что ты делаешь у дверей моего нового дома в такое время? Чонгук замер на экране. Его лицо исказилось от боли. — «Моего дома»? Хосок, что ты несёшь? Наш дом там… отец… я… — Тот наш дом был клеткой, Гук-и, — Хосок усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Клеткой, где я задыхался, надевая яркие вещи. А здесь… здесь я ассистент Ким Намджуна и Мин Юнги. Они ценят мой потенциал и талант. Они дали мне статус. Они дали мне… всё, о чём я мечтал. Хосок провёл пальцем по своему ошейнику, демонстрируя его Чонгуку на мониторе. — Ты видишь это? Это не рабство. Это клеймо моего качества. Это доказательство того, что я принадлежу высшей лиге. А ты… ты просто подросток, который не может смириться с тем, что его брат перерос его. — Ты… ты не мой Хо, — прошептал Чонгук на экране, и слезы смешались с дождем на его щеках. — Они промыли тебе мозги… Они… — Я и никогда не был твоим. Уходи, Чонгук, — отрезал Хосок. — Ты тоже мешаешь эксперименту. Если ты ещё раз появишься здесь, я лично… нет, я попрошу на стоянка Мина, чтобы он стер тебя с лица земли. Мне противно даже смотреть на тебя. На твои глаза. На то, как ты дышишь в мою сторону. Ты — просто очередная, жалкая ошибка моего прошлого, которую я хочу забыть. Прощай. И никогда больше не звони в этот звонок. Хосок резко нажал кнопку отбоя. Его голова закружилась от недостатка воздуха. Монитор погас. В гостиной снова воцарилась тишина, прерываемая лишь шумом дождя за окном. «Я должен защитить тебя даже таким жестоким образом. Пойми меня правильно. Умоляю…», — пронеслось в голове, и Хосок продолжил стоять у монитора. Его тело дрожало так сильно, что серебряные нити бандажа звякнули о пуговицы водолазки. Бубенчик на щиколотке издал жалобный, надломленный звук. Ему хотелось упасть на пол и закричать от боли, но он знал: за ним наблюдают. Чон медленно повернулся к барной стойке. Намджун и Юнги вышли из тени. Мин начал аплодировать, и этот звук был сухим, как треск ветки. — Какое великолепное представление, Хосок-а, — прошептал Юнги, подходя к нему и притягивая дрожащего юношу к себе. — Ты был настолько жесток, что даже Сонхун тебе позавидовал бы. Ты был безупречен. Ты отрезал его от себя не тупым скальпелем, а острым. Это прошло мгновенно и беспощадно. Ты молодец. Горжусь тобой. Намджун положил руку на шею Хосока, проверяя пульс. — Сердцебиение зашкаливает, но волевой контроль на высоте. Ты выполнил свой обет, Хо. Твой брат ушел. Он больше не шум. Ты действительно сделал то, что нужно было сделать. Хосок поднял глаза на своих владельцев. В них было столько несказанной боли и отчаянной, свирепой преданности, что Намджун невольно замер. — Теперь вы действительно обещайте мне, — прошептал Хосок, и его голос сорвался на хрип. — Обещаете, что его имя больше никогда не прозвучит в этом доме. Что вы никогда… никогда не захотите узнать, как он выглядит вблизи. Вы обещаете, что я — ваш единственный объект наблюдения. Я самостоятельно запер дверь. Я выбросил ключ. Я ваш. Весь. Без остатка. Юнги и Намджун переглянулись. Для них это признание стало окончательным признаком того, что он принадлежит им. Их «объект» сам уже не в первый раз просил о тотальной изоляции, выстраивая баррикады из собственной боли. — Да. Ты прав. Мы обещаем, Хосок-а, — прошептали они почти в унисон. — Эксперимент официально закрыт для посторонних. Ты — наш венец творения. Навсегда. В ту ночь Хосок заснул, зажатый между двумя телами, чувствуя тяжесть обсидиана и холод титанового кольца. Он теперь уверен: Чонгук ненавидит его. Чонгук считает его монстром. Но в тоже время Чонгук в безопасности, может делать то, что ему захочется. И эта безопасность стоила каждой капли его собственной человечности, которую он только что уничтожил своими руками. Он стал обсидиановым щитом, выкованным из боли и жестокости, закрыв собой брата от бездны, в которую сам погрузился (навсегда?).

Восемь лет спустя

∆The and flashback∆

Хосок плавно открыл глаза. Его рука, лежащая на запястье Чонгука, дрожала. Он не плакал, он лишь посмотрел прямо на огромный экран, догадываясь, что Юнги и Намджун видят его целиком. — Вы тогда не просто спасли меня, — тихо произнес он, обращаясь к экрану. — Вы увидели меня самым грязным. Самым ничтожным. И именно тогда, когда ваши пальцы впервые коснулись моей кожи — не чтобы ударить, а чтобы вытащить эти чертовы скобы — я понял, что такое настоящий страх. Страх того, что кто-то может увидеть меня настоящим и… не отвернуться. Сонхун, чьё лицо за это время несколько раз сменило оттенок с торжествующего на раздраженный, резко подался вперед. — Хватит лирики! Ты забыл сказать главное, Хос. Ты забыл сказать, как тебе нравилось, когда они дрожащими руками смывали с тебя мою метку. — И что же ты помнишь? — сжав пальцами кожу на бедре брата, вмешался в их разговор Чонгук, пытаясь вывести брата на дальнейший диалог, но Хосок, не желая вдаваться в подробности, резко поднялся на ноги и отошёл в центром комнаты. Затем он закашлялся и его голос на первый словах прозвучал еле слышно, но с отчётливой угрозой: — Чонгук, тебе тоже спасибо за то, что помог тогда, когда тебя Намджун и Юнги просили об этом. Но теперь я говорю тебе еще раз: отстань от меня со своими прикосновениями и расспросами! Прошлое осталось в прошлом, а мы — в настоящем. Именно в эту секунду Намджун и Юнги любят меня больше всего на свете, а я — люблю их! Нам хорошо вместе, и мне не нужно больше ничего! Я счастлив с ними! Я счастлив на все сто процентов! — выкрикнул последние предложение и внимательно осмотрелся вокруг, думая куда можно отложить плед. В этот момент, он сжал Челюсти, снова мимолётно видя в глазах брата вопросы, которые мучали его все эти годы. — Правда ли они тебя любят? Правда ли любишь ты? Почему мне нельзя касаться твоего тела, если несколько часов назад ты сам позволял это делать? Почему строишь из себя недотрогу, если они привезли тебя с кровотечением именно в мою больницу? Зачем вообще это всё было начинать, если Намджун — блестящий биолог, а Юнги — потрясающий химик, которые смогли защитить какой-то там гениальный проект? Братец, что еще ты от меня скрываешь?! — уже на повышенных тонах спросил тот. — Это не должно тебя касаться. Мы выросли в разных домах и с разными людьми. Мы жили по-отдельности и старались установить свои навыки — это значит только одно. А именно: отныне мои отношения с Намджуном и Юнги тебя больше не должны касаться, волновать и интересовать. Вопросы Чонгука и признание Хосокв повисли в воздухе VIP-комнаты ядовитым газом. Стало нечем дышать, от чего все недовольно поморщились, сложно хлебнули уксус с горла литровой бутылки. Чонгук несколько минут смотрел на прямую спину Хосока, на его идеальную осанку, за которой скрывалась многолетняя привычка к подчинению. Он размышлял над этими словами о «любви»; они для него звучали как приговор, в котором можно разглядеть не чувства, а идеально настроенный механизм преданности. Врач медленно поднялся со своего места. Его взгляд метался между дрожащим братом и суровыми лицами Намджуна и Юнги на огромном экране, вовсе не замечая Сонхуна. Между ними выросла стена, сложенная из тех самых ночей, о которых он никогда не узнает. Хосок был на грани срыва. Под маской истерзанного холода, он готов отделить брата от себя любой ценой — даже ценой собственного проклятия. Он видел, что Чонгук кипел от ярости и отчаяния, мечтая разбить «стеклянный купол», в который Ким и Мин заперли его, Сонхун же молча наблюдал за этим с хищным интересом, наслаждаясь тем, как рушится последняя связь между Чонами. На самом же деле на экране Намджун и Юнги фиксировали каждую вспышку эмоций Хосока не только как объект воздыхания, а ещё, как успешный результат эксперимента. В это же время доктор редко сократил расстояние между собой и братом, игнорируя предупреждающий жест Сонхуна. Он схватил Хосока за плечи, впиваясь пальцами в ткань дорогого пледа, пытаясь нащупать под ним того человека, который когда-то смеялся на солнце. — Любишь? — его голос сорвался на хриплый смех. — Хо, посмотри на себя! Ты говоришь о любви, стоя в ошейнике, который они надели на тебя восемь лет назад? Ты называешь любовью то, что они пометили тебя своими инициалами, как лабораторный инвентарь? Кто ты для них — зек или подопытная крыса?! Ещё раз повторю. Они пришли в больницу не ради тебя самого тебя, Хо. Они приходили постоянно проверить сохранность своего «шедевра». Намджун смотрел на твои показатели так, будто высчитывал, сколько еще доз страха ты вынесешь, прежде чем окончательно превратишься в камень. А Юнги… он наслаждался тем, как ты дрожишь, когда я пытаюсь до тебя дотронуться. Врач резко отпустил Хосока и сделал шаг назад, указывая на экран. — Ты защищаешь этих мудаков, потому что боишься, что они посмотрят на меня так же, как на тебя. Вся эта твоя «официальность» и резкий чёрный цвет в гардеробе — сделка с дьяволами. Но цена ей — твоя жизнь. Ты умер в той лаборатории, когда они впервые надели на тебя это тряпьё… На мониторе Намджун медленно поправил очки. Его голос заполнил комнату холодной вибрацией: — Чонгук, твои суждения лишены биологической логики. Хосок не «умер». Он эволюционировал. Он нашел структуру там, где вы предлагали лишь хаос. Ваше присутствие здесь — лишь досадная погрешность, которую мы скоро исправим. Юнги наклонился ближе к камере, и его глаза вспыхнули знакомым Хосоку огнем. — Хо-я, — произнес Мин, и по спине Хосока пробежал ледяной холод. — Ты отлично справляешься. Но, кажется, твой брат нуждается в наглядном уроке химии отношений. Ты ведь не хочешь, чтобы мы приехали лично и объяснили ему… как глубоко зашли наши исследования? Ситуация окончательно вышла из-под контроля. Чонгук был готов броситься на экран, а Сонхун уже тянулся к телефону, чтобы вызвать охрану. Теперь это не просто конфликт «семья против кукловодов», это мексиканская дуэль, где у каждого в руках детонатор. Слова Юнги ударили Хосока под дых сильнее, чем любой физический контакт. При упоминании «личного визита» и «глубины исследований» воздух в его легких превратился в лед. Он знал, что за этими вежливыми формулировками скрывается не просто научный интерес, а абсолютное право собственности на его боль. — Я… Он… Мы… Хосок замер, его зрачки расширились, поглощая радужку, а пальцы, до этого сжимавшие края пледа, бессильно разжались. Он не смотрел на брата, а смотрел в камеру. В его взгляде была мольба, смешанная с животным ужасом. Он понимал: если они приедут сейчас, Чонгука не просто прогонят — его уничтожат на глазах у Хосока, чтобы закрепить «урок». — Нет… — сорвалось с его губ едва слышным шелестом. — Не надо. Я всё сделаю. Юнги-я, пожалуйста… Чонгук, видя эту мгновенную капитуляцию брата, издал яростный рык и уже замахнулся, чтобы разбить монитор тяжелым медицинским штативом, но в этот момент комнату разрезал резкий, сухой щелчок. — Довольно семейных драм, — голос Сонхуна прозвучал пугающе буднично. Двери VIP-блока распахнулись, и внутрь ворвались четверо оперативников в серой форме без опознавательных знаков. Двое из них мгновенно вскинули штурмовые винтовки, взяв на мушку Чонгука, двое других заблокировали выход, отсекая братьев друг от друга. Красные точки лазерных прицелов заплясали на груди Чонгука и на бледном лбу Хосока. Сонхун медленно поднял свой телефон, демонстрируя экран Намджуну и Юнги. На дисплее шел обратный отсчет, привязанный к системе безопасности всего госпиталя и, судя по всему, к чему-то более разрушительному. — Учитель Ким, учитель Мин, — Сонхун улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Вы привыкли считать Хосока своей собственностью, а Чонгука — досадной помехой. Но вы забыли, в чьей крепости вы сейчас находитесь, — он сделал шаг вперед, встав ровно между братьями и экраном, перекрывая обзор камерам. — Если ваши люди сделают хотя бы шаг в сторону больницы или если вы попытаетесь дистанционно «отключить» Хосока… Сонхун сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Я активирую протокол зачистки. Здесь не останется ни «шедевров», ни свидетелей, ни наших драгоценных данных. Мы все сгорим в этой стерильной коробке. Пак перевёл взгляд на Чонгука, который тяжело дышал, не опуская кулаков, а затем на Хосока, застывшего как мраморная статуя под прицелом. — Оставьте Чонов в покое на следующие три часа. Дайте им попрощаться или докричаться друг до друга — мне плевать. Но если вы не уберете свои цифровые руки от этой комнаты, я обещаю: это будет последняя трансляция в вашей жизни. На экране воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. Намджун перестал поправлять очки. Юнги медленно отошёл назад. Его лицо превратилось в непроницаемую маску раздражения и боли. Он пытался это скрыть. Но не мог, ведь тоже начал терять самообладание. Напряжение в комнате достигло того предела, когда воздух начинает казаться наэлектризованным металлом. Намджун на экране замер. Его лицо, обычно выражающее лишь холодный расчет, на секунду исказилось — не от страха, а от глубокого, искреннего раздражения биолога, чей уникальный образец подвергают неоправданному риску. Ким медленно снял очки и принялся протирать линзы краем белоснежного платка. Этот жест, такой будничный и спокойный, в контексте наставленных винтовок выглядел верхом высокомерия. — Сонхун, — его голос из динамиков стал еще ниже, вибрируя угрозой. — Ты совершаешь классическую ошибку дилетанта: пытаешься торговаться ресурсом, ценность которого не понимаешь. Твой «протокол зачистки» уничтожит физические оболочки, но данные, которые мы уже извлекли из Хосока, делают его воссоздание лишь вопросом времени и бюджета, — затем он надел очки обратно, и его взгляд через линзы стал острым, как скальпель. — Однако… Нам не нужны лишние задержки в графике. Юнги не любит, когда его инструменты ломаются раньше срока. Мы даем тебе эти три часа. Но помни: если с Хосоком случится хоть малейший сбой по твоей вине, «зачистка» покажется тебе милосердным выходом. Мы найдем тебя в любой точке мира, Сонхун. И тогда объектом исследования станешь ты сам. Экран мигнув, погас, оставив комнату в гнетущей полутьме, разрываемой лишь алыми точками лазерных прицелов. Чонгук перевел безумный взгляд с черного монитора на Сонхуна. Его кулаки дрожали. — Ты… Ты действительно готов нас взорвать? — выплюнул он, делая шаг к Паку, игнорируя наставленное на него дуло. — Ты пришел сюда «спасать» его, а сам держишь палец на детонаторе? Чем ты тогда лучше их?! Ты такой же кукловод, просто ниточки у тебя из тротила! Врач хотел сказать что-то еще, наброситься на Сонхуна, сорвать эту самодовольную маску, но его прервал тихий, грубый голос одного из наемников. Мужчина в камуфляже, стоящий ближе всех к Хосоку, чуть опустил ствол и пробормотал, обращаясь к напарнику: — Блядство… Гляньте. Кажись, у того, что в платье… Кровь течёт между ног. Прямо по щиколоткам. Доктор замер. Он медленно перевел взгляд вниз. По бледным, подкашивающимся ногам Хосока, пачкая подол тонкого шелкового платья и смешиваясь со стальным блеском серебряного бубенчика, тонкими струйками стекала алая кровь. На стерильно-белом полу начали формироваться первые тяжелые капли. Хосок этого даже не заметил. Он продолжал смотреть в пустоту, туда, где только что было лицо Юнги. Его тело, измученное экспериментами и бесконечным стрессом последних часов, просто начало сдаваться. Шоковая реакция организма на угрозу «личного визита» Мина запустила внутреннее кровотечение. — Хо… — его голос сорвался на шепот. Вся его ярость мгновенно испарилась, сменившись ледяным ужасом. — Хосок! Чонгук бросился к брату, наплевать на оружие, наплевать на Сонхуна и его таймеры. Этот шепот Хосока — окончательный надлом. В нем нет страха смерти, только выученная, вбитая в подкорку обязанность быть «полезным имуществом». Он извиняется за то, что его тело подводит хозяев. Серебряного бубенчика на окровавленной щиколотке отозвался в тишине коротким, издевательским звоном. Его колени подогнулись, и он начал оседать на пол, прямо в расширяющееся алое пятно. — Я… п-правда… у-умираю, — его голос был едва различим, сухой шелест умирающего сознания. — Н-но м-мне н-нельзя э-этого д-делать. Я е-ещё в-вам н-нужен. Я о-особенный… Чонгук подхватил его в падении, прижимая к себе, пачкая руки и одежду в теплой, пугающе яркой крови. Его трясло так, что зубы стучали. — Замолчи! Слышишь? Просто замолчи, Хосок! — взмолился Чонгук, пытаясь зажать рану прямо через ткань платья, но пальцы соскальзывали. — Ты не «нужен» им! Ты нужен мне! Ты мой брат, а не их чертов проект! — он поднял голову, и в его взгляде, направленном на Сонхуна, была такая первобытная ненависть, что даже наемники с оружием невольно отступили на шаг. — Помоги ему! — закричал Чонгук. — Ты же говорил, что это твоя крепость! Делай что-нибудь, или я клянусь, я сам нажму на твой детонатор! Сонхун стоял неподвижно, глядя на то, как «шедевр» Кима и Мина буквально вытекает сквозь пальцы Чонгука. Его лицо оставалось маской, но в глазах на секунду промелькнул расчет: живой Хосок был его главным козырем, мертвый — превращал его в мишень для двух самых опасных людей в стране. — Врача сюда. Живо! — скомандовал Сонхун, не оборачиваясь к своим людям. — И скажите им: если они не стабилизируют его за десять минут, я лично прострелю колени каждому, кто прикоснется к инструментам. Один из наемников сорвался с места. Хосок в руках брата стал пугающе легким. Его кожа приобрела оттенок мокрого мела, а губы посинели. Он всё еще пытался что-то сказать, его пальцы судорожно царапали плечо Чонгука, словно он пытался нащупать ту самую связь, которую у него выжигали восемь лет. — Ч-чонгук-а… — выдохнул он, и в этом сокращении имени, которое он не произносил годами, было больше боли, чем во всей этой стерильной комнате. — П-пароль… они… они, кажется, его сменили… Но раньше он был 19280396… Брат… , люблю тебя… Это имя, слетевшее с губ Хосока — «Чонгук-а» — прозвучало как эхо из другой жизни. Как звук из того времени, когда они не были «объектами» и «владельцами», а просто двумя мальчишками, у которых впереди было целое лето. Цифры пароля сорвались с окровавленных губ сухим шелестом: «20250200…», и Чонгук судорожно повторял их про себя, впечатывая в память, как единственный ключ от клетки, в которой заперта душа его брата. — Брат… люблю… — повторил Хосок, вложил в эти три слова остатки жизни. Его пальцы, вцепились в одежду Чонгука, а затем внезапно ослабли и бессильно соскользнули вниз, оставляя алые полосы на ткани. Глаза не закрылись, но свет в них мгновенно погас, сменившись пугающей, стеклянной пустотой. Голова откинулась назад, открывая беззащитную шею, на которой пульс больше не просматривался. Серебряный бубенчик на щиколотке издал последний, едва слышный «дзынь» и затих. — Нет… нет-нет-нет! Хосок! — закричал врач, прижимая похолодевшее тело к себе. — Рано! Ты не можешь сейчас… Сонхун, где твои медработники?! Двери распахнулись, и в палату вбежали медики в защитных костюмах, толкая перед собой реанимационную тележку. Сонхун грубо схватил Чонгука за воротник, оттаскивая его от брата. — Назад! — рявкнул он, и наемники тут же перегородили дорогу Чонгуку прикладами винтовок. — Ты его не спасёшь его голыми руками, ты только будешь мешать! Чонгук бился в руках Сонхуна и охраны, наблюдая через огромное количество чужих спин, как на грудь Хосока накладывают электроды дефибриллятора. Разряд — и тело брата выгнулось дугой, безжизненно подпрыгнув на залитом кровью полу. Снова разряд. Снова тишина, прерываемая только ровным, бесконечным писком монитора, рисующего прямую линию. Сонхун смотрел на это, сжимая в руке телефон с запущенным таймером. — Если он не задышит через минуту, я взорву здесь всё, — холодно произнес он, глядя на врачей. — Мне не нужен труп, за который Мин и Ким снимет с меня кожу. Один из врачей, обливаясь потом под маской, начал делать непрямой массаж сердца, ломая хрупкие ребра Хосока. Хруст костей был слышен даже в дальнем углу комнаты. Чонгук перестал сопротивляться. Он осел на пол, глядя на свои ладони, полностью покрытые кровью брата. В его голове набатом стучали цифры: 20250200. Это точно был код. Это была надежда. И это была предсмертная исповедь человека, который считал себя «особенным» только потому, что его так учили «монстры». Медработник, навалившись всем весом на грудную клетку Хосока, сделал последний, отчаянный толчок. Хруст ребер утонул в резком, пронзительном звуке монитора, который внезапно захлебнулся и выдал рваный, слабый, но отчетливый импульс. Пип. — Есть ритм! — выкрикнул мужчина, едва не срывая голос. — Завелся! Давление пошло! Чонгук, сидевший на полу в луже крови, вскинул голову. Его глаза, полные безумия и надежды, встретились с затуманенным взглядом Хосока. Брат едва заметно втянул воздух, его грудь слабо приподнялась, а губы дрогнули в беззвучном вздохе. Он вернулся. Всего на секунду, чтобы увидеть брата живым. Вместо мгновенного очищения огнем мы получаем ловушку. Взрыв не произошел, датчик замер, и теперь все они — Чонгук, Сонхун и едва живой Хосок — остаются в этой комнате, один на один с последствиями и приближающимися хозяевами «шедевра». На таймере Сонхуна замерли цифры: 00:01. Он нажал на кнопку активации, ожидая, что мир сейчас превратится в пепел, но… ничего не произошло. Тишина в палате стала оглушительной. Датчик не сработал. Система, которую Сонхун считал своим последним козырем, была дистанционно заблокирована теми, кто контролировал здесь всё. Пак в ярости отбросил бесполезный телефон. Теперь у него не было детонатора, только задыхающийся «объект» на полу и Чонгук, смотрящий на него с безумной надеждой. Медики, не теряя ни секунды, набросились на Хосока. Стерильные бинты мгновенно пропитывались темной кровью, их руки в перчатках мелькали над его телом, останавливая кровотечение. Слышалось лишь шипение кислородной маски и отрывистые команды: — Тампонаду! Живее! Зажим! Давление падает, но держим! Хосок лежал на кафеле, его взгляд был прикован к Чонгуку. Он вернулся из небытия не для того, чтобы спастись, а чтобы стать свидетелем того, как их общая клетка захлопывается окончательно. Чонгук медленно поднял окровавленные руки. Он чувствовал, как пароль 20250200 жжет ему мозг изнутри. Взрыва не будет. Стены не рухнут. Им придется выбираться отсюда через ад, который уже был рядом, а Сонхун действительно подлил масло в огонь, лишь усугубив ситуацию. Но теперь Чонгук должен думать не только о Хосоке, но Чимине и Тэхёне, которые должны были находиться неподалёку от Юнги и Намджуна. Напряжение в VIP-комнате достигло критической отметки, когда изображение Юнги и Намджуна на огромном мониторе моргнуло и погасло, сменившись ровной черной поверхностью. Почти одновременно с этим затих и пронзительный писк медицинского монитора, перейдя в прерывистое, слабое, но живое пиканье. Хосок, чье тело только что сотрясали разряды дефибриллятора, сделал судорожный, хриплый вдох. Реаниматолог, потный и бледный под маской, обессиленно опустил руки. — Ритм синусовый… слабый. Давление пошло вверх, — прошептал он, не веря собственным глазам. — Завелся. На чистом адреналине и… упрямстве. Чонгук, застывший в луже крови брата, медленно поднял голову. В его глазах, полных безумия и отчаяния, вспыхнул огонь, который Сонхун не видел со времен их школьных драк. Пароль, прошептанный Хосоком можно приняться только на — 19280396 — отпечатался в его мозгу раскаленным клеймом. Это не просто цифры. Это дата рождения Намджуна и Юнги, объединенная в один код владения. Как же хорошо, что они родились в один день. Только годы рождения отличаются, и именно этот ключ Хосок отдал ему от своей клетки. Чонгук медленно поднялся на ноги, игнорируя наставленные на него стволы наемников. Его окровавленные ладони сжались в кулаки. — Ты проиграл, Сонхун, — его интонации были пропитаны болью и прозвучали тихо, но в также чувствовалась сила атомного взрыва. — Твой детонатор сдох. Твои поступки отключили его, потому что им плевать на твою «крепость». Им нужен их «шедевр». Живым. Сонхун в ярости швырнул бесполезный телефон в стену. Экран разлетелся вдребезги. — Взять его! — рявкнул Пак оперативникам, указывая на Чонгука. — А того, что в платье… — он брезгливо посмотрел на окровавленного Хосока, которого медики поспешно перекладывали на каталку. — Тащите в операционную. Живо! Если он сдохнет до приезда Мина или Кима, я вас всех скормлю собакам! Наемники двинулись на Чонгука. Врач приготовился дорого продать свою жизнь, но в этот момент двери VIP-блока снова распахнулись. На пороге стояли Чимин и Тэхён. Они были бледны, их одежда была в беспорядке, а в глазах Чимина застыл первобытный ужас. — Чонгук! — закричал он, бросаясь к врачу, игнорируя оружие. — Намджун и Юнги… они уже здесь! Они внизу! Охрана больницы смята, они идут сюда! Тэхён, тяжело дыша, прислонился к косяку, сжимая в руке какой-то планшет. — Они заблокировали всю сети, Чонгук. Твой пароль… он не сработает на внешних дверях. Они отрезали нас. Сонхун, ты идиот! Твой «протокол» был детской забавой для Юнги! Они перехватили управление ещё час назад, пока ты копошился у себя в телефоне! Сонхун побледнел еще сильнее. Его план рушился со скоростью лавины. Наемники, почувствовав смену власти, неуверенно переглянулись, опуская оружие. Чонгук посмотрел на каталку, которую медики пытались вывезти из комнаты. Хосок лежал неподвижно, его лицо было скрыто кислородной маской, но бубенчик на окровавленной щиколотке издал тихий, прощальный «дзынь». — Чим, Тэ, — Чонгук быстро подошел к друзьям, хватая Тэхёна за плечо. — Мне нужен доступ к внутренней сети лаборатории. Пароль — 19280396. Попробуйте через резервный канал. Тэхён лихорадочно застучал по экрану планшета. — Есть контакт! Резервный канал Ким Намджуна… Боже, сколько здесь данных… Чонгук, это не просто история болезни. Это… это протоколы кондиционирования. Больше десяти ночей… они ломали его методично, шаг за шагом! Сахар, воск, клей… Чимин заглянул в планшет и вскрикнул, закрывая рот ладонью. — Это… это садизм! Чонгук, они не лечили его, они… они ставили на нем эксперименты! «Протокол зачистки памяти»… «Фиксация на объектах K.N. и M.Y.»… Чонгук слушал всё, что ему говорили, и внутри него закипала ледяная, рассчётливая ярость. Они не просто забрали Хосока. Они уничтожили его личность, заменив её покорностью. — Сонхун, — Чонгук повернулся к Паку. — Если тебя действительно заставляли это делать, то Твои люди сейчас помогут мне вывезти Хосока. Если нет — я расскажу Намджуну, что это ты сейчас устроил кровотечение и их «шедевр» чуть не умер у нас на глазах. Сонхун, загнанный в угол, кивнул наемникам. Те, не говоря ни слова, подхватили каталку с Хосоком и покатили её к запасному выходу. — Тэ, Чим, уходите через центральный вход. Смешайтесь с толпой, а я пока заберу Хосока. — Мы не оставим тебя! — выкрикнул Тэхён. — Это приказ вашего врача! Живо! — отрезал Чонгук. Тэхён и Чимин нехотя подчинились. Чонгук, Сонхун и наемники с каталкой бросились к служебному лифту. В это время где-то внизу, на первых этажах, раздались звуки выстрелов и глухие удары — Намджун и Юнги пробивались к своему «шедевру», сметая всё на своем пути. Время ускорилось. Лифт медленно полз в нужном направлении. В замкнутом пространстве пахло кровью, потом и страхом. Чонгук держал руку на пульсе Хосока. Слабый, нитевидный, но он был. — 19280396… — прошептал Чонгук, глядя на бледное лицо брата. — Я вытащу тебя, Хо. Даже если мне придется сжечь этот мир с ними дотла. Двери лифта открылись на подземной парковке. Вдали взвизгнули шины — чёрный бронированный внедорожник Ким Намджуна ворвался на уровень. ЭЧонгук и наемники бросились к реанимобилю Сонхуна. Хосока загрузили внутрь, и его брат вскочил в салон, захлопывая дверь перед носом Сонхуна. — Прощай, Хун. Надеюсь, Намджун и Юнги оценят твою гостеприимность, — бросил Чонгук водителю реанимобиля. — Гоните! В аэропорт! Машина сорвалась с места, взвизгнув шинами. В зеркало заднего вида Чонгук увидел, как из внедорожника вышли Намджун и Юнги. Намджун медленно поправил очки, глядя вслед уезжающему реанимобилю. Юнги не смотрел. Он достал телефон и набрал номер. В салоне реанимобиля зазвонил телефон, оставленный одним из медиков. Чонгук поднял трубку. — Беги, док, беги, — голос Юнги в динамике был тихим и ласковым, как шелест скальпеля по коже. — Это делает игру интереснее. Но помни: Хосок без нас не выживет. Его организм настроен на нашу «химию». Если захочешь вывести его за границу, ты действительно везешь труп, который задышит только в наших руках. Намджун уже рассчитал твою траекторию. Мы встретимся в аэропорту. Или в аду. Выбор уже за тобой. Юнги разорвал связь, снова переглянувшись с Намджуном. Чонгук отбросил телефон и посмотрел на лежащего Хосока. Бубенчик на щиколотке снова звякнул, но теперь в этом звуке Чонгук слышал не покорность брата, а вызов их «мучителям». Битва за «свободу» продолжается, и теперь сам Чонгук знал: его враги — не просто монстры, они — творцы ада и хаоса, в котором нет места «живым». И самое главное: их внутренние демоны не остановятся до тех пор, пока не вернут своё творение в собственные руки. . Частный терминал аэропорта встретил реанимобиль Сонхуна пронизывающим ветром и светом мощных прожекторов, разрезающих ночную тьму. Дождь здесь превратился в ледяную крошку, больно бившую по лицу. Чонгук, не дожидаясь, пока водитель заглушит мотор, выскочил из салона. Его движения были резкими, отчаянными. Он занес руки под спину и колени Хосока, поднимая брата. Хосок был пугающе легким, его голова безжизненно откинулась на плечо Чонгука, а подол пропитанного кровью шелкового платья затрепетал на ветру. Серебряный бубенчик на щиколотке издал прощальный, едва слышный звон, утонувший в гуле самолетных двигателей. — Держись, Хо… Ещё немного, — прошептал Чонгук, почти бегом направляясь к опущенному трапу белоснежного бизнес-джета с заведенными моторами. Это был самолет Сонхуна, последняя плата за лояльность. Врач взбежал по трапу, тяжело дыша. В салоне царил полумрак, пахло дорогой кожей и озоном. Чонгук сделал несколько шагов внутрь, высматривая реанимационную койку, о которой говорил Пак. Но вместо медицинского оборудования его взгляд упёрся в две фигуры, сидевшие в глубоких креслах в зоне отдыха. Мир Чонгука качнулся и рухнул в бездну. Намджун медленно отложил планшет на столик. На его лице не было ни тени усталости от погони, только вежливое, хирургическое любопытство. Он поправил очки и посмотрел на окровавленного Хосока в руках брата. Юнги сидел, закинув ногу на ногу, и лениво покручивал в пальцах наполненный шприц-тюбик с тем самым «восстанавливающим составом». Его глаза блеснули опасным, торжествующим огнем. — Припозднились, доктор, — тихо произнес Юнги. — Намджун рассчитал, что вы будете здесь на четыре минуты раньше. Ваша траектория была слишком предсказуема. — Положи его на кушетку, Гук. Прямо перед нами, — Намджун встал, и его тень накрыла братьев. — Ты довел его до критического состояния. Его показатели гемодинамики нестабильны. Ты ведь не хочешь, чтобы он умер из-за твоего упрямства прямо сейчас, когда мы так близки к стабилизации? Чонгук застыл, прижимая Хосока к себе так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ярость, отчаяние и бессилие смешались в его груди в ядовитый коктейль. Позади него раздались тяжелые шаги. В проеме двери появился Минги — теперь он стал главой службы безопасности Сонхуна, чьи красные точки лазеров недавно плясали на груди Чонгука. Он стоял здесь, в салоне самолета и смотрел на каждого с вызовом. За его спиной маячили двое оперативников с оружием наизготовку. Минги не смотрел на Чонов, его взгляд был прикован к Намджуну и Юнги. Он сделал шаг внутрь и кивнул своим людям. Те заблокировали выход, отсекая Чонгука от трапа. — Сонхун-ши передает свои извинения, — голос Минги прозвучал пугающе спокойно. — Но его «крепость» пала, как карточный дом, и он больше не может гарантировать безопасность никому из вас за пределами этого борта. Мой приказ предельно ясен, ведь наши старики снова хотят восстановить свою деятельность, узнав, что Сокджина отправили в камеру смертников. Минги посмотрел прямо в глаза Чонгуку, затем перевел взгляд на Ким Намджуна. — Пока вы всё не решите здесь и сейчас, никто отсюда не выйдет. Гарантирую: этот самолет не взлетит, и двери не откроются, пока господин Мин и господин Ким не признаются в том, что «эксперимент» завершён и все подопытные могут жить спокойно. Или пока один из них не останется здесь навсегда, в качестве трупа. Выбор за вами, господа. Время пошло. Три. Два. Один. Начинайте своё признание. Минги сложил руки на груди и замер у входа, превращаясь в живой замок на этой стальной клетке. В салоне повисла мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь слабым, нитевидным дыханием Хосока на руках у брата. Ловушка захлопнулась окончательно. Битва за Хосока перешла в финальную фазу — прямо здесь, в замкнутом пространстве на нулевой высоте. Атмосфера в салоне самолета была настолько наэлектризована, что казалось, малейшее движение приведет к взрыву, несмотря на отсутствие тротила. Запах дорогой кожи смешивался с едким запахом антисептика и железистым привкусом крови, стекающей с платья Хосока на ковер. Чонгук стоял, тяжело дыша, баюкая почти бездыханное тело брата. Он чувствовал, как Намджун и Юнги сканируют их взглядами, словно рентгеном, оценивая ущерб, нанесенный их «шедевру». Ультиматум Минги повис в воздухе, требуя немедленного решения. Первым тишину нарушил Намджун. Он не смотрел на Минги или Чонгука, его взгляд был прикован к Хосоку. — Три минуты и сорок секунд, — проговорил Ким, и его голос прозвучал пугающе тихо, контрастируя с хаосом вокруг. — Столько времени прошло с момента фиксации критического падения давления до полной остановки сердца. Юнги, подготовь систему. Гемодинамика нарушена, риск полиорганной недостаточности крайне высок. Мин, не говоря ни слова, поднялся и направился к скрытой медицинской панели в стене салона. Щелчок — и панель отъехала, обнажая стерильные инструменты и мониторы. Он начал быстро натягивать латексные перчатки, и этот звук прозвучал как подготовка к ритуалу. — Положи его, Чонгук, — Юнги обернулся, держа шприц-тюбик наготове. — Нам нужно запустить регенерацию. Сейчас каждая секунда на счету. Твоя братская любовь сейчас — самый опасный яд для него. Чонгук сделал шаг назад, прижимая Хосока сильнее. — Нет! — выплюнул он. — Вы больше к нему не прикоснетесь! Минги прав — вы должны признать, что ваш сраный эксперимент завершен! Выпустите нас! У меня есть его пароль! Я знаю, что вы с ним делали все эти годы! 19280396! Это дата вашего рождения, ублюдки! Вы сделали из него живой код, ходячую базу данных! Юнги замер, его глаза сузились. Намджун медленно повернул голову к Чонгуку, и его лицо превратилось в маску вежливого, но ледяного превосходства. — Ты знаешь пароль… — Намджун усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — И что ты с ним сделаешь, доктор Чон? Куда ты его введёшь? Твой пароль — это лишь ключ от первой двери. За ней — лабиринт, который мы строили восемь лет. Ким сократил расстояние до братьев в два широких шага, возвышаясь над ним, как монолит. — Хосок — это не просто база данных. Он — живая экосистема, настроенная на нашу «химию». Ты видел, что произошло в больнице, когда Сонхун попытался заблокировать систему. Хосок начал умирать. Его организм не воспринимает «свободу» в твоем понимании. «Свобода» для него — это смерть в мучениях. — Это вы сделали его таким! — закричал Чонгук. — Вы уничтожили его, чтобы он зависел от вас! Тэ и Чим видели протоколы! Десять ночей… сахар, воск, клей… Вы монстры! Юнги подошел с другой стороны, обходя Минги и его людей. — Мы не уничтожили его. Мы очистили его от грязи, которая творилась в школе, — прошептал Мин, и его голос был тихим, как шелест скальпеля. — Мы вытравили из него запах Сонхуна, надежды твоего отца, жалкую братскую преданность. Мы заполнили его пустоту структурой, эстетикой и порядком. Юнги провел пальцем по ошейнику Хосока, демонстрируя его Чонгуку. — Этот камень, этот бубенчик, эти метки K.N. и M.Y. на его ключицах, которые он прятал, — это не клеймо рабства. Это знак высшего качества. Знак того, что он принадлежит нам. Безраздельно. И ты, Чонгук, тоже это чувствуешь. Каждую ночь, когда он засыпал между нами, он знал, что его Гуки в безопасности, потому что тот яркий Хосок терпит сперва чужую, а потом нашу «химию». Он пожертвовал своей человечностью, чтобы спасти твою. Ты — стал неосознанно частью этого эксперимента, доктор Чон. Его самая жалкая и самая необходимая часть. Слова Юнги попали точно в цель. Чонгук почувствовал, как мир снова качнулся и в голове начало крутится слова: «…пожертвовал собой ради тебя… Ты — часть эксперимента…». А потом осознание: «Он защищал меня. Всё это время. Он был моим обсидиановым щитом…». Чонгук посмотрел на бледное лицо Хосока. Бубенчик на его окровавленной щиколотке снова звякнул, но теперь в этом звуке все слышали трагический, прощальный обет. Намджун положил руку на плечо Чонгука, и его хватка оказалась стальной. — Ты проиграл эту битву за его «свободу» восемь лет назад, когда позволил ему надеть этот чокер с цифрами. Теперь у тебя есть только один выбор: либо ты кладешь его на эту кушетку и позволяешь нам спасти его, либо ты смотришь, как он умирает у тебя на руках в этой стальной клетке. Юнги поднял шприц, игла поблескивала в свете прожекторов за иллюминатором. — Эксперимент никогда не будет завершён, Чонгук. Он будет продолжаться до тех пор, пока мы живы. И Хосок будет жить вместе с ним. Выбирай. Время пошло. Минги, Начинай отсчет. Три. Два. Один. Мы ждем твоего решения, доктор. В салоне воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. Чонгук стоял, прижимая к себе брата, а Минги, застывший у входа, начал медленно сгибать пальцы, ведя свой собственный обратный отсчет. В результате, после операции, битва за Хосока перешла в фазу тотального обладания, и Чонгук ещё раз убедился в том, что: его (враги?) — не просто монстры, пришедшие в его больницу, они — творцы ада и хаоса, из которого нет выхода, в котором нет места и «мёртвым» — там есть место только «выжившим». — А что будет с Чимином и Тэхёнои? Они же больше не участвовуют в вашем эксперименте? — нервно спросил Чонгук, смотря за тем, как Юнги и Намджун умело справляются с поставленной задачей — Ты эти подробности спроси у Минги, ведь именно он Сокджина познакомил с Чимином и Алексом, заставляя тех ощущать не самые привлекательные эмоции и чувства, — уклончиво ответил Ким, внимательно наблюдая за тем, как сосредоточеный Мин колит Хосоку нужный препарат. Чонгук повернул голову к Минги и вопросительно заглянул в глаза: — И как произошло их знакомство? Зачем ты вообще их познакомил, если знал, что Джин такой извращенец? — рыкнул он. — Ты вроде в службе безопасности работаешь, но почему-то не хранишь в безопасности состояние ни Чимина, ни Тэхёна. Минги медленно приподнял ресницы и тоже посмотрел на Чонгука. В этом взгляде не было ни капли раскаяния — лишь холодная, пугающая рациональность человека, который привык измерять жизни категориями эффективности. — Безопасность — это не мягкие стены и отсутствие синяков, — его интонации звучали ровно, почти обыденно. — В нашем мире безопасность — это предсказуемость. А Сокджин становится слишком предсказуемым только тогда, когда он чем-то или кем-то увлечён. Минги отошёл от пульта управления, сокращая дистанцию между собеседником, и в его глазах блеснул опасный огонек: — Чимин и Алекс не были случайными жертвами. Они стали разменной монетой. Чтобы удержать зверя вроде Джина на привязи, ему нужно давать добычу, которая его заинтригует больше, чем остальные. Если бы не они, его внимание могло переключиться на кого-то более яркого и примечательного, — взглядом он показал на Хосока. — Алекс? Кто такой Алекс? — непроизвольно спросил Чонгук, задумчиво вскинув бровь. — Младший брат Чимина и Сонхуна. Ты хочешь спросить, зачем я впутал и его в эту историю? Отвечу: его страх и отчаяние — лучшие катализаторы для тех реакций, которые мы все изучали. Сокджин не просто извращенец и репетитор по биологии, он — хирург человеческой психики. Он вскрывает личности каждого своего ученика так же умело, как Юнги сейчас вскрывает вену Хосока. Ты думаешь, что он не хранит состояние всех своих подопечных? Хранит и передаёт следующему поколению. Поэтому я и пытаюсь теперь быть с «выжившими» более лояльным и доброжелательным. Минги усмехнулся, и эта усмешка была острее скальпеля. Он сжал пальцы до хруста и еле слышно добавил. — Значит ты хочешь сказать, что ты добрый? — Напротив. Я не добрый. Я выгодный. Я однажды сам пытался сотворить идеальных «мёртвых», но в результате оказалось, что они тоже «выжившие». Ведь Алекс мне рассказал о той боли то, что не напишут в учебниках, Чимин ощутил прикосновение тех рук, которые никогда не забудет, а Тэ… Тэхён научился смотреть в бездну: не моргать и, когда это правда нужно, не дышать, чтобы спасти не только себя, но и тех кто рядом. Хотя ты, наверное, даже не заметил. И наконец-то пойми: в твоём раю или нашем аду, который мы должен так ненавидеть или поддерживать, забвение и психологическая поддержка — это высшая форма безопасности. Юнги, не отрываясь от шприца, бросил короткое: — Хватит болтовни. Препарат уже подействовал. Чонгук, если хочешь, чтобы Хосок остался в мире «выживших», а не «мёртвых», лучше следи за давлением, а не слушай морали от службы безопасности. Слова Минги о том, что Чонгук «даже не заметил», как Тэхён жертвовал собой, должны ударить его под дых. Он на мгновение перестал дышать, словно это предложение стало материальным и сдавило ему горло. Он перевёл взгляд с холодного лица начальника безопасности на безжизненную бледность Хосока, а затем — в пустоту перед собой, где в воображении вспыхнули лица Чимина и Тэхёна. — Не заметил значит… — эхом отозвался он, и его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Внутри него что-то надломилось. Всё это время врач считал себя тоже защитником, там человеком, кто стоит на страже жизней в этой проклятой больнице. Но сейчас, под этим ледяным взглядом, он почувствовал себя слепцом. Пока он воевал с монстрами снаружи, те, кого он любил, учились «не дышать», чтобы просто не привлекать внимания хищников. Они учились быть мёртвыми при жизни прямо у него под носом. Чонгук не закричал. Напротив, он стал пугающе тихим. Его кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки, а в глазах, обычно полных сострадания, зажглась опасная, тёмная искра. Это была не просто злость — это была ненависть к системе, частью которой он невольно являлся. «Значит, пока я лечил их тела, вы методично стирали их души?» — эта мысль пульсировала в висках доктора. — Ты называешь это «безопасностью», Минги? — Чонгук медленно поднял голову, и теперь его взгляд не уступал в тяжести взгляду собеседника. — Ты превратил их в тени, научил их исчезать, чтобы Джин не переломал им кости. И ты гордишься тем, что ты «выгодный»? Чонгук сделал шаг вперёд, почти касаясь груди собеседника, игнорируя предупреждающий рык Юнги. — Ты ведь тоже не хранишь их состояние. Ты хранишь их как инструменты в ящике, которые достаёшь, когда нужно откупиться от того зверя, что живёт в стерильной клетке. Но запомни одну вещь: «выжившие» рано или поздно перестают бояться бездны. И когда Тэхён окончательно научится в ней смотреть, он увидит там не только Джина. Он увидит там тебя. — Чонгук, давление стабилизировалось! Пульс почти в норме! — рявкнул Юнги, видя, как показатели на мониторе Хосока потихоньку поползли вверх, реагируя на общую атмосферу в операционной на борту самолёта. Этот окрик подействовал как холодный душ. Чонгук резко отвернулся от Минги, хватаясь за поручни кровати Хосока. Его руки дрожали, но он заставил себя сфокусироваться на приборах брата, косо поглядывая на Намджуна, который всё это время подозрительно молча выполнял свою работу. — Значит скоро… Оу… Кажись он уже… очнулся, — раздался тихий шёпот Чонгука. — А теперь я даже не знаю радоваться мне или плакать, ведь вы наверняка снова захотите с ним что-то сделать, а я не смогу время вас оставить, — искренне признался и обессиленно сел на специальный стул, который находился возле специальных датчиков. — Кажется я всё-таки вас презираю, но и в тоже время благодарю за спасение брата… Сам же Хосок ещё не до конца понимал, где находится, но внутренний голос шептал ему, что он теперь в безопасности; рядом с ним же есть любимые и Чонгук, который не смотря на всю грубость, решил всё-таки с ним остаться — это самое главное. Намджун, смотря на такую реакцию доктора Чона, лишь усмехнулся. Юнги взял Хосока за тонкое запястье, приподнял его немного и прислонился своими губками к бледной коже, нежно поцеловав тыльную сторону руки. Ор ощутил мелкую дрожь конечности и мысленно прошептал:

«Твой настоящий вкус — это вкус вишнёвого сока, белого и красного вина. И да, ты всегда был слишком узкий для нас (двоих), но мы это со временем исправим. Я тебе это обещаю. Ты только поскорее поднимайся на ноги».

Именно поэтому данный этап жизни Намджуна, Хосока и Юнги носит название: ×Слишком узкий для двоих: настоящий вкус вишнёвого сока, белого и красного вина×. Вы спросите куда дели гранатовый сок? А ответ прост: его любил Сонхун, а значит о нём и его вкусах срочно нужно забыть. Хосок же пытался донести самое главное: — Не надо жить прошлым, надо жить сегодняшним днём…