×Слишком узкий для двоих: настоящий вкус вишнёвого сока, белого и красного вина×

Огромная зала, тонущая в приглушенном, почти осязаемом ночном свете, казалась застывшей во времени. Единственные монументальные объекты здесь — массивная кровать в центре и тяжелый, уходящий в тень шкаф — подчеркивали пустоту и стерильность обстановки. Тишина была нарушена ровно через десять минут, когда в комнату внесли двух пленников Чимин и Тэхён находились в глубоком беспамятстве, лишенные связи с реальность. Плотные чёрные ленты на глазах превращали их мир в бесконечную тьму, а тугие бежевые веревки, стягивающие запястья за спиной, лишали малейшей возможности защититься. Процесс трансформации их тел в живую инсталляцию происходил методично и бесстрастно. Четыре руки действовали синхронно, избавляя парней от лишней одежды, пока те оставались податливыми куклами. Кима уложили первым, растянув его тело на простынях в форме разомкнутой «звездочки». Алые ремешки, туго обхватившие его лодыжки и запястья, крепили его к массивным ножкам кровати. Яркий цвет кожи контрастировал с бледностью его неподвижного тела, создавая визуальный акцент на полной утрате контроля. Пака разместили сверху, завершая композицию в зеркальной позе «69». Это было не просто соседство, а вынужденное, тесное переплетение: живот к животу, кожа к коже. Положение было выверено с пугающей точностью. Лицо Чимина замерло на уровне бедер Тэхёна, вдыхая аромат чужого тела, ставшего его единственным горизонтом. В то же время Ким, прижатый тяжестью чужого веса, ощущал на своих губах плотную, горячий привкус чужого естества. Эта интимность была лишена нежности — она была навязана извне, превращая двух близких людей в детали сложного механизма. Воздух в комнате, казалось, сгустился, предвещая этот фрагмент из жизни в тягучую патоку. Действие препаратов постепенно заканчивалось – это заставляло Чимина и Тэхёна ощутить скованность положения. Первым из небытия начал выплывать Пак. Сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Он почувствовал холод воздуха на коже и, одновременно, обжигающий жар чужого тела под собой. Попытка пошевелить руками отозвалась резкой болью в запястьях — бежевая веревка впилась в кожу, напоминая о полной беспомощности. Темнота перед глазами давила, вызывая легкую тошноту. Пак сразу не понимал, где он и кто прижат к его животу, но физиология требовала своего. Организм, измученный препаратами и стрессом, подал сигнал, который невозможно было игнорировать. — Я… в туалет хочу… — его голос прозвучал едва слышным, надтреснутым шепотом, потерявшимся в пространстве комнаты. Четверо мужчин, стоящих в тени массивного шкафа, переглянулись. Их движения были лишены эмоций. Один из них, чьи руки были затянуты в тонкий латекс, шагнул к кровати. Тэхён в этот момент находился в пограничном состоянии — он уже слышал голос Чимина, чувствовал его тяжесть на себе, но при этом конечности, растянутые алыми ремешками, казались чужими. Ему было даже сложно повернуть головой. Поэтому один из мужчин бесцеремонно перехватил член Чимина. Холод чужих рук заставил Пака вздрогнуть и сжаться, но бежать было некуда. Второй мужчина наклонился над лицом Тэхёна, грубо нажав пальцами на челюсть, заставляя его приоткрыть рот. Ким издал глухой звук протеста, который тут же захлебнулся, ведь головка чужого члена, горячая и напряженная от давления, была втиснута ему между губ. — Помоги другу, — сухо бросил третий из мужчин, и пальцы первого в перчатках сильно, со знанием дела, нажали на основание члена Чимина. Для Пака этот импульс стал критическим. Контроль окончательно рухнул. Он почувствовал, как внутри всё содрогнулось, и горячая, едкая струя неосознанно начала вырываться наружу, прямо в горло Тэхёну. Реакция была мгновенной и первобытной. Чимин замер, его тело выгнулось в судороге стыда и облегчения одновременно. Из-под чёрной ленты на его глазах выкатилась одинокая слеза, исчезая в ткани. Он чувствовал каждое движение жидкости, понимая, куда именно она уходит. Тэхён, ещё не до конца осознав реальность, инстинктивно сглотнул. Рефлексы сработали быстрее разума. Горьковато-соленый, специфический привкус мочи заполнил рот, обжигая рецепторы. Это было настолько неожиданно и интимно-грязно, что его разум на мгновение снова провалился в темноту, пытаясь защититься от происходящего. Четверо наблюдателей молча следили за процессом. Для них это был лишь эксперимент над их волей и физиологией. В их глазах не было сочувствия — только холодный интерес к тому, как быстро сломается связь между двумя пациентами Чонгука после такого акта вынужденного подчинения. Когда всё закончилось, в комнате снова воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим всхлипом Чимина и звуком тяжелых глотков Тэхёна, который всё ещё не мог осознать, что вкус этой близости теперь останется с ним навсегда. Тишина в огромной комнате стала невыносимой. Жидкая тьма под повязкой давила на глаза, а вкус едкой горечи во рту, казалось, впитывался в саму глотку Тэхёна. Ясность возвращалась к нему медленно, словно вода, просачивающаяся сквозь плотину, пока наконец плотина не рухнула, обрушив на него лавину осознания. Прозрение Кима прошло довольно мгновенно. Его тело было растянуто, привязано к кровати алыми ремешками, лишая малейшей возможности сдвинуться с места. На нём лежал Чимин — он чувствовал тепло чужой кожи, ритм чужого сердца. И, что самое страшное, он чувствовал его — мокрый, горячий след, который только что оставил Пак на его губах, языке и щеках, и этот ужасный, ни с чем не сравнимый вкус, всё ещё стоявший у него в горле. Мысли, наконец, сложились в страшную картину. Ким не просто лежал под Чимином; он был использован, чтобы удовлетворить нужду друга. Этот акт унижения был настолько изощрённым, настолько противоестественным, что его разум отказывался принимать это. Из горла вырвался немой крик, застрявший где-то на полпути, превратившийся в хриплый, отчаянный стон. Пак, услышав этот звук, вздрогнул. Его тело над Тэхёном напряглось. Он, запертый в своей собственной тьме, чувствовал страдания друга, и от этого ему становилось ещё больнее. — Тэ… — прошептал Чимин, голос его дрожал от слёз. — Тэхён, прости меня… Я не хотел… Я… — хотел он продолжить свою мысль, но слова застревали у него в горле. Только вот за что простить? За то, что он не смог контролировать своё тело? Или то, что Тэхёну пришлось пройти через это? Из тени, где стояли четверо мужчин, донёсся голос. Он был спокойным, ровным, лишённым всяких эмоций, что делало его ещё более зловещим. — Хорошо, — продолжил голос второго мужчины. — Первый этап завершён. Вы оба проявили… определённую стойкость. Ким почувствовал, как один из мужчин подошёл ближе к кровати. — Тэхён, ты, должно быть, задаёшься вопросом, почему мы это делаем, и, что более важно, что будет дальше? — обратился голос к нему. Ким молчал. Он не мог выговорить ни слова. Его рот был полон горечи и страха. — Это — не просто игра, — продолжал третий голос. — Игра на выносливость, на верность, на то, насколько далеко вы готовы зайти, чтобы спасти друг друга. Это новый этап жизни, который покажет нам всем действительно ли вы готовы узнать ответы на самые сокровенные, непредсказуемые и неординарные вопросы. Мужчина сделал паузу, позволяя своим словам проникнуть в сознание пленников. — Чимин уже выполнил свою часть на этом этапе. Теперь твоя очередь, Тэхён. Ким почувствовал, как что-то холодное прикоснулось к его ноге, а затем скользнуло вверх, к его анусу. Он инстинктивно сжался, но алые ремешки не давали ему пошевелиться. — Мы начали вводить в твой анус специальный разжижающий раствор, — объяснил голос. — Он действует быстро. Очень скоро ты почувствуешь… позыв. Позыв, который ты не сможешь игнорировать и сдержалась в себе. Ким ощутил, как внутри него начало нарастать давление. Оно было тонким, почти незаметным вначале, но быстро усиливалось. Словно внутри него заводился какой-то механизм, который он не мог остановить. — И вот тут-то и начинается самое любопытное, — усмехнулся мужчина. — У Чимина есть выбор. Он может либо позволить тебе… сделать то же самое, что ты сделал для него, либо… Мужчина сделал ещё одну паузу, наслаждаясь моментом. — Либо он может выбрать другой путь. Путь, который будет стоить ему… определённой цены. Чимин, услышав это, судорожно вздохнул. Его тело над Тэхёном задрожало ещё сильнее. Он не знал, о какой цене идёт речь, но он знал, что он готов на всё, чтобы Тэхён не страдал, как раньше. — Выбор за вами, мальчики, — подытожил голос. — У вас есть время подумать. Но помните: Игра началась прямо сейчас. Четверо мужчин снова отступили в тень, оставляя Чимина и Тэхёна наедине с их страхами, их позором и нарастающим давлением внутри Кима. Время начало тикать, в унисон с их сердцебиением. Комната наполнилась тяжелым, влажным звуком дыхания, который становился всё более прерывистым. Для Тэхёна мир сузился до одной точки — пульсирующего, распирающего давления глубоко внутри. Жидкость, введенная в него, казалась живой. Она была не просто теплой — она ощущалась как расплавленный свинец, который медленно, но неумолимо заполнял каждую складку, каждую полость его кишечника. Тэхён чувствовал, как его сфинктер непроизвольно сокращается в отчаянной попытке удержать это инородное вторжение, но раствор действовал предательски: он размягчал ткани, делая их податливыми и слабыми. Каждый глухой удар сердца отзывался внизу живота тупой, тянущей болью. Живот вздулся, прижимаясь к животу Чимина, и Тэхён в ужасе осознавал, что Пак наверняка чувствует это неестественное напряжение его мышц. Он попытался подать знак — едва заметно качнул бедрами, подаваясь назад, чтобы хоть немного уменьшить давление, и издал задушенный, вибрирующий звук глубоко в горле. Это был не голос, а мольба, физический сигнал о том, что он находится на грани катастрофы. Пак слышал этот звук. Он чувствовал, как тело Тэхёна под ним превращается в натянутую струну.

«Боже, только не это… Тэ, держись. Пожалуйста, только не снова. Я чувствую, как ты дрожишь. Я чувствую, как твой живот каменеет под моим. Это, кажется, я виноват… это из-за меня они делают это с нами все эти грязные вещи. Мой позор был быстрым, но твой… они превращается в изощрённую пытку для нас двоих. Я хочу закрыть тебя от них, спрятать, забрать эту всю боль себе, но я даже не могу коснуться твоих волос. Я прикован к тебе, как судья и палач в одном лице. Что мне делать? Если я попрошу их остановиться, какую цену они потребуют? И смогу ли я смотреть тебе и Чонгуку в глаза после того, как… как это закончится?»

Точка невозврата наступила так же быстро, как и тот раз, когда Чимин излился Тэхёну прямо в рот. Раздумья Пака и отчаянное сопротивление Кима были прерваны молниеносно. Две тени отделились от шкафа и подошли к кровати. Воздух вокруг них пах озоном и стерильностью. Один из мужчин, не говоря ни слова, навалился весом на бедро Тэхёна и запустил руку под его ягодицу. Пальцы в латексе начали грубый, методичный массаж, разминая мышцы и заставляя их расслабляться против воли хозяина. Тэхён выгнулся, его пальцы на ногах судорожно впились в простыни, а из-под повязки брызнули слезы. Второй же мужчина в это время приставил наконечник трубки к кольцу ануса. — Слишком много усилий, Ким, — негромко произнес он. — Мы не любим очень долго ждать. Тэхён почувствовал новый, ледяной приток раствора. Давление стало критическим. Стенки кишечника растянулись до предела, и в этот момент он понял: выбора нет. Массаж чужих рук и новая порция жидкости сделали своё дело. Барьер рухнул. Э С глухим, позорным всхлипом, тело Тэхёна сдалось. Чимин почувствовал, как мышцы под ним внезапно обмякли, и в ту же секунду до его слуха донесся характерный, влажный звук. Запах — резкий, химический и вместе с тем глубоко биологический — мгновенно заполнил пространство между их телами. Мужчины отступили, наблюдая за тем, как природа и химия берут верх над человеческим достоинством. — Ох, какие хорошие мальчики. Изумрудный, ты теперь стал более зрелым, а ты, янтарный, доказал, что ты действительно особенный… — засмеялись оба мужчины и радостно похлопали Тэхёна по бёдрам. — Ну что можем приступать к следующему этапу… Запах раствора и биологических выделений ударил Чимину в ноздри, заполняя всё пространство под плотной черной лентой. Он чувствовал, как тело Тэхёна под ним сотрясается в мелкой, постыдной дрожи. То, что только что произошло, было не просто физиологией — это было крушение последней преграды между ними. Чимин ощущал кожей живота влажное тепло и пульсацию чужого унижения. Зеркальная реакция Чимина Его собственное горло сжалось. Желудок подступил к самому кадыку. Чимин, который мгновение назад был «виновником», теперь стал невольным потребителем чужой боли. Его охватил первобытный ужас: он понимал, что Тэхён сейчас чувствует то же самое осквернение, ту же невыносимую тяжесть греха, который им навязали. — Тэ… Ты меня слышишь… — Чимин попытался шептать, но вместо слов из него вырвался лишь всхлип, смешанный с запахом химии. Его тело инстинктивно пыталось отстраниться, выгнуться дугой, чтобы не касаться того, что произошло, но алые ремешки и тяжесть собственного положения прижимали его к другу ещё плотнее. Мужчины в тени обменялись короткими, сухими фразами. — Пора, — бросил один из них. — Пусть увидят, во что превратилась их слепая верность тому, кто их не ценит и предательство того, кто видел в них целый мир. Холодные пальцы мужчин коснулись затылков на затылках парней. Резкий щелчок пряжек — и чёрные ленты соскользнули с лиц. Свет, хоть и приглушенный, показался парням взрывом сверхновой. Тэхён и Чимин зажмурились, их веки судорожно трепетали. Когда же зрачки наконец адаптировались, первым, что они увидели, были покрасневшие участки тел друг друга. Тэхён же смотрел снизу вверх, его губы всё ещё были влажными, а во взгляде плескалась смесь мольбы и глубочайшего самоотвращения, а Чимин смотрел так, будто бы его сейчас стошнит. Один из мужчин сделал шаг вперед. Он не дал им времени даже на короткое «прости». Он бесцеремонно развёл ещё раз ягодицы Тэхёна и, не скрываясь, погрузил два пальца в латексе глубоко в его анус, туда, где всё ещё выходила жидкость. Ким вскрикнул — тело выгнулось «мостом», насколько позволяли путы. Мужчина методично подвигал фалангами внутри, извлекая их наружу, покрытые склизким составом и следами недавнего испражнения. Он поднёс руку к самому лицу Пака, от чего запах стал невыносимым. — Оближи это, — приказал мужчина, его голос был стальным. — Дочиста. Покажи, как сильно ты ценишь всё, что выходит из твоего друга. Внутри Чимина что-то оборвалось. Стыд, копившийся всё это время, внезапно переплавился в ядовитую, черную ярость. Вместо того чтобы подчиниться, он резко подался вперед, насколько хватило длины верёвок, и из его груди вырвался низкий, почти животный рык. — Пошёл ты в ад… — выплюнул он прямо в лицо стоящему перед ним человеку. Глаза Пака горели безумным огнем. — Ты… ничтожество. Ты можешь связать нас, но ты никогда не заставишь меня… Мужчина медленно вытер пальцы о щеку Чимина, оставляя на ней грязный след, и тонко улыбнулся. — Хамить вздумал? — он обернулся к своим напарникам. — Кажется, у нашего подопечного прорезалось новое дыхание. Значит, действительно пора переходить к третьему этапу. Он подошел к массивному шкафу и достал оттуда тонкий, длинный зонд, соединенный с небольшим прибором. — Раз ты так дорожишь своим языком, Пак, мы проверим, как он запоет, когда мы подключим этот датчик к простате Тэхёна, а тебе в рот вставим расширитель. Теперь ты будешь не просто смотреть — ты будешь чувствовать каждый его разряд своим собственным языком. Четверо мужчин действовали с пугающей слаженностью, превращая пространство вокруг кровати в подобие операционной. Тихий гул включившегося прибора разрезал тишину, предвещая начало нового круга пыток. Механика неизбежности Один из мужчин грубо развернул Тэхёна, проверяя надежность алых ремешков. Тот, лишенный повязки, теперь видел всё: и тонкий, мерцающий синим индикатором зонд, и тяжелый металлический расширитель в руках второго преследователя. Глаза Кима распахнулись, в них отразился первобытный ужас. Он смотрел не на приборы, а на Чимина, который находился прямо над ним. Видеть страх в глазах друга — чистый, неразбавленный страх, смешанный с отчаянием от собственного бессилия — было больнее, чем чувствовать холод металла. Тэхён попытался что-то сказать, предупредить, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Установка Процесс установки был быстрым и жестоким: Тэхёну зонд ввели глубоко, с ювелирной точностью фиксируя его у самой простаты. Каждый миллиметр продвижения отдавался в его теле электрическим предчувствием боли, Чимину же в рот вставили холодный расширитель. Металл бесцеремонно раздвинул его челюсти, фиксируя губы в вечном, немом крике. Язык Пака оказался прижат, лишенный возможности даже сглотнуть накопившуюся горечь. Теперь Пак и Ким были не просто любовниками или друзьями — они стали проводниками одной цепи. — Начнем с малого, — буднично произнес голос. Палец лег на регулятор. Первый разряд был коротким, но сокрушительным. Тэхёна выгнуло дугой; его мышцы сократились так сильно, что кости заныли от нагрузки. Электрический импульс прошил его насквозь, вырывая из груди стон, который он не смог сдержать. Для Чимина это отозвалось иначе. Поскольку он был плотно прижат к Тэхёну, часть заряда прошла сквозь него. Но самым страшным было другое: расширитель не давал ему закрыть рот, и он мог лишь беспомощно наблюдать, как лицо Тэхёна искажается в судороге. Пак пытался протестовать — его грудная клетка ходила ходуном, он издавал утробные, клокочущие звуки, пытаясь выплюнуть холодный металл и закричать вместо друга. Его глаза молили о пощаде, но мужчины лишь внимательно следили за показаниями на дисплее. — Смотри на него, Чимин, — прошептал один из них, наклонившись к самому уху Пака. — Смотри, как он страдает из-за твоего «характера». Каждый твой рык добавляет десять вольт к его боли. Второй разряд был длиннее. Тэхён забился в путах, его зрачки закатились, а пальцы рук, связанные за спиной, судорожно скребли простыню. Чимин чувствовал этот ритм боли всем своим телом, понимая, что их связь теперь превращена в инструмент уничтожения. Воздух в комнате, казалось, стал плотным и горьким от запаха озона и пота. Электричество не просто причиняло боль — оно выжигало саму суть их личности, оставляя лишь обнаженные нервы и первобытный ужас. Тэхён, чьё тело всё ещё вибрировало от остаточного эха разряда, с трудом сфокусировал взгляд на размытых силуэтах мучителей. Его голос, когда-то глубокий и бархатный, теперь напоминал шелест сухих листьев на ветру. — За что… — каждое слово давалось ему с боем, словно он выталкивал из легких битое стекло. — За что вы… так с нами? — он смотрел на них снизу вверх, прикованный к кровати, разоблаченный и униженный, но в его глазах всё ещё теплилась слабая надежда на логику, на какой-то смысл в этом безумии. В это же время Чимин, чьи челюсти были безжалостно разведены холодным металлом расширителя, окончательно сломался. Вид Тэхёна, бьющегося в судорогах прямо под ним, стал той чертой, за которой гордость превращается в пыль. Пак перестал рычать. Его глаза, расширенные и полные слез, метались от одного мужчины к другому, безмолвно крича:

«Хватит! Я сделаю всё! Я оближу эти пальцы, я приму любую грязь, только выключите это!»

Он отчаянно кивал, насколько позволяли путы, пытаясь показать свою полную, рабскую покорность. Один из мужчин, тот, что держал пульт, медленно опустился на корточки рядом с головой Тэхёна. Его лицо оставалось в тени, но голос звучал почти ласково, с вкрадчивой, змеиной интонацией. — А ты уверен, Тэ… — прошептал он, едва не касаясь губами его уха. — Ты действительно уверен, что готов сейчас узнать всю правду о том, кого ты боготворил последние несколько лет своей жизни? О том, кто делил с тобой постель, секреты и… эту клетку? Ким замер. Сердце пропустило удар. Он перевел взгляд на Чимина, который застыл над ним в немом крике. В голове Тэхёна не было места сомнениям, только пульсирующая преданность. Он коротко, но решительно кивнул, подтверждая свою готовность. Ответом ему стал не голос, а очередной разряд — резкий, как удар хлыста. Тело Тэхёна выгнулось «звездочкой», ремешки на запястьях опасно натянулись, а изо рта вырвался хриплый, надрывный стон. Когда ток прекратился, в тишине раздалось сухое, довольное хмыканье мужчины. — Тогда слушайте. Оба. Внимательно… — произнес он, выпрямляясь и глядя на обоих сверху вниз. — Не смейте терять сознание. Шоу только начинается, и главная роль в этом предательстве принадлежит вовсе не нам, а сводным братьям Чон Чонгуку и Чон Хосоку. Слова мужчины повисли в воздухе, словно ядовитый туман, проникая в сознание обоих пленников. Чимин, чьи челюсти были безжалостно разведены холодным металлом расширителя, почувствовал, как внутри него всё обледенело. Страх разоблачения оказался острее, чем электрические разряды. Отчаянная попытка тишины Чимин понял, о чём пойдёт речь, ещё до того, как было произнесено первое имя. В его глазах вспыхнуло безумное, инстинктивное желание защитить Тэхёна от этой правды — не из-за собственного спасения, а чтобы не разрушить тот хрупкий мир доверия, который они строили годами. Несмотря на тугие бежевые верёвки, впивающиеся в запястья, и алые ремешки, Пак начал отчаянно извиваться. Находясь в позе «69» прямо над лицом Тэхёна, он попытался сдвинуть свои бедра и колени выше, стремясь прижать их к ушам Кима. Это было неуклюжее, болезненное движение: кожа тёрлась о кожу, мышцы стонали от перенапряжения. Он хотел стать для Кима живым щитом, физически заблокировать звуки, которые сейчас разрушат их реальность. Но расширитель во рту лишал его возможности крикнуть: «Не слушай!», а путы лишь сильнее впивались в онемевшие конечности. Чимин превратился в молчаливого свидетеля собственной казни, его глаза молили Тэхёна закрыться, уйти в себя, но Ким смотрел прямо на него — широко открытыми, полными непонимания глазами. Голос правды — Помнишь ту драку в раздевалке, Пак? — вкрадчиво начал мужчина, поглаживая край кровати. — Когда Чонгук и Хосок едва не поубивали друг друга, а тебе сказали, что это просто «семейное разногласия»? Наш драгоценный Чимин стоял и всё видел. Он знал, почему Чонгук сорвался. Поэтому сказал всем, что Хосок просто провоцировал его. Тэхён замер, его дыхание стало прерывистым. Имя Хосока отозвалось в нём глухой болью. — Он всё это время скрывал от тебя, что Хосок несколько дней подряд выходил за рамки… — продолжал голос. — Короткие юбки, колготки в сетку, прозрачные рубашки, которые не скрывали ничего — до безумия возбуждала Чонгука, но вся компания при этом шепталась у них за спинами, что Хосока «личная куколка директора школы и Сонхуна». Чонгук не выдержал этого, этой грязи, которая пачкала их всех, вот и решил проучить. А Чимин… Чимин предпочёл промолчать, позволяя тебе верить в чистоту их маленькой семьи, но потом он молча исчез из их жизни, стерев каждого из памяти, как ненужное воспоминание. Может быть и после этого нашего разговора он и тебе забудет. Тэхён почувствовал, как мир вокруг него начинает крошиться. Образ Чонгука, которого он пытался уважать, и образ Чимина, которому он доверял абсолютно, столкнулись с этой грязной, неприглядной версией прошлого. Он смотрел на бедро Чимина, который застыл над ним, не в силах даже закрыть рот от стыда. В глазах Кима промелькнуло нечто страшное — что-то похожее на разочарование. Он не чувствовал боли от тока в этот момент. Он чувствовал предательство того, кто сейчас прижимался к нему своим телом. — Это правда? — хрипло выдохнул Ким, глядя прямо в покрасневшие глаза Пака. — Это правда, что именно Гуку нравятся парни с яркой внешностью? Чимин не мог ответить. Он лишь мелко дрожал, и горячая слеза сорвалась с его ресницы, упав прямо на щеку Тэхёна, смешиваясь со следами раствора и пота. Это было молчаливое «да», которое ударило сильнее любого разряда. Мужчина довольно хмыкнул, видя, как между ними разверзлась пропасть. — Видишь, Тэ? Твои герои — всего лишь трусы, которые боялись разрушить твою иллюзию. И теперь, когда маски сорваны… как насчёт того, чтобы добавить немного жара в вашу беседу? — Что ты имеешь в виду? — не сразу понял Ким, и один из мужчин предложит Чимину способ «искупить» свою вину перед Тэхёном, который потребует от него ещё большего унижения, чтобы выполнить прощение. Слова мужчины повисли в воздухе, словно колючая проволока, стягивающая и без того измученные тела парней. Тэхён, чей взгляд стал отстранённым и холодным, едва слышно переспросил, не в силах оторвать глаз от застывшего над ним Чимина: — Что… ты имеешь в виду? Какое искупление? Другой мужчина, потирая подбородок, медленно обошёл кровать. Его латексная перчатка со скрипом прошлась по спинке изножья. — Всё просто, Ким, — отозвался он, глядя на Чимина, который всё ещё безуспешно пытался закрыть уши Тэхёна своими коленями. — Твой друг скрывал от тебя грязь годами. Он позволял тебе верить в сказку, пока за твоей спиной Хосока использовали как декоративную куклу для общего использования. Раз Чимин так любит «чистоту», пусть он сам её и создаст. Тот же мужчина достал из кармана небольшой флакон с едкой, ярко-зелёной жидкостью — концентрированным стимулятором рвотного рефлекса и очищающим составом. — Правило искупления таково, — продиктовал он, приближаясь к лицу Чимина. — Пак сейчас примет этот состав. Через три минуты его желудок взбунтуется. И поскольку его рот зафиксирован расширителем, он не сможет… сдержаться. Чимин в ужасе расширил глаза, понимая, к чему всё клонится. Его положение «69» означало, что всё, что выйдет из него, обрушится прямо на Тэхёна — на его измученное нутро и бёдра, в его открытое отверстие, на его кожу, которая и так уже была осквернена предыдущим этапом «игры». — Но это не всё, — добавил мучитель, вставляя горлышко флакона в приоткрытый расширителем рот Чимина. — Твое прощение, Тэ, будет стоить тебе ещё одного акта покорности. Чимин должен будет «очистить» тебя своим языком. Слизать последствия своего собственного предательства с твоего тела, до последней капли, не пропуская ни единого миллиметра. Если он сделает это без остатка, мы выключим ток. Если он хотя бы раз поморщится или откажется — мы дадим максимальный разряд прямо в твою простату. Пак пытался мотать головой, издавая отчаянные звуки сквозь металл во рту, но его голову грубо зафиксировали. Жидкость хлынула в горло — горькая, обжигающая, пахнущая гнилыми травами. Он был вынужден глотать, давясь и захлебываясь, пока флакон не опустел. Ким смотрел на это с замиранием сердца. Он видел, как горло Чимина судорожно сокращается, как по его подбородку стекают остатки зелёного состава. Мысль о том, что сейчас произойдёт, вызывала у него физическую тошноту, но вид сломленного, плачущего Пака, который смотрел на него с бесконечной мольбой о прощении, мешал ему просто отвернуться. Прошло ровно две минуты. Живот Чимина под Тэхёном начал мелко вибрировать. Спазмы были видны невооружённым глазом — кожа на прессе Пака натягивалась и содрогалась. — Ну же, Чим… — прошептал третий мужчина, склонившись над ними. — Покажи другу, как сильно ты хочешь заслужить его прощения. Твой желудок уже готов заговорить вместо тебя. Чимин почувствовал первую волну тошноты. Она была неодолимой. С расширителем во рту он не мог даже прикрыть лицо. Он смотрел прямо в глаза Тэхёну, безмолвно прося: «Закрой глаза, пожалуйста, просто закрой глаза…» — и в следующую секунду его тело содрогнулось в первом мощном рвотном позыве. Воздух в комнате прописался биологическими веществами. Время, отсчитанное мучителями, истекло. Концентрированный состав внутри Чимина начал свою разрушительную работу, превращая его тело в инструмент биологической пытки. Физический коллапс Пака Первый спазм был коротким, но такой силы, что Чимин едва не потерял сознание. Его брюшной пресс под Тэхёном окаменел, а затем пошёл волнами. Из-за металлического расширителя, который всё также безжалостно держал его рот открытым, Пак не мог даже стиснуть губы, чтобы сдержать грядущий ещё один приступ. Его глаза, налитые кровью от напряжения, в ужасе смотрели на Тэхёна, моля о прощении за то, что сейчас произойдет. Затем последовал второй удар — мощный, неумолимый выброс. Поскольку голова Чимина была зафиксирована прямо над Кимом, у того не было ни единого шанса уклониться. Горячая, едкая масса, пахнущая химикатами и желчью, хлынула из расширителя бурным потоком. Чимин содрогался в судорогах, его горло издавало страшные, хлюпающие звуки. Он чувствовал каждую каплю, которая покидала его тело и обрушивалась на Тэхёна: на его коже, в уголки складках между изгибами. Это было физическое воплощение позора. Пак захлебывался собственной тошнотой, не имея возможности даже сплюнуть, и слезы отчаяния смешивались с грязью на его щеках. Для Тэхёна мир на мгновение перестал существовать. Когда первая волна горячей жидкости накрыла его лицо, он инстинктивно зажмурился, но едкий состав всё равно проник под веки, обжигая слизистую. Запах был настолько резким и тошнотворным, что Ким едва не последовал примеру друга, но пустой желудок лишь отозвался болезненным спазмом. — Я так больше не могу, — сорвалось с дрожащих губ Тэхёна. Он лежал, распятый на этой кровати, чувствуя, как по его коже медленно стекает свидетельство их общего падения. Но самым страшным была не физическая грязь. Ким осознавал: сейчас, согласно правилам этой безумной игры, Пак — тот, кто всё это время переживал с ним тяжелее воспоминания, его опора, его нынешний предатель — должен будет склониться к нему и языком собрать всё это. В тоже время Тэхён чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается. Гнев на Чимина за ложь о Хосоке и Чонгуке внезапно сменился ледяной, парализующей жалостью. Он понимал, что если Пак сейчас начнёт «очищение», их прежние отношения могут погибнуть окончательно. Между ними больше никогда не будет простоты — только этот привкус желчи, мочи и экспериментов с примесью специального масла. — Чим… — хрипло, едва слышно выдохнул Тэхён сквозь слой липкой своей слюны на губах. Он видел через пелену слез, как тело Пака над ним постепенно успокаивается после рвоты, и как один из мужчин уже тянется к расширителю, чтобы освободить челюсти Чимина для финального акта. Тэхён ощутил, как ремешки на его запястьях натянулись. Он не хотел этого. Он хотел закричать, чтобы их просто убили, но вместо этого он лишь беспомощно наблюдал, как мужчина вынимает металл изо рта Пака и шепчет тому: — Время ещё раз платить по счетам, Пак. Начинай. Если на коже Кима останется хоть след — разряд уничтожит его. Чимин, чьи губы дрожали, а подбородок был измазан зеленью, медленно, с нечеловеческим усилием воли, начал склонять голову к щеке Тэхёна. Их взгляды встретились в последний раз перед тем, как первый мазок языка коснулся оскверненной кожи. Металл расширителя со звоном упал на пол, освободив челюсти Чимина, но это не принесло ему облегчения. Его рот горел от желчи, а мышцы лица сводило судорогой. Чимин медленно, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком, склонился к лицу Тэхёна. Его взгляд встретился с глазами друга — мутными от слез и липкой массы, забившейся под ресницы. Пак чувствовал, как его собственный желудок снова предательски сокращается, но взгляд на прибор с мерцающим синим индикатором, подключенный к Киму, заставлял его подавлять рвотный рефлекс. Первое прикосновение языка к коже Тэхёна было робким и коротким. Тот вздрогнул, его тело выгнулось под алыми ремешками, а из горла вырвался приглушенный стон отвращения и боли. Это было не просто физическое действие — это было окончательное растоптание их близости. Чимин закрыл глаза, чтобы не видеть того, что он делает, и начал методично, сантиметр за сантиметром, слизывать едкий состав с кожи Кима. Каждый мазок отзывался в его горле спазмом, но он заставлял себя глотать, очищая подбородок, скулы и переходя к губам Тэхёна. Тот замер, перестав сопротивляться; он просто отключил сознание, превратившись в безжизненную куклу, позволяя языку друга скользить по своему лицу. В этот момент они оба достигли дна своего существования. Когда Чимин, захлебываясь собственными слезами, добрался до ануса Тэхёна, тишину внезапно разорвал голос четвертого мужчины. До этого момента он стоял в самой густой тени у шкафа, храня молчание. — Довольно, — произнес он. Голос был не холодным, как у остальных, а скорее скучающим, что пугало еще сильнее. Он вышел на свет. Это был высокий человек с тонкими чертами лица, который смотрел на переплетение тел Чимина и Тэхёна как на неудавшееся произведение искусства. — Хватит этой возни, — мужчина жестом велел напарнику убрать руку с пульта разрядов. — Психологический апогей достигнут. Они уже не люди, а просто куски мяса, пытающиеся вылизать друг другу прощение. Это скучно, — он подошёл вплотную к кровати и посмотрел Чимину прямо в глаза. Пак замер, его язык остановился на виске Тэхёна, а по подбородку стекала грязь. — Вы так отчаянно цепляетесь за свои жизни и за это жалкое подобие дружбы после всего, что узнали. Почему вы это делаете? Зачем? Не проще умереть, чем выдерживать эти все унижения? — его губ тронула едва заметная улыбка. — Давайте мы лучше вам предложим «спасительный» вариант. Настоящий выход из этой сложной ситуации. Он выдержал театральную паузу, наслаждаясь тем, как Чимин и Тэхён затаили дыхание. — В шкафу стоит сейф. В нём — два шприца. Один — с мгновенным нейтрализатором всех препаратов и ключами от ваших оков. Второй — с ядом, который остановит сердце за три секунды, без боли и страданий. У вас есть один шанс. Чимин, ты сейчас выберешь шприц и вколешь его Тэхёну. Если угадаешь — вы оба свободны. Если ошибёшься — ты будешь смотреть, как он умирает у тебя на руках, зная, что это был твой последний выбор. Он сделал знак помощникам, и те начали расстегивать ремни на руках Чимина, оставляя его ноги всё еще привязанными к кровати над Тэхёном. — Ну же, Пак. Искупи свою молчаливую ложь по-крупному. Один шприц — жизнь. Второй — вечная тишина. Твой ход. Пальцы Чимина, освобожденные от пут, были похожи на ледяные иглы — онемевшие, дрожащие, почти чужие. Ноги всё еще оставались привязаны к изножью, поэтому ему пришлось буквально переламывать свое тело, извиваясь на матрасе, чтобы дотянуться до края кровати и поползти в сторону массивного шкафа. Последний путь Чимина начался с неуверенного передвижения. Каждое движение отдавалось всплеском боли в затекших мышцах. Грязь, которую он только что счищал с Тэхёна, теперь засыхала на его собственных губах, стягивая кожу мертвой маской. Он чувствовал себя животным, загнанным в угол, чья единственная цель — спасти то, что дороже собственной жизни. — Чим… не надо… — голос Тэхёна снизу прозвучал как надтреснутый колокол. Ким лежал неподвижно, его лицо было бледным, очищенным лишь наполовину, глаза лихорадочно блестели. — Остановись. Я не хочу… чтобы ты выбирал. Если я умру от твоей руки, ты никогда не простишь себя. Пусть лучше они… пусть они сами закончат то, что начали. Смерть от их рук будет легче, чем этот риск. Пожалуйста, Чим-а! Тэхён пытался дернуться, но алые ремешки на лодыжках держали его крепко. Он предпочитал тишину небытия тому грузу вины, который раздавит Чимина, если тот ошибётся. Чимин не слушал. Он дополз до края, его пальцы вцепились в холодную полку шкафа. Внутри, на бархатной подложке, лежали два одинаковых стеклянных шприца. Прозрачная жидкость внутри них выглядела абсолютно идентично под приглушенным светом ламп. Мужчины стояли за спиной Чимина, их дыхание казалось тяжелым и липким. Пак замер. Его рука зависла над шприцами. В голове проносились кадры: раздевалка, драка, Хосок в тех вызывающих колготках, слезы Юнги… и тот специфический, едва уловимый аромат, который всегда исходил от ампул, когда Юнги пытался вытащить Хо из очередной бездны вредных веществ. Чимин наклонился ниже, почти касаясь стеклянных цилиндров кончиком носа. Сердце колотилось в горле. Вот оно. Едва заметная нотка горького миндаля, смешанная с запахом стерильного спирта и чем-то неуловимо «домашним» — так пах Хосок, когда его приводили в чувство. — Вот этот… — едва слышно прошептал Чимин, и его пальцы уверенно сомкнулись на холодном стекле левого шприца. Момент выбора тоже наступил не сразу. Пак развернулся, тяжело дыша. Его взгляд встретился со взглядом Тэхёна. Ким перестал сопротивляться. Увидев уверенность в глазах друга, он просто закрыл глаза, подставляя сгиб локтя, который всё еще был зафиксирован ремешком. Четвертый мужчина сделал шаг вперед, в его глазах блеснул интерес хищника. — Ты уверен, Пак? Вторая попытка не предусмотрена. Чимин ничего не ответил, он лишь подполз обратно к Тэхёну, нависая над ним. Его рука не дрогнула, когда игла коснулась кожи Кима. — Прости меня за всё, — прошептал Чимин, нажимая на поршень. Жидкость начала медленно входить в вену Тэхёна. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как капля пота скатилась с виска Чимина и разбилась о плечо Кима. Теперь оставалось только ждать три секунды: либо вздох облегчения, либо последний вздох жизни. Поршень шприца мягко коснулся дна, опустошая стеклянный цилиндр. Чимин замер, не вынимая иглы, боясь даже моргнуть. Его взгляд был прикован к лицу Тэхёна, которое в свете ночных ламп казалось высеченным из серого камня. Раз… тело Тэхёна внезапно обмякло. Напряжение, державшее его мышцы «звёздочкой», исчезло, и он тяжело провис на алых ремешках. Его веки дрогнули и замерли. Два… Чимин почувствовал, как холодный ужас сковывает его собственное сердце. Он смотрел на грудную клетку друга, но та не шевелилась. В голове вспыхнул крик: «Нет! Я ошибся! Это был яд! Я убил его!» Пак выронил пустой шприц, и тот с сухим стуком откатился по простыне. Его руки потянулись к лицу Тэхёна, пальцы дрожали, пытаясь нащупать пульс на сонной артерии, но кожа Кима казалась ледяной. Три… Чимин открыл рот в безмолвном, надрывном вопле, готовый проклясть всё на свете, но в этот момент тишину разорвал резкий, судорожный звук. Тэхён сделал глубокий, жадный вдох, словно вынырнул с огромной глубины на поверхность. Его грудь высоко поднялась, а зрачки под веками затрепетали. Это был чистый, живой вдох — без хрипов, без боли. Лекарство Юнги, этот знакомый горьковатый состав, подействовало мгновенно, выжигая из крови остатки парализующих препаратов и очищая сознание. Ким открыл глаза. В них больше не было мути — только бесконечная усталость и тень пережитого кошмара. Он посмотрел на Чимина, который всё ещё нависал над ним, залитый слезами и грязью, и едва заметно шевельнул пальцами, давая понять: «Я здесь. Я жив». Внезапно тишину огромной комнаты разрезал сухой, методичный звук. Один из мужчин — тот самый четвертый, что предложил шприцы — начал медленно аплодировать. Его ладони хлопали друг о друга с пугающей регулярностью, эхо разлеталось по углам, ударяясь о массивный шкаф. — Браво, Пак Чимин, — произнес он, выходя на середину комнаты. — Чутье тебя не подвело. Твоя преданность пахнет старыми грехами Хосока, но сегодня она спасла жизнь твоему… другу. Остальные трое мужчин начали отстегивать ремни. Замки щелкали один за другим, освобождая запястья и лодыжки. Тэхён бессильно уронил руки вдоль туловища, а Чимин просто рухнул грудью на его живот, не в силах больше держать собственный вес. — Игра окончена, — голос мужчины стал деловым и холодным. — На сегодня. Вы прошли через унижение, боль и правду. Вы свободны… физически. Он остановился у двери и обернулся, его силуэт четко обрисовывался на фоне ночного света. — Но не обольщайтесь. Спасение не бывает бесплатным. Цена за то, что Тэхён сейчас дышит, а ты, Чимин, не стал его убийцей, будет объявлена позже. Мы придем за долгом, когда вы меньше всего будете к этому готовы. Дверь с тяжелым щелчком закрылась. Они остались одни в огромной, пахнущей химией и позором комнате. Чимин всё так же лежал на Тэхёне, содрогаясь в беззвучных рыданиях, а Ким медленно поднял руку и, преодолевая онемение, коснулся затылка друга, зарываясь пальцами в его спутанные волосы. Воцарилась оглушительная, мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Тэхёна и глухими, захлебывающимися всхлипами Пака — тот всё ещё лежал на груди друга, не в силах оторваться, словно физический контакт был единственным якорем, удерживающим его в реальности. Тэхён медленно, превозмогая ломоту в суставах, поднял руку и коснулся затылка Чимина. Его пальцы, всё ещё пахнущие ремешками и химией, запутались в светлых волосах. — Чим-а… — хрипло позвал он. Голос вернулся, но он был чужим, выжженным. — Подними голову. Посмотри на меня. Чимин с трудом оторвался от его груди. Его лицо было опухшим, измазанным остатками желчи и слезами, но взгляд стал ясным. Он вытер рот тыльной стороной ладони, содрогаясь от воспоминания об «очищении». — Они всё переврали, Тэ… — прошептал Чимин, и его голос сорвался на высокой ноте. — Всё, что тот человек говорил про «куколку директора» и грязную одежду… это была ложь. Хосок не продавался. Он… он просто был не таким, как все. Поэтому он и привлёк излишнее внимание к себе и к своей семье. Тэхён замер, его рука на затылке Чимина напряглась. — О чём ты? Драка в раздевалке… ты же был там. Ты сказал, они сцепились из-за приличий. — Они не дрались, — Чимин закрыл глаза, и новые слезы прочертили дорожки на его грязных щеках. — Я зашёл туда случайно. Чонгук прижал Хосока к шкафчику, и они… они целовались так, будто мир рушился. Хосок был в той прозрачной рубашке, потому что они собирались сбежать после новогодней репетиции. А Сонхун… он стоял в тени коридора. Он видел всё. А я оказался лишним свидетелем, которого они устранили, направив меня Джином. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Пазл, который мучители намеренно сложили неправильно, начал пересобираться. — Сонхун не мстил за «позор компании», — осознание ударило Кима под дых. — Он мстил, потому что Хосок выбрал не его «игры», а преданность к брату, а потом индивидуальный «эксперимент» Намджуна и Юнги. Всё это… вся эта пытка над нами сейчас… — Это продолжение игр его компании, — закончил за него Чимин. — Сонхун просто хотел, чтобы я предал их память, назвав это грязью. Чтобы ты возненавидел меня за ложь. Он питается нашей верой друг в друга.

∆Flashback∆

Девять лет назад. Элитная школа. Раздевалка №4. Ощущался запах дорогого парфюма и разогретого линолеума. Чимин приоткрыл металлическую дверь, собираясь забрать забытые наушники. Внутри было темно, горела лишь одна лампа в конце ряда. Он услышал не удары, а глухой, сбивчивый шепот и треск ткани. У самого дальнего шкафчика Чонгук, тяжело дыша, вжимал Хосока в холодный бамбук, на тот же была надета та самая прозрачная рубашка, расшитая мелким бисером, которая так злила и возбуждала некоторых знакомых. Чонгук запустил пальцы в волосы будущего брата, сминая их, и поведал его с какой-то отчаянной, почти болезненной жадностью. — Мне нужно уехать, — шепчет Чонгук в самые губы Хосока. — Но я так не хочу оставлять тебя одного. Мне плевать на контракт отца, плевать на Сонхуна и моих друзей. Мне главное, чтобы ты был рядом. Хосок застонал. Он только отвечает на поцелуй, его пальцы в сетчатых митенках судорожно сжимают плечи Чонгука. Они светятся изнутри — не позором, а тем редким видом свободы, который доступен только тем, кому нечего терять. От такого вида, Чимин замер, боясь дышать. Он попятился назад, к выходу, и в этот момент заметил в щели приоткрытой двери силуэт. Сонхун стоял в конце коридора. Его лицо абсолютно спокойно, но глаза… в них горит темное, неподвижное пламя. Он не двигался. Он просто смотрел, как двое людей, которых он считал своей собственностью, принадлежат друг другу и это ещё больше начало его разрушать изнутри. Именно тогда Чимин понял: это конец. И именно тогда он решил солгать всем своим знакомым, назвав это «дракой», чтобы защитить их хрупкое счастье от яда, который уже начал сочиться из Сонхуна, который имел название: «Не воспринимай наши слова в всерьёз — мы всего-навсего с ними играем с твоим телом.», На следующей день, когда Чонгук уехал в родной город, дождь барабанил по стеклу кофейни, заглушая звон посуды и негромкий джаз. Хосок сидел у окна, невидящим взглядом уставившись в чашку остывшего американо. Его телефон, лежащий на столе экраном вниз, периодически вибрировал от уведомлений, но он даже не вздрагивал. Когда входная дверь звякнула колокольчиком и напротив сел Сонхун, Хосок даже не поднял головы. — Ты чего такой расстроенный? — Пак стянул мокрую куртку, внимательно вглядываясь в бледное лицо друга. Чон тяжело вздохнул, наконец отрываясь от созерцания кофейной пенки. В его глазах читалась не просто грусть, а какая-то выгоревшая дотла усталость. — Просто понял кое-что… — тихо ответил он. — Что понял? — перебил Сонхун, подавшись вперед. Его всегда пугала эта внезапная тишина Хосока, обычно такого шумного и жизнерадостного. Чон криво усмехнулся и отодвинул от себя телефон, словно тот был ядовитой змеей. — Понял то, что если мне напишут твои друзья — я им больше никогда не отвечу. Сонхун замер. Он знал, что в их компании последнее время было неспойно, но не думал, что всё зашло так далеко. — Почему? — выдохнул он, хотя в глубине души уже догадывался об ответе. — Потому что они конченые уроды, — голос Хосока дрогнул, срываясь на глухой шепот. — Уроды, думающие только о себе, напрочь забыв, что у меня тоже есть чувства. Когда Чонгук уехал, они испачкали мне всю одежду, и сказали, что я теперь похож на школьную доску, на которой можно не только рисовать, но и стирать под ледяной водой. Он вспомнил вчерашний вечер, бесконечные насмешки, которые ребята называли «просто шутками», и то, как они использовали его доверие, чтобы провернуть свои мелкие интриги. Вспомнил, как они переглядывались за его спиной, когда он пытался поделиться чем-то важным. — Хо, они просто… — начал было Сонхун, но запнулся под тяжелым взглядом друга. — Нет. Не оправдывай их. «Просто» бывает случайно. А они делают это осознанно, именно тогда когда уезжает Чонгук и когда ты уходишь то ли в туалет, то ли по делам. Им удобно, когда я рядом — всегда готов помочь, выслушать, поднять настроение, даже эту черновую одежду начал носить. Но стоит мне самому пойти ко дну, как я становлюсь для них «слишком сложным». И в их мыслях проскальзывает: «, может быть он пойдёт к богатому дяде и продаст свою девственность ему в 14 лет…» Хосок встал, застегивая джинсовую курточку, которая прятала рубашку. На столе осталась недопитая чашка и горькое осознание того, что некоторые мосты нужно сжигать дотла, чтобы не задохнуться от дыма чужого эгоизма. Сонхун замер с протянутой рукой, так и не дотянувшись до своего латте. Слова Чона ударили наотмашь. В голове не укладывалось: те самые ребята, с которыми они ещё неделю назад весело жарили мясо на заднем дворе, вдруг стали «кончеными уродами»? — Хо, подожди, — Пак мягко, но настойчиво перехватил его за запястье, заставляя снова сесть. — Объясни нормально. Я вообще не вдупляю, что произошло. Меня же вчера с вами не было, я у дедушки и застрял там из-за ливня. Чон поднял на него взгляд, в котором смешались недоверие и горькая жалость. — Ах, точно. Тебя же не было, — он снова опустился на стул, и его плечи бессильно поникли. — Знаешь, это даже забавно. Без тебя они вообще не фильтруют, что несут. — Да что они сделали-то? Вонхо действительно опять со своими шутками переборщил? Или Минги что-то ляпнул? Чон достал телефон, быстро пролистал чат и швырнул гаджет на стол экраном вверх. Там висело полотно текста, перемешанное с голосовыми сообщениями, которые длились по три-четыре минуты. — Они решили, что моя личная драма с тем, что мне придётся жить с незнакомыми мне людьми, пока не будет Чонгука, и болезнью папы — отличный повод для «социального эксперимента», — голос Хосока стал ледяным. — Пока я вчера пытался хоть от кого-то добиться поддержки, они в общем чате — в том самом, где меня якобы «забыли» заблокировать — спорили на деньги, сорвусь я на истерику или продолжу улыбаться и «быть солнышком компании». Сонхун быстро пробежался глазами по строчкам. У него внутри всё похолодело, ведь друзья начали использовать его словечки. Ставки. Обсуждение того, насколько жалко Хосок выглядит в своей депрессии. И советы «не отвечать ему, пока не перебесится, а то нытьё заразно». — Черт… — выдохнул Пак, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Хо, я клянусь, я не… знал. Я думал, они просто… просто идиоты, но не до такой же степени. — Вот именно. Ты думал. А я почувствовал. Они забыли, что я человек, а не ваш штатный аниматор, который должен развлекать толпу, даже когда у меня у самого мир рушится. Хосок забрал телефон и на этот раз встал окончательно. — Если ты хочешь продолжать с ними общаться — это твоё дело. Но меня для них больше не существует. И не смей передавать мне от них «приветы» — я их никогда в жизни их не приму. Сонхун не просто шел на встречу — он буквально летел, не замечая, как кроссовки хлюпают по лужам. Внутри него кипела такая искренняя ярость, которую он редко себе позволял. Перед глазами всё ещё стоял экран телефона Хосока с теми мерзкими ставками, а затем невинное сообщение от Чонгука: «Я знаю, что между нами нет романтики, но я по прежнему по тебе скучаю!». В баре было шумно. Вонхо и Минги сидели за угловым столиком, вальяжно откинувшись на спинки диванов, и что-то весело обсуждали, потягивая пиво. — О, явился! — Минги радостно вскинул руку, заметив Сонхуна. — А мы уже думали, ты после дома дедушки решишь в спячку залечь. Садись, тут Вонхо такую историю рассказал про нашего «солнечного» мальчика… Сонхун не сел. Он подошёл вплотную и с грохотом опустил ладони на край стола, отчего стаканы подпрыгнули. — Повтори, — процедил он сквозь зубы. — Что ты там хотел рассказать про Хосока? Сонхун нахмурился, почувствовав неладное, но попытался сохранить лицо: — Да ладно тебе, Хун, не кипятись. Мы просто обсуждали, что он в последнее время совсем расклеился. Ну, знаешь, эти его вечные драмы, сопли, истерики… Мы даже пари заключили, когда он наконец сорвётся и побежит к какому-нибудь папику решать свои проблемы. С его-то рожицей… Звук удара кулаком по столу заставил половину бара обернуться. — Вы хоть понимаете, что вы несли в чате? — голос Сонхуна дрожал от напряжения. — У человека папа серьезно болен, он вынужден переехать не ко мне, потому что у него буквально земля из-под ног уходит, а вы… вы ставите деньги на его слезы? Это бессердечно с вашей стороны! — Ой, да брось, — Минги закатил глаза. — Хосок всегда был актером. Поноёт и перестанет, ему полезно встряхнуться. Мы просто пошутили ещё немного и поприкалывались… — «Поприкалывались»? — Сонхун наклонился ниже, заглядывая Минги в глаза. — Вы называли его «нытьё» заразным и советовали игнорировать его сообщения, пока он не придёт в норму, чтобы вас развлекать? Вы обсуждали продажу его девственности в четырнадцать лет, как шутку? А если он правда это сделает?! В воздухе повисла тяжелая, липкая тишина. Вонхо отвёл взгляд, начав нервно ковырять этикетку на бутылке спрайта Минги. — С этого момента, — Сонхун выпрямился, и его взгляд стал пугающе спокойным, — Забудьте дорогу к моему дому. И если я хоть раз увижу, что кто-то из вас пытается написать Хосоку или как-то его задеть… я лично прослежу за тем, чтобы этот «социальный эксперимент» закончился для вас в травматологии. — Ты из-за него готов порвать с нами? — выкрикнул вдогонку Сонхун, когда Сонхун уже развернулся к выходу. — Мы же столько лет вместе! Точнее говоря с детского сада! Сонхун остановился у двери, на секунду обернувшись. — Мы были вместе, пока я думал, что вы люди. Но Хосок был прав: вы просто конченые уроды. — Хосок сказал, что мы уроды? — хрипло спросил Вонхо. — Да! — рявкнул Сонхун и вышел в ночь, чувствуя странное облегчение. Мост, который был раньше построен, теперь сгорел, и дым от него больше не разъедал глаза. Теперь Пак Сонхун знал точно: скоро дома его будет ждать Чон Хосок — тот единственный человек, который для него по-настоящему имел значение, ведь именно сам Сонхун несколько часов назад попросил своих знакомых так подшутить над Хосоком. При этом в организме парня хранится заветное желание: если Чоны действительно станут сводными братьями, значит раздвинуть ягодицы Хосока под силу только рукам Сонхуна.

∆The and flashnack∆.

Когда Чимин закончил свой рассказ, в комнате воцаряется иная тишина — не та пугающая, что была при мучителях, а тяжелая, наполненная общим прошлым. Тэхён, всё ещё лежа на кровати и чувствуя на своей коже следы «очищения», смотрит невидящим взглядом в потолок. Его пальцы судорожно сжимают простыню и ноги немного подрагивают. — Значит, Сонхун не просто мстит нам всем по очереди… — хрипло произносит Ким. — Он воспроизводит всё то, что они не доделали с Хосоком в прошлом. Он ставит на наши реакции, как те уроды в чате девять лет назад. Он сделал нас участниками своего собственного «социального эксперимента», и жаждет продолжение… Чимин кивает, вытирая лицо краем простыни. Его трясет от осознания того, что их только что заставили пройти через то же самое обесчеловечивание. — Он говорил мне, что придет за долгом, если я вовремя не замолчу и не исчезну из его глаз, — шепчет Чимин, глядя на закрытую дверь. — Тэ, он не остановится. Теперь, когда я рассказал правду о Чонгуке и Хосоке… он заставит нас выбирать между Чонгуком и нашей собственной кожей. Тэхён медленно сел, преодолевая слабость. Он потянул руку к Чимину, и на этот раз это не вынужденная близость Камасутры, а жест поддержки. — Пусть приходит, — в глазах Кима вспыхнул тот же холодный огонь, который он когда-то видел у Сонхуна в коридоре VIP-комнаты элитного клуба. — Теперь мы знаем правила его игры. И мы больше не будем просто «солнышками», которые улыбаются, когда им разбивают сердца. Мы будем делать так, как выгодно нам.