Клинок судьбы

До того как нежный и осторожный поцелуй освободил губы Лавейна от проклятой печати, липкий, удушающий туман успел заключить генерала в свои ядовитые объятья, увлекая в лабиринт иллюзий. Лавейн открыл глаза: туман стоял плотной стеной, без верха и низа, без неба и земли. Затем пелена начала медленно рассеиваться. Серые клубы расползались в стороны, обнажая выжженную равнину. Лавейн оказался на поле боя:  древние знамёна лежали в грязи, копья торчали из земли, как надгробия, а воздух был тяжёл от дыма и застоявшейся крови. Где-то совсем рядом послышался тонкий, надрывный плач, чужой этому месту и потому особенно пугающий. Лавейн обернулся и увидел худого мальчика в разорванной одежде, с лицом, перепачканным сажей, смешавшейся со слезами. Тот смотрел на него снизу вверх широко раскрытыми глазами и дрожал всем телом. - Они… они сожгли нашу деревню, - всхлипнул ребёнок. – Маму, папу, мою сестренку… всех убили… Слова ещё не успели раствориться в воздухе, как поле брани наполнилась телами. Повсюду лежали люди - обугленные, изломанные, застывшие в последнем движении. В нос ударил запах гари и пепелища, такой реальный, что у Лавейна сжалось горло. Мальчик поднял дрожащую руку и указал вдаль. Там, по краю поля, удалялся отряд воинов. Их шаг был ровным и выверенным, не терпящим колебаний. Впереди шёл генерал: высокая, прямая фигура, гордая осанка, холодная уверенность в каждом движении. Лавейн узнал его сразу: он смотрел на самого себя. - Кто вернет мою семью? – жалобная мольба вырвала небожителя из оцепенения. Сердце Лавейна сжалось, и вместе с горечью что-то треснуло внутри: защита духовного ядра дрогнула, словно не выдержав тяжести увиденного. Он сделал шаг к мальчику, опускаясь перед ним на колено, стараясь смягчить голос. Неужели это могло хоть что-то исправить? - Как тебя зовут? - Ли Вей, - ответил тот, всхлипнув. Сердце Лавейна забилось сильнее. Имя ударило, как клинок, поднимая со дна памяти обрывки чужого детства, холодные стены военного приюта, утренние построения и ощущение, что прошлого будто бы не существовало. Неужели… неужели это имя было его собственным, до того как судьба отобрала его? Мальчик вдруг перестал плакать. Он выпрямился, слишком серьёзный для своего возраста, и посмотрел на генерала взглядом, в котором не было слёз, только решимость. - Я вырасту и всех накажу, - произнёс он тихо. - Я убью всех своих обидчиков. «Нет. Нет. Нет…» - отчаянно закричало сознание Лавейна. Он подался вперед и крепко обнял мальчика, прижимая к себе, словно пытаясь заслонить от всего мира: от огня, от клинков, от будущего, которое уже однажды свершилось. Маленькое тело было лёгким и хрупким, но в этих объятиях Лавейн чувствовал тяжесть собственной вины. - Не надо… - вырвалось у него хрипло. - Ты не обязан становиться таким. Ты не должен нести это… Туман вокруг снова начал сгущаться, слова оставались без ответа. Но Лавейн не отпускал мальчика, даже когда его пальцы проходили сквозь пустоту, а образ ребёнка начинал растворяться, оставляя после себя лишь эхо плача  и это его чужое имя. Не успел Лавейн отойти от пережитого потрясения, как неожиданный шум, такой знакомый, вырвал его из оцепенения. Теперь он снова оказался на поле боя, но ревущем, залитом криками и звоном стали. Ряды войска колебались, страх густо висел в воздухе, подчиняя волю солдат. Лавейн увидел себя: в изрубленных доспехах, с поднятым клинком. Вот сомнение уже почти победило его воинов, и генерал, не раздумывая, бросился вперёд. Его голос перекрывал грохот боя, и бойцы, колеблясь лишь мгновение, ринулись следом. Затем - удар. Лавейн наблюдал, как его собственное тело дёрнулось, как кровь мгновенно окрасила доспехи, как фигура молодого генерала пошатнулась и рухнула на землю. Никаких криков, только ещё одно тело среди многих. Шум битвы отдалялся. Крики становились глухими. Когда жар боя утих, он увидел, как над павшим склонилась фигура. Лицо было размыто, скрыто дымкой, но движения уверенные, почти бережные. Чужие руки легли на грудь генерала, и тёплая, чуждая миру смертных сила потекла в изломанное тело. Раны стягивались, кровь останавливалась, сердце, уже почти замолкшее, вновь сделало удар… потом ещё один. Лавейн отшатнулся, покачал головой, закрыл глаза, будто так мог спрятаться от увиденного. Он помнил тот бой: удар, страшная боль, падение во тьму, но вот он открывает глаза, и синь неба льется ему в зрачки. Неужели Лавейн должен был остаться лежать на этом поле, стать частью той битвы, её последней строкой. Но ход судьбы был изменён, и с этого момента всё, что последовало дальше, не должно было случиться. Да, он должен был погибнуть там, на том поле. Это была точка. Конец, который поставила сама судьба. Но кто-то вмешался - потянул за нить, которая не предназначалась для рук смертных, и изменил её ход. Это было ошибкой, искажением, ложью - чем угодно, но не правдой. Это только видение, иллюзия. Но весь его протест бури разбивался о тихий и прочный, как гранит, внутренний голос: его жизнь ему не принадлежит, он ошибка. И вдруг туман вновь начал сгущаться, холодный и липкий, он обвивал его плечи. Лавейн шагнул, но шаги были бесшумны, а мир менялся вокруг него. Камни, копья и знамёна расплывались, как краска в воде, превращаясь в тени. Когда туман окончательно рассеялся, он увидел колодец. Тот самый колодец, где когда-то встретилась Мира. Вокруг было тихо, пахло сырой землёй и свежестью воды, и странное чувство обиды смешалось с долгим, болезненным предчувствием. Да, рядом с колодцем стояла Мира. Лавейн сделал шаг, потом ещё один, не веря собственным глазам. Она была так юна и так прекрасна. На губах девушки светилась нежная улыбка, не знавшая ни утрат, ни ожидания, растянувшегося на годы. - Мира… - позвал он. Девушка обернулась, и её взгляд скользнул по нему равнодушно, не зацепившись ни за черты лица, ни за голос. Мира не узнала его. - Что ты здесь делаешь? – спросил растерянно Лавейн, с трудом подбирая слова. - Я жду своего возлюбленного, - ответила она легко, словно это было самым естественным в мире. - Он смелый и храбрый воин, несомненно, самый лучший человек. Скоро мы поженимся, - задумчиво произнесла девушка. Она говорила, и с каждым её словом внутри Лавейна что-то осыпалось. Мира рассказывала о своих мечтах: о большом доме, полном смеха, о детях, о любви, которая будет расти с каждым прожитым днём. О простой человеческой радости, которую им подарит судьба. Лавейн слушал молча. Каждое её слово давило на грудь, лишая дыхания. Он чувствовал не только вину, но и невыносимую боль от осознания собственной ошибки. Он предал её дважды. Во-первых, если бы он погиб на поле боя, Мира никогда бы не узнал его, она прожила бы жизнь, полную счастья. Она могла бы найти радость, встретить другого, любимого и верного. Она могла бы построить тот дом, о котором мечтала, быть матерью, смеяться и радоваться каждому дню. Но он выжил. Он вмешался. И этим разрушил её будущее, её шанс на счастье. Во-вторых, он сам не смог дать ей ту жизнь, о которой она мечтала. Он стал богом, отдалился, оставил её одну. - Прости… - прошептал он, сжимая кулаки до крови, - прости меня, Мира… я украл у тебя жизнь… и я не могу дать тебе ничего… Слёзы смешались с потом, с пылью и с остатками крови видений. Его ядро дрожало, трещало, защита ослабевала с каждой секундой. Боль была не физической, но она пронзила все его существо, наполнило отчаянием. Да с чего он, не знающий ничего, кроме войны и смерти, вообще решил, что достоин счастья и покоя? Он упал лицом в ладони и зарыдал, сотрясаясь всем телом, от осознания: нет способа исправить это. Нет силы, способной вернуть жизнь, которую он отнял. Всё, что ему оставалось - смотреть на последствия своих решений и нести эту вину, пока она не растопит его до основания. За несколько мгновений до того, как чувство вины чуть не пробило духовное ядро генерала, поцелуй сорвал с его губ печать проклятья, развеяв туман.