Клинок судьбы

Так потянулись дни под цветущей яблоней. Селенье Цин действительно являло собой обетованное место: тихое, укрытое от мира облачными горами, где время текло медленно, как мёд. Лавейн, к удивлению местных жителей, оказался не только грозным генералом, но и умелым работником. Он брался за любую тяжёлую работу: корчевал пни, чинил покосившиеся загоны, таскал мешки с рисом и зерном, которые двое здоровых мужчин едва поднимали. Делал он это молча, без лишних слов, и только лёгкая улыбка трогала его губы, когда кто-нибудь из крестьян робко благодарил небесного гостя. Особенно нравилось Лавейну работать в поле на закате. Солнце золотило каштановые волосы, ветер остужал разгорячённую кожу, и на короткие мгновения он позволял себе забыть, кто он и зачем сюда пришёл. На Цюань привязался к нему, как тень. Он ходил за Лавейном повсюду: помогал таскать воду, подавал инструменты, молча сидел рядом, когда тот отдыхал. Крестьяне сперва косились на юношу с медовыми глазами, но быстро привыкли, слишком уж безобидными казались его тонкая гибкая  фигура и наивная широкая улыбка. А ещё На Цюань полюбил собирать цветы. Каждое утро, едва солнце касалось верхушек гор, он уходил на луга и возвращался с охапками белых и жёлтых соцветий. Женщины в селенье показали ему, какие цветы годятся для варенья, и он запоминал с той серьёзной дотошностью, с какой обычно запоминают заклинания. Вечерами они втроём - Лавейн, На Цюань и Цан Шэн (если удавалось его отловить) сидели под яблоней во дворе храма. На Цюань перебирал цветы, раскладывая их по сортам. Лавейн чинил сбрую или просто смотрел в небо. Иногда они молчали. Иногда перебрасывались короткими фразами. - Ты сегодня опять натаскал воды на всю деревню, - замечал На Цюань, косясь на генерала. - А ты опять принёс цветов на три банки варенья, - отвечал Лавейн, и в голосе его звучало что-то очень похожее на нежность. Цан Шэн… Цан Шэн был везде. Он просыпался раньше всех и первым делом бежал в поля измерять, записывать, систематизировать. У него появился очередной сверток, куда он заносил всё: фазы луны, влияющие на всходы; график полива разных культур; статистику надоя молока у местных коз. Крестьяне сперва пугались, когда этот странный юноша в идеально чистом ханьфу появлялся у них с кистью и бумагой, но потом привыкли и даже начали обращаться к нему за советами. Цан Шэн цвёл от счастья. Он составлял подробные отчёты о том, как улучшить урожайность, и раздавал их всем желающим, даже если его об этом не просили. А вскоре у него появился помощник. Ши Ин, заметив необычное усердие небожителя, сперва просто наблюдал со стороны. Но любопытство взяло верх: однажды утром он молча пристроился следом и простоял всё время за спиной Цан Шэна, пока тот вычерчивал очередной график. - Хочешь попробовать? - спросил Цан Шэн, заметив его интерес. Ши Ин кивнул. С тех пор они ходили в поля вдвоём. Ши Ин носил тушь и бумагу, подавал кисти, а потом и сам начал записывать, сначала коряво, но с каждой поправкой всё увереннее. Цан Шэн был на седьмом небе: наконец-то нашёлся тот, кто не просто терпит его лекции, а интересуется! Особую гордость Цан Шэна составляла карта селенья, которую он вычертил с точностью до последнего кустика. Он показывал её Лавейну каждый вечер, внося правки красной тушью. - Здесь я вчера ошибся на два чи, - объяснял он, - но сегодня перемерил. Теперь идеально. Ши Ин, стоявший рядом, заглядывал в карту и кивал так же серьёзно, как сам Цан Шэн. Лавейн кивал в ответ, даже не глядя на карту. Ему было достаточно того, что Цан Шэн занят, а главное – занят не им. В этот вечер Цан Шэн с Ши Ином ушли в храм раньше обычного. Мо Юань хлопотал по хозяйству. И Лавейн вдруг осознал, что они с На Цюанем остались вдвоём. Юный демон сидел под яблоней, и ловил падающие лепестки, ловил с той лёгкой  грацией, которая была ему так свойственна. Лепестки касались его ладоней и тут же срывались дальше, гонимые лёгким ветерком, а На Цюань провожал их взглядом и чуть заметно улыбался. Словно это занятие - просто сидеть и смотреть, как падают цветы, - доставляло ему чистую, бездумную радость. Лавейн уже привык к этому его свойству: На Цюань умел растворяться в моменте, быть здесь и сейчас, не думая ни о прошлом, ни о будущем. В нём не было ни капли той суетливой дотошности, которой отличался Цан Шэн. - Поможешь? - Лавейн кивнул на груду ивовых прутьев. - Хочу корзину починить, прутья надо подрезать, одной длины. Солнце клонилось к закату, тени от яблони становились длиннее, и в воздухе плыл терпкий запах нагретой за день листвы. На Цюань отвлекся от лепестков и молча подвинулся ближе. Они работали рядом: Лавейн отбирал длинные ровные прутья, На Цюань аккуратно подрезал их до нужной длины, ловко, точно, почти не глядя. Пальцы его двигались быстро, но мягко, словно он не резал, а гладил дерево. Лавейн то и дело ловил себя на том, что смотрит не на прутья, а на эти руки. - Ты где научился так ловко обращаться с ножом? - спросил он, протягивая очередной прут. На Цюань пожал плечами. - Нигде. Просто чувствую, как надо. Лавейн хмыкнул: «Чувствую». «Чувствую!» - вертелось в голове генерала, он помотал головой. Да что у этого демона на душе? О чём он думает, когда замолкает вот так, глядя на падающие лепестки? Что заставляет его ночами смотреть в небо с той тихой звериной тоской, которую Лавейн замечал уже не раз? Лавейн был так далек от всех этих тонкостей, он, выросший на поле боя, даже не знал куда приложить это слово, и поэтому сейчас катал его во рту, пробуя на вкус: - Чувствую, - совершенно неосознанно произнес он. На Цюань поднял голову, вопросительно глядя на генерала. - «Чувствую», - пояснил Лавейн. - Словно это всё объясняет. - А разве нет? - На Цюань склонил голову набок и улыбнулся, и в этом жесте было что-то такое знакомое, что у Лавейна кольнуло под сердцем. - Я правда не знаю, как ещё сказать. Лавейн смотрел на него и вдруг понял: этот демон - открытая книга, написанная на языке, которого он пока не знает. Но хочет выучить. Он покосился на На Цюаня, на его медовые глаза, сейчас почти золотые в закатном свете, на тонкие пальцы, ловко управляющиеся с ножом, на невозмутимое спокойное лицо. - На Цюань, - негромко позвал он. Лавейн помедлил, подбирая слова. - Ты… - начал он и вдруг понял, что не знает, как спросить о таком прямо. - Ты любил кого-нибудь? На Цюань замер на мгновенье, затем лукаво улыбнулся, улыбка вышла натянутой, словно он примерял чужую маску и никак не мог её приладить. - Генерал Лавейн хочет поговорить о любви? – голос его звучал легко, почти игриво, но пальцы, только что так ловко управлявшиеся с прутьями, слегка дрожали.  - Нет, забудь, - буркнул Лавейн. – Займись делом. - Любил, - тихо, без капли наигранного лукавства произнес На Цюань, опустив взгляд. Его желтые глаза скрылись за ресницами, и в сумеречном свете лицо его показалось Лавейну вдруг очень юным и очень беззащитным. - И какая она? Эта.. – мысль генерала путалась, слова ускользали,  и он готов был сдаться. - Моя любовь? – помог ему На Цюань. – Как и Ваша - стоит того, чтоб идти за ней до пределов и за них. Повисло молчание. Солнце уже коснулось края гор, заливая небо багрянцем и золотом. Тени от яблони вытягиваясь, поползли к храму, а лепестки всё падали и падали, белые и розовые, ложились на траву, на брошенные прутья, на плечи тех, кто сидел под деревом и не решался взглянуть друг на друга. Лавейн смотрел на закат и думал о том, что некоторые вещи не становятся проще, даже когда ты прожил сотню лет.