Клинок судьбы

С утра дул с моря ветер, трепал косы Линь Вей, с такой любовью заплетённые её няней. Солёная свежесть, доносившаяся с побережья, щекотала лицо, путалась в лентах на рукавах и будто подгоняла её вперёд. От раннего подъёма, морского воздуха и того сладкого волнения, что не отпускало её с самой зари, у наследницы одного из важнейших родов провинции Баосянь разыгрался аппетит. Но домой возвращаться она не собиралась — слишком уж много дел было у невесты накануне свадьбы. Едва солнце поднялось над крышами, Линь Вей уже бродила по городскому рынку. Утренний торг только набирал силу: торговцы раскладывали на прилавках ткани, связки сушёных трав, блестящие гребни, шёлковые шнуры и коробочки с румянами; в воздухе смешивались запахи свежей выпечки, сырой древесины, цветов и моря. Она то и дело останавливалась то у одной лавки, то у другой, перебирала пальцами ленты: алые, персиковые, золотистые, цвета молодой листвы, — и, приложив одну к рукаву, другую к косе, с улыбкой гляделась в начищенное медное зеркало, которое услужливо держала перед ней торговка. — Эта слишком яркая, барышня, — приговаривала пожилая женщина с добрым, хитроватым лицом. — А вот эта, смотрите, мягче. Для девушки вашего возраста — самое то. Линь Вей смеялась, качала головой и всё равно брала обе. Сегодня ей нравилось решительно всё: и звон монет в рукаве, и шелест свёртков, и то, как ветер шевелил развешанные над лавками полосы ткани, превращая рынок в целое море цвета. У цветочницы она долго выбирала бутоны: белые, розовые, нежно-жёлтые, — подносила их к лицу, вдыхала аромат и не могла решить, какие будут уместнее завтра в её волосах. В конце концов она купила больше, чем собиралась, и теперь служанка, приставленная к ней в сопровождение, шла позади с занятыми руками и всё чаще бросала на госпожу выразительные взгляды, но Линь Вей делала вид, что не замечает. Она часто и слишком легко улыбалась, сама того не замечая. Улыбалась детям, бежавшим между рядов, старому мастеру, что вырезал из дерева шпильки, улыбалась даже строгой торговке пряностями, когда та недовольно велела не заслонять проход. Мир в это утро казался ей особенно светлым, словно и небо, и море, и весь Баосянь знали: завтра в её жизни начнётся новое счастье. Однако вскоре праздничное волнение уступило место совсем земному чувству — голоду. Линь Вей вдруг поняла, что с самого рассвета ничего не ела, и теперь от запахов, витавших между рядами, у неё едва не кружилась голова. Она замедлила шаг, огляделась и, чуть приподняв подол, свернула туда, где толпилось больше людей и откуда тянуло особенно соблазнительно жаром, дымком и сладковатым ореховым ароматом. — Каштаны, — тихо проговорила она, уже угадав запах, и в голосе её прозвучала почти детская радость. Лавка с жареными каштанами стояла под старым навесом у самого поворота к рыбным рядам. Медный котёл потрескивал на углях, продавец ловко встряхивал его, и каштаны с глухим шорохом перекатывались внутри, лопаясь на жару. От них поднимался густой тёплый дух, уютный и сладкий. Линь Вей подошла ближе, невольно сглотнула и, дожидаясь своей очереди, спрятала улыбку в рукав. Ей вдруг подумалось, что это утро, с ветром в волосах, цветами в корзине, шелестящими лентами и бумажным кульком горячих каштанов в руках, она, наверное, запомнит на всю жизнь. Потому что завтра её ждал день, который должен был изменить всё. Завтра Линь Вей предстояло стать супругой наследника соседней провинции. Этот союз устроил её отец — главный вельможа Баосяня, правая рука губернатора Ху Цзюня. Брак должен был не только возвысить честь дома, но и ещё крепче связать два могущественных рода, укрепив политические узы между провинциями. Для старших это был разумный и дальновидный шаг; для самой Линь Вей — начало новой, прекрасной жизни, о которой она мечтала с тех пор, как впервые услышала девичьи песни о свадьбах, красных покрывалах и любви, ниспосланной небесами. Выросшая в любви, заботе и почтении, она не знала ни жестокости мира, ни предательства людских сердец. Ей казалось совершенно естественным, что её брак уже благословлён богами и может принести лишь счастье, согласие и благополучие. Разве могло быть иначе у дочери рода, которому сама судьба благоволила испокон веков? В их семье из поколения в поколение передавали древнее предание. Говорили, что много столетий назад один из предков их дома оказал услугу богине плодородия и любви. В награду та вручила ему пару колец — не простых украшений, а небесный дар. С тех пор кольца переходили от родителей к детям, от невест к их дочерям, и всякий раз, когда жених и невеста надевали их друг другу на пальцы, небеса скрепляли союз незримой печатью. Считалось, что сердца таких супругов будут связаны навеки, а любовь их не увянет ни через годы, ни через беды, ни даже перед лицом самой смерти. И Линь Вей верила в это предание всем сердцем. Взволнованная собственными мыслями, Линь Вей только собралась наконец насладиться горячими каштанами, как сквозь рыночный гомон прорезался знакомый крик: — Лавейн! На Цюань! Мо Юань! Она невольно обернулась. По улице, расталкивая прохожих и не замечая ни косых взглядов, ни смешков, брёл тот самый безумный старик, которого в городе знали уже, кажется, все. Волосы его свалялись в седые клочья, одежда висела лохмотьями, а глаза лихорадочно блестели, будто он видел то, чего не видел больше никто. Он всматривался в лица людей с такой отчаянной надеждой, словно и вправду искал среди них кого-то очень дорогого. — Опять этот сумасшедший ходит по улицам и выкрикивает эти странные имена, — недовольно пробормотала служанка, плотнее прижимая к себе свёртки. — И чего только стража его не прогонит. Но Линь Вей, с самого утра переполненная светом, предчувствием счастья и желанием обнять весь мир, лишь мягко улыбнулась. Ей стало жаль старика — такого жалкого, потерянного, одинокого посреди шумного и равнодушного рынка. Словно лёгкая птица, она выскользнула из-под навеса и поспешила к нему, не обращая внимания на испуганное шиканье служанки. — Дяденька, — ласково позвала она и протянула ему кулёк с каштанами, — угощайтесь. Вы, должно быть, проголодались. Скажите, вы кого-то потеряли? Старик дёрнулся, будто только теперь заметил её. Сначала взгляд его метнулся к каштанам, но почти сразу впился в лицо Линь Вей — жадно, пристально, с какой-то пугающей, почти болезненной надеждой. Несколько долгих мгновений он просто смотрел, и от этого взгляда ей вдруг стало не по себе. — Я ищу своих друзей, — хрипло сказал он. Линь Вей моргнула, всё ещё держа перед ним каштаны. — Этот мир нереален, — продолжал старик уже громче, и прохожие начали оборачиваться. — Мы все заперты в иллюзии и не можем выбраться отсюда. Девочка… — он подался к ней так резко, что служанка испуганно ахнула. — Девочка, нужно найти Лавейна. Нужно убить короля иллюзий! Последние слова он почти выкрикнул. По спине Линь Вей пробежал холодок, такой внезапный и чуждый этому ясному утру, что улыбка сама собой дрогнула на её губах. Ветер с моря налетел сильнее прежнего, качнул вывески, взметнул край её рукава и разнёс по улице запах соли, дыма и жареных каштанов. Кто-то из торговцев нервно рассмеялся. — Совсем из ума выжил, — буркнул мужчина у соседней лавки. — Каждый день одно и то же. — Уведите барышню, — кто-то сердито бросил служанке, уже подступая ближе. — Нечего ей слушать этот бред. Но старик не сводил глаз с Линь Вей. И чем дольше он смотрел, тем меньше в нём было безумия и тем больше ужасающей, непоколебимой уверенности. — Ты должна запомнить, — проговорил он тише, но так, что эти слова будто легли прямо ей на сердце. — Если встретишь Лавейна… скажи ему, что времени почти не осталось. Но я почти разобрался с печатями возвращения. Я всех спасу. Я должен. Линь Вей невольно стиснула кулёк с каштанами. Тёплая бумага хрустнула в пальцах. Ей следовало бы отступить, рассмеяться, позволить служанке увести себя прочь, как делали все разумные люди при встрече с юродивыми. И всё же почему-то она стояла неподвижно. Слово Лавейн странно отозвалось в её груди. Будто она слышала его прежде. Или должна была услышать. Вернувшись домой, Линь Вей почти позабыла и о старике, и о его нелепых тревожных словах. Они рассеялись, как морской туман под солнцем, стоило ей переступить порог родного дома, где всё уже дышало завтрашним торжеством. Во дворе сновали слуги, под навесами сушились ткани, в покоях шептались служанки, а в воздухе стоял тонкий запах благовоний, цветов и тёплой воды, приготовленной для ритуальных омовений. С этого часа её день уже не принадлежал ей одной. Нянюшка всплескивала руками, служанки суетились вокруг неё стайкой, то расправляя складки одежд, то перебирая украшения, то проверяя, всё ли готово к завтрашнему обряду. Линь Вей усадили перед зеркалом, сняли с неё дорожную накидку, осторожно расплели волосы, в которые всё ещё вплёлся солёный морской ветер. Потом её повели в купальню, где в широкую каменную чашу уже были брошены лепестки цветов и душистые травы. Вода пахла жасмином, полынью и ещё чем-то сладким, от чего кружилась голова и хотелось не сидеть чинно, как подобает невесте, а болтать ногами и смеяться. После омовения начались бесконечные приготовления: втирали в кожу ароматное масло, сушили волосы тёплыми полотнами, примеряли украшения, меняли шпильки, спорили о том, какие ленты лучше подойдут к свадебному наряду. Линь Вей то послушно поворачивала голову, то вдруг тянулась рассмотреть себя в зеркале с другой стороны, то задавала слишком много вопросов, то сама начинала советовать так уверенно, словно не служанки собирали её к свадьбе, а она их. Старшая нянюшка то и дело одёргивала её: — Барышня, сидите смирно. — Барышня, не вертитесь. — Барышня, не трогайте руками волосы. А Линь Вей только улыбалась и обещала быть тише воды ниже травы — ровно до следующего мгновения. Когда пришло время наставлений, стало ещё хуже. Ей полагалось опустить глаза, внимать с должной кротостью и время от времени утирать слёзы, как и подобает благовоспитанной девушке, покидающей отчий дом. Но стоило одной из почтенных тётушек заговорить слишком торжественным голосом о долге жены, скромности, чести рода и о том, как печально расставание с родительским кровом, как Линь Вей начинала хихикать в рукав. Сперва тихонько, потом сильнее, пока нянюшка не бросала на неё такой взгляд, будто готова была умереть от стыда прямо на месте. Даже когда её усадили перед семейным алтарём и велели подумать о том, что завтра она уже переступит порог чужого дома, Линь Вей сумела испортить всю подобающую случаю скорбную торжественность. Она честно пыталась принять печальный вид, как учила няня, даже губы поджала и глаза опустила, но стоило ей представить, как суровые старшие ждут от неё слёз, как в груди снова начинал щекотаться смех. Она прятала улыбку в широком рукаве, кусала губы, отворачивалась, однако плечи всё равно дрожали. — Да что же это за невеста такая, — сокрушалась няня, поправляя на ней ворот. — Другие девушки накануне свадьбы плачут, а эта сияет, словно на праздник весны собралась. И в этом была вся Линь Вей. Живая, быстрая, полная света, она не умела изображать томную печаль там, где сердце её пело. Мир ещё ни разу не ударил её по-настоящему, судьба не научила её осторожности, и потому завтрашний день виделся ей не прощанием, а началом прекрасной сказки. Она верила в счастье так же легко, как дышала, и даже свадебные наставления, слёзы, чинные обряды и тяжесть драгоценностей не могли приглушить в ней этой искренней, почти детской радости. К вечеру весь дом уже знал: заставить Линь Вей вести себя как подобает печальной невесте было так же трудно, как велеть весенней птице не петь. К тому времени мать Линь Вей, тётушки и младшие сёстры уже покинули Баосянь и отправились в поместье жениха, чтобы встретить невесту по всем правилам и проследить, чтобы в чужом доме её приняли с надлежащей честью. Отец должен был сопровождать дочь сам, однако в последний момент его задержал губернатор Ху Цзюнь. Перед отъездом он обещал Линь Вей, что непременно прибудет к самому циньину и не позволит свадебному обряду начаться без его благословения. Путь в провинцию Цинси лежал через горный лес, древний, тёмный, полный шорохов и преданий. Именно там располагались владения Алой стаи, наёмных разбойников, чьё имя в соседних землях произносили вполголоса. Во главе их стоял Алый князь — человек столь же знаменитый, сколь и загадочный. Никто не знал его настоящего имени, и, быть может, потому слухи о нём лишь множились. Одни говорили, что он жесток, как лесной пожар; другие — что благороден, как герой старинных песен; третьи и вовсе клялись, будто Алый князь так прекрасен, что женщины теряют покой, едва услышав упоминание о нем. Девушки из Баосяня нередко выбирались к окраинам горного леса, будто бы за травами, ягодами или родниковой водой, а на деле втайне надеялись хоть мельком увидеть прославленного юношу. О его смелости, отваге и вольном нраве складывали песни, и каждая такая песня делала его образ ещё ярче, ещё прекраснее, ещё дальше от простой человеческой меры. В воображении одних он представал беспощадным князем теней, в воображении других — благородным разбойником, карающим лишь злых и несправедливых. Впрочем, для Баосяня Алая стая была не бедствием, а щитом. Между провинцией и Алым князем давно существовал договор, и его люди скорее охраняли эти земли, чем разоряли их. Они держали в порядке торговые пути, следили, чтобы в горных лесах не бесчинствовали чужие банды, и быстро расправлялись с теми, кто пытался нажиться на страхе купцов. Потому-то соседние провинции и не решались без должного почтения соваться в земли Ху Цзюня: за внешним спокойствием Баосяня стояла сила, не подчинённая ни чиновничьим печатям, ни дворцовым указам. Линь Вей, разумеется, тоже слышала об Алом князе. Какая девушка её возраста не слышала бы? Но все эти песни и пересуды казались ей чем-то далёким, почти сказочным — вроде историй о небожителях, лисах-оборотнях и чудесах, что случаются только с героями старинных преданий. Завтрашняя свадьба занимала её куда сильнее, чем таинственный князь разбойников, скрывающийся среди сосен и скал. Да и чего ей было бояться? Разбойники Алой стаи не посмели бы причинить ей вреда. Она была дочерью Линь Цзе — человека, чьё имя в Баосяне произносили с почтением, а за его пределами с осторожностью. Даже те, кто жил по собственным законам и не склонял головы ни перед чиновничьей печатью, ни перед воинским жезлом, знали цену союзам и помнили, кому обязаны процветанию этих земель. Если уж кому и было позволено ехать через горный лес без страха, так это наследнице рода Линь. Эта мысль сама по себе успокаивала и даже забавляла Линь Вей. В детстве ей нравилось воображать, как стоит ей назвать имя отца, и перед ней тут же расступаются не только люди, но и сами горы, туман и лесная нечисть. Теперь, став старше, она, конечно, понимала, что мир устроен сложнее, но всё равно где-то в глубине души жила та же детская уверенность: с ней ничего дурного не случится. Слишком уж крепко была соткана вокруг неё жизнь из любви, заботы, благословений и старинных обетов. Потому рассказы об Алом князе волновали её скорее как волшебная сказка, чем как угроза. Она могла слушать песни о нём, улыбаться шёпоту служанок, спорить с младшими сёстрами о том, правда ли он так красив, как говорят, и в то же время ни на миг не допускать мысли, что этот таинственный владыка лесов может однажды пересечь её путь всерьёз. Завтра её ждала свадьба. Завтра на её пальце сомкнётся родовое кольцо. Завтра небеса, как ей верилось, свяжут её судьбу с судьбой мужа. На фоне этого все лесные легенды бледнели и казались лишь красивым шумом мира, таким же далёким, как песни рыбаков на берегу или сказки нянюшки о духах, что прячутся в сосновых кронах. И всё же, когда к вечеру ветер за окнами усилился и в его протяжном вое почудилось что-то почти человеческое, Линь Вей сама не поняла, отчего вдруг вспомнила и безумного старика с его странными именами, и Алого князя, скрытого в горном лесу, через который ей предстояло ехать. Она тотчас отогнала эту мысль. Накануне счастья не следовало думать о глупостях.