Клинок судьбы

Наутро дом Линь Вей проснулся ещё до рассвета. Во дворе горели фонари, слуги сновали туда-сюда, поправляли поклажу, проверяли узлы на сундуках, переговаривались вполголоса, будто боялись спугнуть удачу. Саму невесту подняли затемно, одели в дорожное платье, легче и скромнее свадебного, но всё равно богато отделанное, закололи волосы, набросили на плечи тонкий плащ от утренней прохлады. Сонная, взволнованная, слишком счастливая, чтобы всерьёз чувствовать усталость, Линь Вей позволяла вести себя из комнаты во двор, почти не касаясь земли. Всё вокруг казалось ей лёгким, праздничным, полным добрых знаков. Даже воздух был особенным — чистым, прохладным, с запахом влажной земли, хвои и далёкого моря. Когда паланкин подали к воротам, она невольно улыбнулась. Он был обтянут плотным шёлком, защищавшим от пыли и ветра, украшен кистями и вышивкой, а на деревянных боках золотом поблёскивали знаки её рода. Слуги и носильщики выглядели оживлёнными, кто-то шутил, кто-то поправлял перевязь, кто-то уже тихонько затягивал дорожную песню. Линь Вей ступила внутрь, подобрала полы одежды и устроилась на мягких подушках. За занавесью мелькнуло лицо няни, красное от слёз и волнения. — Госпожа, сидите смирно, не высовывайтесь в дорогу, — в который раз наказала она. — Хорошо, хорошо, — сдерживая смех, отозвалась Линь Вей. — Будто я дитя малое. Паланкин качнулся, поднялся на плечи носильщиков, и процессия наконец двинулась в путь. Сначала дорога была лёгкой. За тонкой тканью паланкина слышался звонкий, живой мир: шаги слуг, скрип колёс повозки с приданым, голоса, смех, обрывки песен. Мужчины пели что-то весёлое, старинное, с припевом о невесте, что покидает родной дом и входит в новую жизнь под милостью небес. Кто-то сбивался, кто-то тут же начинал смеяться, и другие подхватывали песню снова. Линь Вей сидела, прижав ладони к коленям, и, сама того не замечая, улыбалась каждому слову. Иногда она осторожно приподнимала край занавеси, чтобы взглянуть наружу. Мимо тянулись поля, редкие деревья, просыпающиеся деревушки, потом дорога стала уже, а вскоре начались предгорья. Воздух посвежел, запахло сосной, сырой корой и тенью. Горный лес встретил их гулкой прохладой. Песни поначалу не смолкли. Слуги ещё пытались шутить, кто-то даже затянул новую, нарочито бодрую мелодию, будто хотел разогнать подступившую тишину. Но лес был слишком стар, слишком густ, и человеческие голоса в нём быстро теряли уверенность. Всё чаще между строками песни проступало молчание. Линь Вей заметила это не сразу. Она задумалась о том, как встретит её дом жениха, успеет ли отец к церемонии, какие украшения уже приготовлены для завтрашнего дня. Но потом вдруг поняла, что давно не слышит смеха. Песня оборвалась на полуслове. Не затихла постепенно, не закончилась — именно оборвалась, будто кому-то зажали рот ладонью. Паланкин качнулся резче обычного. Снаружи раздался короткий крик. Потом ещё один. Линь Вей выпрямилась, не сразу понимая, что случилось. — Что там? — крикнула она, отдёрнув занавесь. И тут же пожалела. Лес, ещё мгновение назад казавшийся просто тёмным, вдруг ожил. Из-за стволов, из-под нависших ветвей, словно сами из тени, выныривали люди. Быстрые, вооружённые, в тёмной одежде. Один из носильщиков уже валялся на земле, другой, бросив древко паланкина, бежал прочь, не оглядываясь. Кто-то из слуг истошно закричал, кто-то рванул в кусты. Повозка с приданым накренилась, мул истошно закричал. — Разбойники! — пронзительно завизжала одна из служанок. Этого слова хватило, чтобы остатки порядка рассыпались прахом. Люди Линь Вей бежали. Бежали, не думая ни о долге, ни о её положении, ни о гневе Линь Цзе. Страх леса, страх внезапного нападения, страх смерти оказался сильнее всего. В одно мгновение невеста Баосяня осталась одна среди качнувшегося, опрокинутого мира. Паланкин резко дёрнули вбок. Линь Вей едва не ударилась головой о стенку, схватилась за раму, попыталась выбраться, но занавесь уже рванули снаружи. Она успела только вскрикнуть. Чья-то грубая рука вцепилась ей в запястье, другая — в плечо. Её выволокли наружу так легко, будто она и впрямь ничего не весила. Земля ударила в ноги, подол зацепился за корень, она споткнулась, но удержаться ей не дали. — Пустите! Да как вы смеете! — голос её сорвался на испуганный звон. — Я дочь Линь Цзе! Вы… Договорить она не успела. На голову ей грубо натянули мешок. Мир исчез в одно мгновение: только грубая ткань, запах пыли, старой шерсти и чужих рук. Линь Вей забилась, попыталась сорвать его, но запястья уже скрутили за спиной и стянули верёвкой быстро и ловко. — Тише, госпожа, — хохотнул кто-то совсем рядом. — А то дорога длинная. Её толкнули вперёд. Она оступилась, едва не упала, и в следующий миг её уже подхватили, перебросили через что-то твёрдое — лошадиную спину или плечо человека, она даже не поняла. Мир качнулся, тело беспомощно повисло, волосы выбились из причёски, шпилька больно царапнула висок. Везли её и правда как тюк с сеном. Первый ужас был так велик, что Линь Вей почти не могла дышать. В ушах стучала кровь, сердце колотилось где-то в горле. Её дорогая дорожная одежда путалась, мешала, верёвка жгла запястья, мешок не давал ни видеть, ни толком вдохнуть. Она попыталась закричать, но грубая ладонь тут же прижала ткань у её рта. — Не дёргайся, — бросил тот же голос. — Цела будешь. Они углублялись в чащу. Это чувствовалось по воздуху: становилось холоднее, сырее, тише. Где-то совсем рядом трещали ветки под копытами или тяжёлыми шагами, пахло хвоей, мхом и мокрой землёй. Порой над головой пролетал резкий крик птицы, и тогда Линь Вей вздрагивала всем телом. Через какое-то время, когда первое оцепенение немного схлынуло, она начала различать голоса. Разбойников было несколько. Они переговаривались спокойно, без спешки, будто всё шло ровно так, как и должно. — Ну и подарок князю, — с усмешкой сказал один. — Цы Фу расстарался. — Ещё бы, — ответил другой. — Не девку привёл — сокровище. Сам гляди, как повезло. — Князь, может, впервые нас похвалит, — хмыкнул третий. — А то всё лицо воротит. — Ты бы лучше язык попридержал, — буркнули ещё один голос. — Не твоего ума дело, что ему нравится, а что нет. Не думаете, что нам боком выйдет этот подарок. Вы же слышали: это дочь Линь Цзе. Правая рука перегнул палку с подарком. - Не смей так говорить о Цы Фу, он знает, что делает. Линь Вей похолодела. Правая рука. Цы Фу. Имя было ей незнакомо, но одно она поняла сразу: всё это не было случайным нападением. Не жадность, не прихоть лесных головорезов, не разбой на дороге. Её ждали. Её увезли намеренно. И везли к Алому князю. От этой мысли стало по-настоящему страшно. Она замерла, больше не пытаясь вырываться. Лишь крепче стиснула связанные руки и, зажмурившись под мешком, впервые за весь день по-настоящему, до дрожи, пожалела, что отец не поехал рядом. Сколько длился этот путь, Линь Вей не знала. Под мешком время теряло очертания, растягивалось, становилось вязким, как болотная тина. Её то и дело встряхивало на ходу, верёвка впивалась в запястья, а тело ломило от неудобного положения. Иногда кто-то сзади бесцеремонно подхватывал её за талию, не давая свалиться, иногда чья-то ладонь грубо упиралась между лопаток. От каждого такого прикосновения Линь Вей хотелось содрогнуться. Её свадебное дорожное платье сбилось, косы давно растрепались, шпильки, должно быть, растерялись где-то в лесу. Она уже не чувствовала себя дочерью Линь Цзе, невестой знатного рода, будущей госпожой чужого дома. Под мешком, с затёкшими руками и пересохшими губами, она была просто испуганной девушкой, которую везли неведомо куда. В какой-то миг лошадь остановилась. Раздался  короткий, похожий на птичий, свист. Ему ответили издали. Потом снова движение, только медленнее. Воздух изменился: стал гуще, теплее, в нём появился запах дыма, жареного мяса и влажной древесины. Где-то рядом звякнул металл, послышались мужские голоса, чей-то хриплый смех. Линь Вей замерла. Лагерь. Её стащили с седла так резко, что ноги подкосились. Если бы не чужая рука, вцепившаяся в ворот, она бы рухнула на землю. Кто-то нетерпеливо дёрнул мешок вверх, и грубая ткань наконец сползла с лица. От света костров она сперва зажмурилась. Перед глазами всё плыло, но постепенно мир проступил из огненных пятен: широкая поляна среди тёмных сосен, несколько грубо сколоченных навесов, привязанные к деревьям кони, оружие, сложенное у брёвен, и люди — много людей. Одни сидели у костров, другие чистили клинки, третьи просто стояли и смотрели на неё так, будто к ним привезли не человека, а редкую диковину. Над поляной висел гул мужских голосов. Но едва Линь Вей подняла голову, этот гул заметно стих. — Смотрите-ка, и правда красавица, — протянул кто-то с ленивым удивлением. — Цы Фу не солгал. — Тише вы. — Князь уже знает? — Сейчас узнает. Линь Вей попыталась выпрямиться. Ноги дрожали, но она заставила себя расправить плечи. Сердце всё ещё колотилось так сильно, что трудно было дышать, однако привычка держаться с достоинством оказалась сильнее страха. — Вы хоть понимаете, кого похитили? — голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем она ожидала. — Я дочь Линь Цзе. Если со мной что-нибудь случится, Баосянь этого не забудет. Несколько человек переглянулись. Кто-то усмехнулся. Кто-то, напротив, отвёл глаза, будто не хотел лишний раз ввязываться в это дело. Но ни один не выглядел по-настоящему испуганным. Из толпы вышел высокий мужчина с узким лицом и неприятной гладкой улыбкой. Его одежда была лучше, чем у прочих, на поясе висел изогнутый клинок, а взгляд был цепким и холодным, как у болотной змеи. — Значит, не соврали, — сказал он, разглядывая её без стыда. — И вправду дочь Линь Цзе. Линь Вей встретила его взгляд так прямо, как только могла. — Кто вы? Мужчина чуть склонил голову, будто принимал её вопрос за светскую любезность. — Тот, кто оказал тебе честь, привезя в это место живой, — ответил он. — Можешь звать меня Цы Фу. Имя холодно кольнуло память. Правая рука князя. Тот самый. — Зачем я здесь? — спросила она. — Чтобы стать подарком, — почти ласково отозвался он. Линь Вей побледнела. Слова, услышанные в лесу, вдруг обрели страшную, плотную реальность. Это и впрямь был не выкуп, не случайный захват и не попытка запугать её отца. Её привезли сюда, как вещь. Как дар. — Ваш князь принимает женщин, связанных как добыча? — выговорила она, и во взгляде её вспыхнуло то самое упрямство, которым она ещё утром спорила с няней из-за лент. — Или у Алой стаи нет ни чести, ни ума? По поляне прошёлся напряжённый шорох. Кто-то тихо присвистнул. Один из разбойников даже хмыкнул, явно пряча смешок. Лицо Цы Фу не изменилось. Только улыбка стала тоньше. — Дерзкая, — заметил он. — Может, князю это понравится. — А может, — отозвалась Линь Вей, — ему не понравится, что его именем прикрываются трусы. На этот раз тишина упала почти полная. Даже костёр будто треснул громче. Глаза Цы Фу опасно сузились. Он шагнул ближе, и Линь Вей впервые по-настоящему ощутила исходившую от него угрозу — холодную, расчётливую, без тени горячности. Такой человек мог улыбаться и приказывать отрезать язык одним и тем же голосом. — Будь осторожнее, госпожа, — проговорил он негромко. — Здесь не дом твоего отца. И не свадебный двор. Здесь лес. А в лесу у слов бывает цена. Линь Вей сглотнула, но глаз не опустила. — Тогда, может быть, мне лучше сказать всё это вашему князю прямо в лицо. Цы Фу некоторое время смотрел на неё, словно решал, наказать её сейчас или отложить это удовольствие. Затем неожиданно усмехнулся и отступил. — Что ж. Может, и скажешь. Он обернулся к людям у костра. — Развязать ноги. Руки оставить. И смотрите, чтобы никто не тронул её без приказа. Князь не любит, когда портят его вещи, — добавил он уже почти небрежно. У Линь Вей от этих слов вспыхнули щёки — от страха, унижения, ярости. Но ответить она не успела. На краю поляны, там, где тьма между деревьями была особенно густой, послышался стук копыт. Один. Два. Три. Ровный, уверенный, будто тот, кто ехал, не нуждался ни в чьём позволении появиться здесь. Разбойники вокруг Линь Вей заметно переменились. Кто-то выпрямился, кто-то торопливо поднялся с бревна, кто-то опустил глаза. Даже Цы Фу отвернулся от неё и шагнул вперёд. Из темноты медленно выступил вороной конь. А следом — всадник. Линь Вей сперва увидела только силуэт: прямую спину, тёмную одежду, отблеск металла на поясе. Затем костровый свет скользнул выше — по плечам, по линии шеи, по лицу. И почему-то её сердце сбилось с ритма. Он был молод. Гораздо моложе, чем она ожидала, слушая все те песни и пересуды. Не суровый лесной старец, не грубый главарь шайки, а юноша — прекрасный той опасной, почти невозможной красотой, о которой действительно могли слагать песни. Черты его лица были резкими и чистыми, как вырезанными из тёмного нефрита, а взгляд — спокойным, тяжёлым и непроницаемым. Он не спешился сразу. Сначала просто окинул взглядом поляну, людей, Цы Фу… и наконец остановил глаза на ней. Его лицо исказили сразу два чувства — ужас и потрясение. Он резко натянул поводья, так что вороной конь вскинул голову. — Что здесь происходит? — голос его прозвучал хлёстко, почти неверяще. — Как она здесь? На поляне повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают в костре сырые ветки. Цы Фу, до того державшийся уверенно, шагнул вперёд и опустился на одно колено, склонив голову: — Это подарок на твой день рождения, брат. Тебе же нравится эта девушка. От этих слов Линь Вей похолодела. Внутри всё сжалось — не то от страха, не то от внезапного унижения. Она хотела возразить, потребовать объяснений, но взгляд Алого князя уже метнулся к Цы Фу — и в этом взгляде было столько ярости, что слова застряли у неё в горле. — Ты обезумел? — выдохнул он. Цы Фу не поднял головы. — Я лишь хотел порадовать тебя. — Порадовать? — в голосе князя прозвучало короткое, страшное неверие. Он спрыгнул на землю одним движением, быстрым и резким, и шагнул к Цы Фу. — Ты похитил дочь Линь Цзе накануне свадьбы. В землях, где и без того каждый союз держится на тонкой нити. Ты понимаешь, что натворил? Цы Фу молчал. — Из-за этой выходки может разразиться междоусобная вражда между провинциями, — продолжил Алый князь, и с каждым словом его голос становился всё холоднее. — Баосянь обвинит Цинси. Цинси обвинит Баосянь. Губернатор Ху Цзюнь не спустит такого оскорбления. А если станет известно, что это сделали люди Алой стаи, ни мне, ни тебе головы не сносить. Он остановился в шаге от Цы Фу, и теперь над поляной висела уже не просто тишина — напряжение, от которого воздух казался натянутым, как струна. — Ты поставил под удар всех нас, — тихо закончил князь. — Ради чего? Ради своих домыслов? Ради прихоти? Цы Фу наконец поднял голову. На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность. — Я думал… — начал он. — Я видел, как ты смотришь на её портрет. Я решил… — Ты решил за меня? — оборвал Алый князь. Эти слова были произнесены негромко, но по спинам разбойников будто прошёл холодный ветер. Никто не шевельнулся. Никто не рискнул даже поднять глаз. Линь Вей стояла неподвижно, всё ещё со связанными руками, и сердце гулко билось у неё в груди. Этот поворот был так внезапен, так не похож на то, чего она ожидала, что ей казалось — она до сих пор не проснулась от какого-то дурного сна. Алый князь резко обернулся к ней. Его взгляд, только что полный гнева, изменился. Нет, мягче он не стал — в нём всё ещё жило потрясение, но теперь сквозь него проступило другое: торопливая, напряжённая решимость. Он подошёл ближе, и Линь Вей невольно вскинула подбородок, пытаясь не показать страха. — Развяжите её, — приказал он. Никто не двинулся. Тогда князь сам выхватил нож из-за пояса и одним точным движением рассёк верёвку на её запястьях. Он не коснулся её лишний раз, только отступил на полшага, будто давая ей воздух. — Госпожа Линь, — произнёс он быстро и глухо, — вы немедленно вернётесь домой. Линь Вей смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. — Если вы ещё в силах держаться в седле, поедете со мной, — добавил он. И, не дожидаясь ответа, повернулся к коню. Дальнейшее произошло так быстро, что она почти не успела осознать. Алый князь вскочил в седло, потом протянул руку. На миг Линь Вей замерла, глядя на эту руку, сильную, раскрытую, уверенную. Несколько мгновений назад она скорее умерла бы, чем добровольно коснулась разбойника. Теперь выбора у неё не было. Она вложила пальцы в его ладонь. Одним движением он поднял её на коня перед собой. Линь Вей едва успела ухватиться за гриву, как вороной сорвался с места. Сзади кто-то окликнул князя, но тот даже не обернулся. Поляна, костры, разбойники, лицо Цы Фу — всё осталось позади, мгновенно утонув во тьме. Конь нёс их вперёд с бешеной скоростью, ветви хлестали по плечам, холодный воздух бил в лицо, а лес сомкнулся вокруг такой плотной, непроглядной стеной, словно хотел навсегда скрыть их от чужих глаз. Линь Вей прижало к твёрдой груди всадника. Она слышала только тяжёлое дыхание коня, стук копыт и биение собственного сердца. Её руки дрожали, волосы окончательно растрепались, шпильки терялись где-то в ночи, но сейчас это уже не имело значения. Она не знала, куда он везёт её. Не знала, правда ли собирается вернуть её отцу. Не знала даже, можно ли верить человеку, которого весь Баосянь называл князем разбойников.