Клинок судьбы

Конь нёс их через лес так быстро, что деревья по обе стороны тропы сливались в сплошную тёмную стену. Ветер трепал волосы Линь Вей, под копытами хрустели сучья и мелкие камни. Она уже не пыталась спорить или вырываться, сидела неподвижно, чувствуя за спиной тяжёлое, ровное дыхание Алого князя, крепкую руку на поводьях и ту уверенность, с какой он вёл коня сквозь сумрак чащи. Но эта уверенность оборвалась в одно мгновение. Вороной вдруг резко споткнулся на полном скаку. Передняя нога ушла в землю там, где тропа казалась ровной, и конь с надсадным, страшным ржанием рухнул вперёд. Всё произошло так быстро, что Линь Вей не успела даже вскрикнуть. Её швырнуло через шею коня. Мир перевернулся, ударил в лицо сырой землёй, ветками, болью. Она покатилась по тропе, обдирая ладони о жёсткую хвою и камни, сильно ударилась плечом и на миг перестала понимать, где верх, а где низ. Рядом тяжело рухнул Алый князь. А в следующий миг раздался звук, от которого по спине Линь Вей прошёл ледяной холод, — сухой, глухой треск ломающейся кости. Конь бился на земле, хрипел, рвал поводья и безуспешно пытался подняться. Его передняя нога угодила в яму, вырытую прямо посреди лесной тропы и прикрытую сверху тонким слоем веток, хвои и рыхлой земли. Теперь маскировка осыпалась, обнажив тёмную, свежую дыру, аккуратную, неслучайную. Нога была вывернута под неестественным углом. Лошадь сломала её. Алый князь уже поднялся. Его, кажется, тоже крепко приложило о землю: на виске темнела кровь, рукав был разодран, но он будто не замечал этого. Он мимолетным взглядом оценил состояние Линь Вей, убедившись, что девушка цела, обратил все свое внимание к коню. Он быстро опустился рядом, провёл ладонью по пульсирующей шее, успокаивая животное, но вороной дрожал всем телом, а белки его глаз лихорадочно блестели в темноте. Линь Вей медленно села, пытаясь перевести дыхание. Тело ныло, волосы окончательно выбились из причёски, ладони саднило, в ушах шумело после падения. Но громче боли была одна мысль: это не случайность, это ловушка. Алый князь тоже это понял. Он поднял голову, окинул взглядом разрытую землю, свежие срезы тонких корней, ещё влажные комья глины и хвою, которой яму пытались скрыть от глаз. — Кто-то знал, что мы поедем этой тропой, — тихо сказала Линь Вей. Он не ответил, но лицо его потемнело. — Это Цы Фу, — продолжила она, с трудом поднимаясь на ноги. — Кто ещё мог успеть и похитить меня, и устроить это? — Не смейте, — отрезал он слишком резко. Линь Вей вскинула подбородок. — Почему? Потому что Вам больно это слышать? Он медленно выпрямился и обернулся к ней. В темноте леса его лицо казалось ещё жёстче, будто вырезанным из камня и тени. — Я доверяю Цы Фу, — сказал он глухо. — Мы выросли вместе. Ближе него у меня никого нет. Линь Вей несколько мгновений молчала, вглядываясь в него. Потом произнесла уже тише, но твёрже: — Именно поэтому Вы не хотите видеть очевидное. Он ничего не ответил. Тогда она шагнула ближе и указала на яму: — Посмотрите сами. Земля ещё сырая. Корни свежие. Её вырыли недавно, совсем недавно. Тот, кто это сделал, знал не только, куда Вы повезёте меня, но и какой дорогой поедете. Пальцы Алого князя чуть сильнее сжались на гриве вороного. — Кто мог знать это? — спросила Линь Вей, не сводя с него глаз. — Кто знал Вас так хорошо? Он долго молчал. И в этом молчании не было несогласия. Это была тяжёлая, упрямая попытка не назвать вслух то, что уже стало слишком явным. Наконец он коротко сказал: — Довольно. — Потому что я не права? — Довольно, — повторил он. На этот раз Линь Вей замолчала. Она вдруг ясно поняла: дело не в том, что он не верит ей. Напротив — поверил слишком быстро. Просто признать это сейчас значило признать, что человек, которого он считал почти братом, сначала похитил для него невесту чужого дома, а потом, быть может, решил избавиться от него чужими руками, заняв место вожака стаи. Даже для Алого князя это было слишком. Некоторое время он молчал, стоя возле поверженного коня. Вороной тяжело дышал, вздрагивал всем телом и всё пытался приподняться, но стоило ему пошевелиться, как боль тут же скручивала его снова. Линь Вей смотрела на это, кусая губы. Она ожидала, что князь сейчас вытащит нож и одним ударом оборвёт страдания животного. Но он не сделал этого. Вместо этого он поднялся и без лишних слов сошёл с тропы, в темноту между соснами. Линь Вей проводила его настороженным взглядом. Вернулся он быстро — с охапкой каких-то длинных листьев, стеблей и мелких побегов. Опустившись на колени рядом с конём, он растёр травы в ладонях, пока те не пустили горький, резкий сок, добавил к ним какого-то порошка, а потом осторожно приложил кашицу к сломанной ноге, туда, где под кожей уже наливалась страшная опухоль. Конь судорожно всхрапнул, но голос князя тут же прозвучал тихо и ровно: — Тише. Тише, брат. От этого простого слова у Линь Вей что-то дрогнуло в груди. Князь снял с пояса флягу, плеснул немного воды на ладонь, смочил коню морду, потом дал ему отпить. Вороной пил жадно, коротко, срывающимся дыханием. Алый князь всё так же гладил его по шее, по гриве, перебирал пальцами спутанные волосы у основания ушей, будто успокаивал не раненое животное, а близкого друга. — Вы… разбираетесь в травах? — тихо спросила Линь Вей, сама не зная, зачем нарушает молчание. — Немного, — ответил он, не оборачиваясь. — Эти снимут боль. До утра он дотянет. Линь Вей смотрела на его склонённую голову, на уверенные, бережные движения рук и всё сильнее ощущала странное несоответствие между этим человеком и тем образом, что рисовали о нём слухи. — Мы останемся здесь, — наконец сказал он. Она вскинула голову. — Здесь? Князь поднялся с колен, вытер о ладонь травяной сок и оглядел тёмную тропу, уходившую между сосен. — Да. До рассвета. Линь Вей нахмурилась. — После всего, что случилось? Он ответил не сразу, будто уже всё для себя решил. — Если Вы правы и меня действительно предали, то к утру Ваш отец уже будет знать, где Вас искать. А может, узнает ещё раньше. Линь Цзе не из тех, кто медлит, когда дело касается его семьи. От этих слов у неё по спине пробежал холод. — Тогда Вам тем более нельзя оставаться, — быстро сказала она. — Когда люди моего отца найдут нас, Вас убьют. Как похитителя. Как преступника. Князь перевёл взгляд на неё. Лицо его оставалось спокойным, наверно, слишком спокойным для человека, о чьей смерти сейчас говорили почти прямо. — Что ж, — сказал он. Линь Вей уставилась на него в изумлении. — И Вы говорите об этом так просто? Он чуть отвёл взгляд, посмотрел на раненого коня, потом снова на неё. — Я не оставлю вас одних в лесу. Слова прозвучали негромко, без пафоса. Так просто говорят о вещах, которые даже не обсуждаются. Линь Вей растерялась. — Но если Вы уйдёте сейчас, у Вас ещё есть шанс, — сказала она тише. — Вы знаете лес. Сможете скрыться. А со мной… со мной Вас найдут наверняка. — Значит, найдут, — ответил он. — Да Вы… Она осеклась, не находя слов. Перед ней сидел человек, которого весь Баосянь называл князем разбойников, а он говорил о собственной смерти с таким странным, почти упрямым спокойствием, будто решённое уже не могло быть отменено. — Почему? — вырвалось у неё. — Почему Вы вообще это делаете? Князь молчал несколько мгновений. Ночной лес стоял вокруг глухой и настороженный. Где-то высоко скрипели сосны, в листве бродил ветер, а вороной рядом тяжело, рвано втягивал воздух. — Потому что это моя вина, — сказал он наконец. — И потому что я не оставлю Вас одну. Линь Вей хотела возразить, снова сказать, что он должен спасаться, что её отец не станет слушать объяснений, что всё это кончится кровью, — но почему-то не смогла. Было что-то страшное и вместе с тем странно трогательное в том, как твёрдо он произнёс эти слова. Словно для него действительно не существовало иного выбора. Князь тем временем собрал под елью сухие ветки, сложил их у большого камня, прикрытого с одной стороны корнями старой сосны, и высек огонь. Сухая хвоя занялась не сразу, но вскоре между ветками вспыхнуло слабое, живое пламя. Оно осветило корни, тёмную землю, раненого коня и лицо Линь Вей, всё ещё бледное после пережитого. Ночной холод подступал всё ближе. Лес вокруг стоял глухой, настороженный. Иногда где-то вдалеке потрескивала ветка или раздавался крик ночной птицы, и от каждого такого звука Линь Вей невольно напрягалась. Князь заметил это, но ничего не сказал. Он только снял с плеч тёмный плащ и молча протянул ей. — Мне не холодно, — упрямо сказала она. Он чуть повёл бровью. — А мне не нравится, когда люди мёрзнут у моего костра. Это прозвучало почти как упрёк, почти как насмешка, но в голосе его сквозило явное спокойное участие, Линь Вей не стала спорить. Она взяла плащ и накинула на плечи. Ткань пахла лесом, дымом и чем-то ещё — сухими травами, может быть, или ветром. Некоторое время они молчали. Костёр потрескивал. Вороной лежал неподалёку, уже не пытаясь подняться, только иногда тяжело всхрапывал, когда боль возвращалась. Алый князь сидел на корне, подперев локтём колено, и смотрел в огонь с таким выражением, будто видел в нём не пламя, а что-то своё, далёкое и мрачное. Потом он вдруг сунул руку в рукав и достал тонкую дудку из тёмного дерева. Линь Вей удивлённо подняла глаза. — Вы играете? — Иногда, — коротко ответил он. И, не добавив больше ни слова, поднёс дудку к губам. Мелодия полилась тихо, почти неслышно сначала — как дыхание ветра в ночных ветвях, как дальний шёпот прибоя. Потом она стала яснее, глубже. В ней не было ни разбойничьей удали, ни лесной дикости, ни той резкости, которую Линь Вей ждала бы от князя Алой стаи. Напротив — мелодия была тёплой, тонкой, до странности печальной. Словно память о чём-то утраченном. Словно зов, обращённый к тому, кто давно ушёл, но всё ещё живёт в сердце. Линь Вей замерла. Ей вдруг показалось, что она уже слышала эту мелодию. Не здесь. Не сегодня. Не в Баосяне. Но где? Она сама не знала. Звук дудки дрожал в воздухе, сливаясь с треском костра и шёпотом сосен. Линь Вей смотрела на Алого князя, и в свете огня его лицо вдруг перестало быть лицом чужого, опасного человека. В изгибе ресниц, в повороте головы, в тени, ложившейся на щёку, было что-то мучительно знакомое. Что-то близкое. Родное. Будто неведомая рука осторожно тронула в её душе давно забытую струну. Странное чувство нахлынуло так внезапно, что ей стало трудно дышать. Тоска по тому, кого она никогда не теряла — и всё же почему-то очень хотела найти. Она не заметила, как подалась чуть вперёд, не сводя с него глаз. Мелодия оборвалась так же тихо, как и началась. Последняя нота ещё дрожала в ночном воздухе, когда Алый князь опустил дудку на колени. Некоторое время он сидел неподвижно, глядя в огонь. Пламя жило на его лице зыбкими отблесками, и оттого оно казалось то совсем юным, то неожиданно усталым, словно на плечах этого человека лежало куда больше, чем можно было вынести в его годы. Потом он негромко произнёс, всё так же не поднимая глаз: — Простите, что всё так вышло. Ваш особенный день… Он не договорил. И эта недосказанность, эта странная, почти неловкая мягкость в его голосе поразили Линь Вей сильнее любых оправданий. Она вдруг ясно увидела: он и правда смущён. Не притворяется. Не ищет красивых слов. Ему действительно стыдно. Плотнее запахнувшись в его плащ, она помедлила и ответила: — Сейчас у Вас дела обстоят куда хуже, чем у меня. На его губах мелькнула тень короткой, невесёлой улыбки. Линь Вей взглянула на него внимательнее. — Почему Цы Фу сказал, что я Вам нравлюсь? — спросила она прямо. — Мы ведь никогда не виделись. Огонь сухо треснул, рассыпая искры. Где-то в стороне тяжело всхрапнул раненый вороной. Алый князь немного помолчал, словно решая, стоит ли вообще отвечать. Потом тихо сказал: — Цы Фу любит додумывать лишнее. Линь Вей нахмурилась. — Значит, он всё выдумал? Князь едва заметно качнул головой. — Не совсем. Она смотрела на него молча, выжидающе, и под этим взглядом он, кажется, смутился ещё сильнее. — Если Вы меня не видели, — произнёс он наконец, — это ещё не значит, что я не видел Вас. Линь Вей замерла. Несколько мгновений она просто смотрела на него, будто не сразу уловила смысл этих слов. Между ними потрескивал костёр, ветер шевелил верхушки сосен, а тени от огня скользили по его лицу, делая его ещё более замкнутым и напряжённым. Наконец он негромко произнёс: — Я видел Вас в Тихом саду поместья Шэнхуа. Линь Вей моргнула. — В поместье Шэнхуа? Он кивнул. — Я приезжал туда на встречу с Вашим отцом. Мы говорили о торговых путях и делах западной границы. Когда разговор был окончен, я вышел в Тихий сад. Там я и увидел Вас. Он говорил спокойно, но Линь Вей уже чувствовала, как к щекам подступает жар. — А Вы… — он на миг отвёл взгляд, будто и это воспоминание давалось ему не без неловкости, — играли у пруда с белыми камнями. Смеялись, бегали по мосткам и пытались поймать цветок, который ветер всё уносил по воде. Теперь она покраснела по-настоящему. Перед внутренним взором тотчас встал тот день: тёплый воздух, солнечные блики на воде, белые лепестки, кружившие у мостков, и её собственный смех — слишком звонкий, слишком беспечный, совсем не подобающий дочери рода Линь. Тогда она, забыв о всяких приличиях, гонялась за цветком, будто ребёнок, которому нечего стыдиться ни мира, ни самого себя. — Вы… видели это? — выговорила она почти шёпотом. — Да. Щёки вспыхнули ещё сильнее. — И давно Вы собирались сказать мне, что видели меня в такой… глупый миг? На губах Алого князя мелькнула едва заметная улыбка. — Это не выглядело глупо. И почему-то от этих простых слов ей стало ещё труднее сидеть спокойно. Она опустила глаза, чувствуя, как горит лицо, и впервые за весь этот долгий, страшный день не нашлась с ответом сразу. Именно в этот миг князь вдруг чуть нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Не двигайтесь, — тихо сказал он. Линь Вей вскинула на него глаза. — Что? — Ваш висок разбит. Она машинально коснулась лица, и кожу тут же защипало. Только теперь Линь Вей вспомнила о ссадине, оставшейся после падения. Алый князь уже доставал из-за пояса небольшой тёмный мешочек. Развязав его, он высыпал на ладонь немного порошка, добавил несколько капель воды из фляги и быстро растёр всё до густой травяной мази. От неё тянуло горечью, прохладой и сырым лесом. — Это будет жечь? — с подозрением спросила она. — Немного, — признал он. — Но заживёт быстрее. Он придвинулся ближе, и Линь Вей невольно замерла. Его пальцы коснулись её виска осторожно, почти невесомо, словно он и впрямь боялся причинить лишнюю боль. Мазь легла на ссадину прохладой, а в следующее мгновение кожу тонко защипало, и она едва заметно вздрогнула. — Потерпите, — тихо сказал он. И снова это прозвучало так, будто он говорил не только о царапине. Пока он обрабатывал её висок, Линь Вей могла рассмотреть его ближе, чем прежде. В отблесках костра лицо Алого князя казалось почти нереальным —правильным, спокойным, но слишком печальным для человека, которого весь Баосянь привык называть князем разбойников. А затем её взгляд скользнул ниже — к шее. У основания горла тускло блеснул металлический обруч, не похожий на украшение или часть доспеха. Именно обруч, такое не наденешь из прихоти. Ещё ниже, на запястьях, из-под рукавов виднелись узкие металлические наручи — глухие, тяжёлые, слишком строгие, чтобы быть простой защитой. Линь Вей замерла. Что-то в этом зрелище отозвалось в ней внезапным, почти болезненным ощущением, будто где-то глубоко, там, куда не добирается память, шевельнулось нечто старое, забытое. Где она уже видела эти оковы? Или кого-то в них? Почему рядом с этим человеком всё внутри неё так настойчиво шептало: это не случайность. Она сама не заметила, как спросила: — Что это у Вас на шее? Князь на миг замер. Потом медленно отнял руку. Линь Вей увидела, как он внутренне напрягся. — Ошейник, — ответил он наконец. — Ошейник? Вы же не пёс. Зачем он Вам? И эти наручи тоже? Он долго не отвечал. Потом провёл большим пальцем по краю одного из браслетов и тихо произнёс: — Это знак бессилия. Линь Вей не сводила с него глаз. — Бессилия? Он кивнул. — Я ношу их, чтобы помнить: власть и могущество — всего лишь иллюзия. Ветер шевельнул языки пламени. На миг свет лёг на его лицо так, что Линь Вей снова увидела в нём не разбойника и не князя, а какого-то другого человека — того, кого она не знала и всё же почти узнавала. — Странные слова для главы Алой стаи, — пробормотала она. — Потому и нужные, — спокойно ответил он. Она немного помолчала, потом всё же задала вопрос, который с самого начала не давал ей покоя: — Как Вас зовут? На этот раз он не отвёл взгляда. Просто посмотрел прямо на неё — и от этого взгляда ей вновь стало трудно дышать. — У меня нет имени, — сказал он. — Так не бывает. — Бывает. — Но люди ведь как-то к Вам обращаются. Он едва склонил голову, и отблеск костра вновь скользнул по металлическому обручу у него на шее. — Моё имя — Алая стая. Линь Вей нахмурилась. — Это не имя. Это титул. Или бремя. В его лице на мгновение мелькнуло что-то странное — будто ей удалось коснуться в нём чего-то скрытого и хрупкого. — Возможно, — тихо ответил он. — Но другого у меня нет. Линь Вей смотрела на него долго, особенно для девушки, оставшейся ночью наедине с человеком, которого следовало бы бояться. Но вместо страха в ней росло иное — тягучее, необъяснимое чувство, похожее на узнавание сквозь густой туман. Ей казалось: ещё немного — и она вспомнит. Точно вспомнит его имя и еще что-то важное. Что-то, что уже однажды было связано с ним. Линь Вей сама не заметила, как перестала судорожно сжимать плащ на груди, как перестала следить за каждым его движением с прежней готовностью отшатнуться. Будто лес, ночь, боль и костёр стёрли между ними часть той чуждости, что ещё днём казалась непреодолимой. Она опустила взгляд и вдруг тихо сказала, почти не думая: — Тогда это очень печально. Он посмотрел на неё вопросительно. Линь Вей подняла глаза и уже без прежней чинности повторила: — Как же ты живешь без имени? Это очень печально. Слово сорвалось с губ легко, само собой. Не «Вам», не «Ваше имя», не почтительная дистанция, за которую она держалась весь вечер. Просто — прямо, по-человечески. Она осеклась лишь тогда, когда поняла, что сказала ему ты. Князь тоже это заметил. Несколько мгновений он молчал, глядя на неё так, будто этот маленький, неловкий перелом в речи значил куда больше, чем следовало бы. Потом его взгляд неожиданно смягчился. — После всего, что случилось этой ночью, — тихо сказал он, — мне кажется, мы можем обойтись без церемоний. Линь Вей почувствовала, как снова теплеют щёки, но на этот раз уже не от смущения, а от странного, почти запретного облегчения. — Тогда и ты не называй меня так, будто я уже стою перед семейным алтарём, — пробормотала она. На губах Алого князя мелькнула тень улыбки. — Хорошо, — сказал он. — Линь Вей. И почему-то от того, как тихо и бережно он произнёс её имя, сердце у неё сжалось сильнее, чем от всех тревог этой ночи.