Зима внутри

Они шли молча, и эта тишина между ними успела превратиться в нечто большее, чем просто отсутствие слов, она стала такой плотной, почти осязаемой субстанцией, такой же промерзшей и тяжелой, как та земля под ногами, по которой они ступали уже который час подряд. Каждый звук, будь то хруст снега, в который с каждым шагом проваливались ноги на несколько сантиметров, далекий, заунывный вой ветра, мечущегося в каменных разрушенных зданиях, или собственное тяжелое, сиплое дыхание, вырывающееся из груди облаками пара, только сильнее подчеркивал эту глубину, делал ее еще более гнетущей и невыносимой. Город вокруг них давно перестал быть городом в привычном понимании этого слова, он превратился в декорацию к самому страшному фильму, который только можно было вообразить, в кладбище, где вместо надгробий торчали остовы домов, вырезанные из серой, промозглой бумаги. Силуэты зданий, которые когда-то, в прошлой жизни, были чьими-то родными стенами, теперь напоминали сломанные, гнилые зубы, торчащие из сугробов в диком, неестественном беспорядке, и каждый из этих зубов был черным, обгоревшим, с пустыми глазницами окон. Бан ловил себя на том, что провожает взглядом каждую разрушенную постройку, цепляясь за отдельные, страшные детали, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющей, выматывающей боли в простреленной руке и от той мертвой пустоты в животе. Вот здание, у которого не хватает целого угла, и внутри этого среза, как в гигантском, заброшенном кукольном домике, видна комната с уцелевшим куском обоев в мелкий, когда-то веселый цветочек, теперь выцветший и покрытый слоем копоти. Вот балкон, который чудом держится на одной-единственной арматуре, проржавевшей и готовой лопнуть в любую минуту, а на его перилах, словно издевательство, висит забытое кем-то одеяло, превратившееся в обледенелый, бесформенный ком, который трепыхается на ветру. Вот детская коляска, наполовину утонувшая в сугробе, с порванным, грязным тентом, который бьется о ее ржавые бока, как крыло подстреленной птицы. Бан заставлял себя смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о битый кирпич или арматуру, но глаза сами, против воли, находили эти страшные, мертвые мелочи, и каждая из них оседала внутри тяжелым, холодным камнем, ложась поверх такого же камня, оставленного предыдущей находкой. Капитан все также шел впереди, ровно и неотвратимо, задавая выматывающий темп, видимо рассчитанный на то, чтобы пройти как можно больше, пока есть свет и силы. Он ни разу не обернулся и не проверил, идет ли за ним Бан, не спросил, как та рука, он просто двигался вперед, изредка останавливаясь, чтобы достать из внутреннего кармана куртки свою бесценную карту и свериться с маршрутом. Бан смотрел на его спину, затянутую в темную, плотно застегнутую куртку, на те ярко-красные вставки на вороте, которые казались здесь, среди всеобщей серости и безысходности, злой, издевательской насмешкой, криком о том, что в мире когда-то существовали цвета. Он вспомнил свой сон, тот самый, от которого проснулся с колотящимся сердцем, толпу мертвых людей с пустыми глазами, и Капитана среди них, такого же бледного, с таким же пистолетом в руке, направленным ему прямо в грудь. От этого воспоминания внутри похолодело еще сильнее, чем от ледяного ветра, и Бану пришлось тряхнуть головой, прогоняя видение, напоминая себе, что это был всего лишь сон, просто сон, рожденный голодным, измученным мозгом. Капитан вдруг остановился так резко, что Бан, погруженный в свои невеселые мысли, едва не налетел на него, затормозив в последний момент и предательски поскользнувшись на льду, припорошенном снегом. Капитан стоял неподвижно, рассматривая карту, потом поднял голову и указал куда-то в сторону от дороги, в серую, непроглядную пелену, которая здесь, за пределами едва различимой тропы, казалась еще более плотной и враждебной. — Там, — сказал он своим обычным, ровным, ничего не выражающим голосом, буднично и спокойно, будто они вышли на прогулку и он просто показывал интересное место. — Аптека. Бан прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом сером мареве, и сначала не увидел ничего, кроме все тех же бесконечных руин, все того же унылого пейзажа. Но потом ветер, словно сжалившись, на секунду разогнал снежную пыль, и проявилось здание, одноэтажное, приземистое, с широкой витриной, которая была давно разбита и наспех заколочена ржавыми, покореженными листами жесты, похожими на заплаты на гниющем теле. Вывеска над входом почти полностью облупилась и осыпалась, от нее осталась только буква «А» да кусок изображения, на котором угадывалась змея, обвивающая чашу, забытый символ медицины. — И что там? — спросил Бан еле слышно, не понимая, зачем им останавливаться посреди дороги, когда нужно идти и каждая минута на этом холоде высасывает остатки сил. Тем более есть большая вероятность того, что все разграбили еще в первые месяцы — Медикаменты могут остаться, — Капитан уже свернул с намеченного пути и уверенно, не оглядываясь, направился к аптеке, его ноги в высокой обуви бесшумно ступали по снегу, не проваливаясь так глубоко, как у Бана. — Мои почти закончились, и тебе бинтов надо найти Бан замер на месте, будто наткнулся на невидимую стену. Он смотрел на удаляющуюся спину Капитана и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то странно и непривычно сжимается. Это не было благодарностью, нет, к этому чувству он бы еще мог подобрать слова и, скорее всего, просто подавил бы его, как делал всегда. Это было что-то другое, чему он не мог подобрать названия, какое-то щемящее, болезненное ощущение, от которого хотелось сказать что-то резкое и грубое, чтобы разрушить это непрошенное вторжение. Но слова застряли в горле, превратились в колючий, сухой комок, и он просто закатив глаза, пошел следом, с трудом переставляя ноги и проваливаясь в снег глубже, чем его спутник. Внутри аптеки царил непроглядный мрак, и было так же холодно, как и снаружи, но к этому холоду примешивался еще и тяжелый, спертый запах, какой бывает только в давно закрытых, сырых помещениях, где заживо сгнило что-то большое, и этот запах въедался в нос, вызывая тошноту. Свет с улицы, и без того скудный, едва проникал сквозь заколоченные окна, пробиваясь лишь тонкими, дрожащими лучиками сквозь щели, и глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к этому густому, вязкому полумраку, выхватывая из него детали постепенно и с большим трудом. То, что когда-то было торговым залом, теперь больше всего напоминало поле боя после жестокого и бессмысленного разграбления. Стеклянные витрины, когда-то сверкающие чистотой, были вдребезги разбиты, их осколки, мелкие и крупные, густым слоем покрывали пол, угрожающе хрустя под ногами при каждом шаге и смешиваясь с комьями грязи, обрывками бумаг и пустыми упаковками. Металлические стеллажи, когда-то выкрашенные в больнично-белый цвет, теперь покрытые бурыми пятнами ржавчины, валялись на полу, перегородив проходы, или стояли, перекошенные, с пустыми, сиротливыми полками, на которых не осталось ничего, кроме пыли и будто бы вековой грязи. В углу, у стены, высилась гора мусора, настоящий монумент разрушению, состоящий из сломанных деревянных ящиков, рваных картонных коробок, кусков старого линолеума, поломанных пластиковых стульев и прочего хлама, который уже невозможно было опознать. Капитан, не проронив ни слова и не взглянув на Бана, сразу же прошел в глубь зала, туда, где, судя по планировке, раньше находилась рецептура или подсобное помещение. Он двигался с той же пугающей, кошачьей бесшумностью, что и всегда, и его фигура быстро растворилась в темноте, поглощенная ею без остатка, и только через несколько минут напряженной тишины Бан услышал, как тот возится там, перебирает что-то, шуршит упаковками и бумагами. Бан остался один у входа, в этом холодном, вонючем склепе. Он постоял немного, прислушиваясь к тишине, которая здесь, внутри, казалась еще более плотной, еще более давящей и безысходной, чем за стенами, где хотя бы выл ветер. Он слегка приподнял подбородок, тем самым слегка приоткрывая лицо. Ветер за стенами звучал сейчас глухо, отдаленно, как далекий, монотонный хрип, и от этого становилось еще неуютнее и страшнее. Ему нужно было чем-то заняться, любым делом, лишь бы не стоять столбом посреди этого хаоса, не думать о голоде, о боли в руке и о том, что этот странный человек сейчас копается в руинах в поисках лекарства для них же. Он прошелся вдоль стены, стараясь ступать осторожно, чтобы не наступить на совсем огрмные осколки, и заглядывал во все щели, во все темные углы, куда только мог дотянуться взглядом. Под ногами, помимо стекла, валялись какие-то бумажки, рецепты, выцветшие чековые ленты, инструкции к лекарствам, которые давно уже никто и никогда не прочитает, и весь этот бумажный сор был пропитан сыростью и превратился в труху. В одном месте, у стены, он заметил груду сваленных в кучу картонных коробок, и подошел поближе, нагнулся, попытался разглядеть, что внутри, но коробки были либо пустыми, либо в них лежал все тот же бесполезный мусор, сломанные пластиковые флаконы, ржавые, никому не нужные инструменты и грязные тряпки. Бан уже хотел оставить это бессмысленное занятие, как вдруг его взгляд упал на что-то, слабо блеснувшее в тонком, дрожащем луче света, который пробивался сквозь щель в заколоченном окне. Он присел к полу и поднял этот предмет с пола, осторожно, двумя пальцами. Это была заколка для волос, обычная женская заколка-крабик, какие носили миллионы девушек по всему миру, дешевая, пластиковая, когда-то, наверное, яркая, а теперь выцветшая и поцарапанная, с облупившейся краской на тех местах, где пальцы касались ее чаще всего. Заколка была когда-то розовой, того нежного, почти прозрачного оттенка, какой бывает у лепестков дикой розы или у облаков на закате в теплый летний вечер. Теперь этот розовый цвет был почти незаметен под слоем грязи и копоти, только на внутренней стороне, там, где сохранился первоначальный пластик, еще угадывался этот трогательный, девчачий оттенок. На верхней части заколки, на той, что должна была украшать прическу, сохранилось несколько страз, тоже дешевых и пластиковых, но они все еще тускло поблескивали на свету, цепляясь за лучи солнца, пробивающиеся сквозь дымовую завесу, и в этом поблескивании было что-то почти издевательское, насмешка над миром, который только что сгорел дотла. Бан аккуратно, почти благоговейно, не положил ее обратно, туда, где нашел, а положил на небольшой шкаф, предназначенный когда то для препаратов, будто совершая какой-то маленький, никому не нужный ритуал памяти. Зачем он это сделал, он и сам не мог бы объяснить, просто не смог, не сумел оставить ее валяться под ногами, чтобы по ней топтались, чтобы ее засыпало мусором и грязью. Он отошел от стены и побрел дальше, автоматически заглядывая в углы, машинально перебирая ногами мусор, но мысли его были далеко. Ноги гудели от усталости, рука ныла не переставая, есть хотелось, но он продолжал это бессмысленное, бесполезное занятие, лишь бы не стоять на месте, лишь бы не дать мыслям захлестнуть его с головой. Ничего полезного он, конечно, не нашел, ни бинтов, ни антисептиков, ни даже старой, затхлой ваты, только пустые упаковки, сломанные ампулы, осколки стекла и прочий хлам, и это отсутствие хоть чего-то было даже хуже, чем если бы он нашел что-то ненужное. Пустота вокруг будто говорила ему: здесь ничего нет, и никогда уже не будет, все кончилось, все умерло, осталась только пустота. Вскоре из темноты, из глубины аптеки, бесшумно, как призрак, появился Капитан, и Бан вздрогнул, вновь поправляя шарф как было, когда его фигура вдруг материализовалась рядом, настолько неожиданным было это появление. Капитан остановился, окинул зал своим пустым взглядом, скользнул им по горам мусора, по разбитым витринам, по Бану, и задержался на нем всего на секунду. — Я все, — сказал он все тем же ровным, будничным тоном — Если ты тоже закончил, можем идти дальше. Бан молча кивнул, и они вышли из аптеки, и холодный, колючий воздух снаружи сразу же ударил в лицо, заставив зажмуриться и глубже зарыться в шарф. Пурга на улице немного стихла, превратившись в ровный, монотонный ветер, который по-прежнему завывал в развалинах и бросал в лицо пригоршни ледяной крупы. Они отошли от здания на несколько шагов, и Бан покосился на своего спутника, пытаясь понять по его лицу, по его походке, насколько удачным был этот поход в аптеку. Капитан шел молча, глядя прямо перед собой, в серую мглу, и его лицо, насколько можно было разглядеть сквозь маску и надвинутый капюшон, было таким же непроницаемым, как всегда, ледяным и спокойным. Но Бан, проведя с ним бок о бок уже достаточно дней, научился замечать едва уловимые детали, те мельчайшие изменения в его облике, которые выдавали его состояние. В том, как Капитан шел сейчас, в его походке, в осанке, была какая-то едва заметная, но вполне различимая обреченность, или, вернее, не обреченность, а просто глубокая, застывшая внутри пустота, которая делала его движения еще более механическими, еще более безжизненными, чем обычно. — Неудачно сходили? — спросил Бан, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно, чтобы скрыть то странное, непонятное ему самому волнение, которое вдруг возникло внутри. — Пусто там, да? Капитан повернул к нему голову, и взгляд его, как всегда, был безразличным, но Бану на мгновение показалось, что в этой пустоте мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее легкое недоумение, будто он не понимал, о чем его спрашивают. — Нет, — сказал Капитан спокойно. — Не пусто. Я кое-что нашел. Бан опешил настолько, что даже остановился, и уставился на Капитана во все глаза, не веря своим ушам. Тот тоже остановился, глядя на него в ответ с тем же непроницаемым выражением. — В смысле, нашел? — переспросил Бан, и в его голосе явственно прозвучало недоверие. — А чего тогда... ну, вид у тебя такой, будто ты деревню продал и всех родственников заодно. Капитан смотрел на него несколько долгих секунд, и в этом взгляде было только легкое, отстраненное любопытство, будто он изучал что-то незнакомое и странное. Потом он чуть наклонил голову набок, и этот жест показался Бану почти человеческим. — А какой у меня должен быть вид? — спросил он все тем же ровным, бесцветным голосом, в котором не проскользнуло ни нотки эмоции. — Я нашел то, что искал. Антибиотик, почти целая упаковка, правда, срок годности вышел пару недель назад, но это не критично, по идее должно сработать. И бинты есть, стерильные, в упаковке, несколько штук. — Он одним движением едва заметно пожал плечами. — Лучше, чем ничего. Этого должно хватить, думаю Бан смотрел на него и не знал, что сказать, он открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, но слова застревали в горле, не в силах пробиться наружу. В голове у него не укладывалось, как можно найти то, что нужно, то, ради чего они сворачивали с пути и рисковали, и при этом выглядеть так, будто нашел пустую, мятую консервную банку. В этом человеке не было ни тени радости, ни намека на облегчение, ни даже простого, обычного человеческого удовлетворения от того, что поиски увенчались успехом. Для него это был просто факт или просто информация, которую нужно было принять к сведению и идти дальше, не тратя время на пустые, ничего не значащие эмоции. Капитан, видимо, воспринял его затянувшееся молчание как знак того, что разговор окончен и можно двигаться дальше. Он развернулся и пошел по дороге, не оглядываясь и не проверяя, идет ли за ним Бан. Бан постоял еще несколько секунд, глядя ему в спину, чувствуя, как внутри поднимается привычная раздраженность, но к этой раздраженности примешивалось еще какое-то липкое, неприятное, царапающее удивление, которое не давало просто выругаться и забыть. Потом он глубоко, со свистом выдохнул и зашагал следом, стараясь не отставать. Они снова шли молча, но теперь в этом молчании появился какой-то новый оттенок. Бан думал о том, что только что произошло, думал об этом человеке, который тащится через ледяную пустыню, тратит силы и время, чтобы найти лекарство, находит его, и даже бровью не ведет, даже вида не подает, что сделал что-то особенное. Он просто сунул находку в сумку и пошел дальше, как будто так и надо, как будто это не поступок, не помощь, а просто очередной пункт в его мысленном списке дел. Проверить аптеку. Найти антибиотик. Идти дальше. И все это с одним и тем же выражением лица, с одной и той же пустотой в глазах. Бану стало не по себе от этой мысли, от этого понимания. Он привык к злости, к грубости, к цинизму, к тому, что люди в этом новом мире делятся только на две категории: враги, от которых нужно держаться подальше, и бесполезный балласт, который тянет на дно. Капитан не вписывался ни в одну из этих категорий. Он не был врагом, потому что спас его, вытащил из-под носа у преследователей и теперь тащит с собой, делится едой и лекарствами. Он не был балластом, потому что, наоборот, тащил на себе Бана, кое-как даже заботился о нем, не требуя ничего взамен. И он не был другом, потому что друзья так себя не ведут, друзья радуются, злятся, переживают, спорят, а Капитан не делал ничего из этого, он просто был, существовал где-то рядом, как часть этого мертвого пейзажа. К вечеру, когда небо окончательно почернело, превратившись из уныло-серого в густо-чернильное, беспросветное, они вышли к малоэтажному кварталу, какие обычно строят на окраинах больших городов. Дома здесь были пониже, в два или три этажа, старые, обшарпанные, с обвалившейся штукатуркой, из-под которой торчала гнилая дранка, и с провалившимися, обгоревшими крышами, открывающими взгляду черные, пустые стропила. Капитан остановился на перекрестке, огляделся по сторонам, прислушиваясь к завываниям ветра, который здесь, среди этих невысоких строений, метался особенно зло и отчаянно, потом посмотрел на Бана. — Нужно остановиться, — сказал он коротко. — На пару часов, не больше. Надо передохнуть, идти дальше в полной темноте по этим развалинам слишком рискованно, можно ноги переломать или в какую-нибудь яму провалиться. Бан только кивнул в ответ, потому что говорить не хотелось, да и сил на разговоры уже не осталось, он чувствовал, что еще немного, и он просто рухнет в снег лицом вниз и не встанет. Капитан, не тратя времени на лишние обсуждения, выбрал один из домов, тот, что выглядел чуть более целым и менее тронутым огнем, и уверенно направился к темному провалу подъезда. Внутри подъезда было так же темно и холодно, как и снаружи, но ветер сюда почти не задувал, и это уже было маленьким облегчением. В нос ударил тяжелый запах сырости и еще чего-то сладковато-тошнотворного, разложения, которое въелось в стены намертво. На лестнице, ведущей наверх, в беспорядке валялся мусор, битые бутылки, какие-то тряпки, обломки мебели, идти приходилось осторожно, нащупывая ступени ногами. Они поднялись на второй этаж, и Капитан, не колеблясь ни секунды, толкнул первую попавшуюся дверь, которая оказалась не заперта и с противным, протяжным скрипом отворилась, открывая взгляду черный, зияющий провал квартиры. — Осмотри комнаты, — бросил Капитан через плечо, уже переступая порог и направляясь внутрь. — Я займусь костром и обустройством. Бан кивнул в темноту, понимая, что его кивка все равно никто не видит, и пошел в глубь квартиры, стараясь не натыкаться на стены и не споткнуться о то, что могло валяться на полу. Здесь, внутри, царил полный, тотальный разгром, такой, какой бывает только в местах, которые многократно и целенаправленно грабили, уничтожая все, что только можно уничтожить. Мебель, когда-то, наверное, бывшая обычной, стандартной, теперь валялась в щепки, превращенная в груду обломков. Огромный платяной шкаф был опрокинут набок и разбит вдребезги, его дверцы и ящики валялись отдельно, в разных углах комнаты. Старый диван был вспорот чьими-то ножами, и из его недр, как внутренности, торчали ржавые пружины и клочья грязного, слежавшегося поролона. Весь пол был покрыт толстым, плотным слоем мусора, в котором нога тонула по щиколотку: книги с вырванными страницами, рассыпавшимися в труху под ногами, старая, истлевшая одежда, битая посуда, осколки которой зловеще поблескивали в редких проблесках света, какие-то пустые консервные банки, кучи бумаг и прочего хлама. Бан прошел в комнату, стараясь наступать осторожно, чтобы не порезаться об осколки, которые здесь были повсюду. Стены здесь были когда-то оклеены обоями, но теперь эти обои висели грязными, мокрыми лохмотьями, кое-где полностью отстав от стен и обнажая голый, холодный бетон, покрытый безобразными темными пятнами плесени и какими-то разводами. В углу, у заколоченного окна, стоял старый, допотопный телевизор с выпуклым экраном, который был разбит, и черная дыра в нем казалась мертвым, выпученным глазом, уставившимся в пустоту. Он прошел дальше, в другую комнату, потом на кухню, но везде его встречала одна и та же картина тотального разрушения и запустения, холод и смерть, въевшиеся в каждый угол. На кухне, на грязном подоконнике, среди битого стекла и какого-то мусора, стоял глиняный горшок с давно засохшим, мертвым цветком. Его тонкие, хрупкие стебли почернели и ссохлись, листья превратились в труху, а земля в горшке затвердела в серый, безжизненный ком, потрескавшийся от сухости. Кто-то когда-то, в прошлой жизни, поливал этот цветок, заботился о нем, возможно, разговаривал с ним, а теперь он был просто еще одним молчаливым напоминанием о том, что жизнь кончилась, ушла, не оставив после себя ничего. В спальне, на полу, среди вороха грязного, слежавшегося белья, рваных простыней и сломанных, никому не нужных вещей, Бан увидел фотографию, она лежала лицом вверх, на самом видном месте, будто специально кем-то положенная так, чтобы каждый вошедший ее заметил. Он нагнулся, с трудом разгибая затекшую спину, и поднял ее. Фотография была старая, сильно выцветшая, с загнутыми, обтрепавшимися краями, покрытая слоем пыли. На ней была семья, мужчина, женщина и двое детей, мальчик лет десяти и девочка чуть помладше, может быть, семи или восьми. Они сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, обнявшись, и все вместе улыбались в камеру, счастливые и беззаботные. Мальчик, видимо, желая рассмешить сестру, корчил смешную рожицу, а девочка, прижимая к себе старого, потрепанного плюшевого зайца, звонко смеялась, запрокинув голову. Сзади, на стене, висел большой пестрый ковер, а в углу комнаты стояла наряженная новогодняя елка, украшенная старыми, еще советскими игрушками и гирляндами. Бан смотрел на эту фотографию и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, болезненный, почти физически ощутимый комок, который давил на грудь и мешал дышать. Он видел их лица, их открытые, искренние улыбки, их счастье, застывшее на этом кусочке картона навечно. И он знал, он точно знал, чем все это закончилось. Знал, что скорее всего никого из них уже нет в живых, что этот веселый мальчик, который корчил рожи, никогда не вырос, не стал взрослым, не завел свою семью. Что эта смешливая девочка с зайцем никогда не пошла в школу, не окончила ее, не влюбилась. Что их смех, их радость, их тепло, их жизнь, все это исчезло в один-единственный день, стерлось в пыль, в пепел, в ничто, сгорело в том адском пламени, которое он, Бан, помог разжечь. Он аккуратно положил фотографию обратно на пол, но на этот раз перевернул ее лицом вниз, чтобы не видеть этих улыбок, чтобы они не смотрели на него из этого мертвого прошлого. Он выпрямился и постоял еще немного, глядя в стену невидящим, отсутствующим взглядом, пытаясь справиться с тем, что бушевало у него внутри, с этой смесью вины, боли и бессильной ярости. В груди было тяжело, пусто и больно одновременно, и ничего нельзя было с этим сделать. Он прошелся по остальным комнатам, заглянул во все углы, но, как и ожидал, ничего полезного не нашел, только все тот же мусор, все та же разруха, все те же молчаливые, страшные свидетели чьей-то оборванной, несбывшейся жизни. Когда бессмысленный осмотр был закончен, он вернулся в комнату, которую уже облюбовал Капитан. Там уже ярко и весело, насколько вообще может быть весело в этом мертвом мире, горел костер, разведенный прямо на полу, в небольшом углублении, выложенном по кругу камнями и кусками кирпича, чтобы огонь не расползался дальше. Капитан сидел на ногах у стены, сосредоточенно раздувая тлеющие угли, и языки пламени, послушные его дыханию, взметнулись вверх, жадно обхватывая сухие щепки и мелкие поленья. В комнате сразу стало чуть светлее, пляшущие, неровные тени заметались по стенам, по грудам мусора, по облупившейся штукатурке, оживляя это мертвое пространство, наполняя его призрачным, тревожным движением. Капитан, видимо, за то время, пока Бан бродил по квартире, успел немного обустроиться, он расчистил пол от самого крупного и опасного мусора в том месте, где они собирались сидеть, и стащил в угол, к стене, какие-то старые, продавленные матрасы и охапки тряпья, соорудив подобие места для сна. Было заметно, что все эти действия он проделывал уже много раз, наверное, сотни раз за эти долгие месяцы скитаний, на чистом автоматизме, без лишних, суетливых движений. Теплее от костра пока не стало, воздух в комнате оставался таким же промозглым и холодным, но свет, который давал огонь, создавал иллюзию уюта и безопасности, и за эту иллюзию уже можно было держаться, за нее можно было цепляться, чтобы не провалиться в отчаяние окончательно. Капитан поднял голову, когда Бан вошел в комнату, скользнул по нему своим обычным взглядом и снова уставился в огонь, погруженный в свои мысли, о которых можно было только догадываться. — Пусто, — коротко сказал Бан, опускаясь на пол у противоположной стены, напротив костра, и чувствуя, как от этого простого движения заныла каждая мышца. — Ничего полезного. Только мусор. Капитан кивнул, едва заметно, будто и не ожидал от этого осмотра другого результата. Они сидели молча какое-то время, глядя на огонь, на то, как он пожирает сухое дерево, как угли тлеют, прожигая в себе маленькие, красные норки. Бан чувствовал, как тепло от костра понемногу начинает пробиваться сквозь многослойную одежду, согревать замерзшую, онемевшую кожу на лице и руках, проникать внутрь, растапливая ледяную корку, которой было покрыто тело. Рука иногда ныла, напоминая о себе, но это была уже привычная, почти не мешающая боль. Он прислонился затылком к холодной, шершавой стене и закрыл глаза, просто слушая треск дров, редкое шипение сырых веток и далекий, глухой вой ветра, который тщетно пытался прорваться сквозь заколоченные окна. Сколько они так просидели в тишине, Бан не знал, время здесь, в этой темной, холодной комнате, у этого маленького, живого огонька, текло совсем иначе, чем снаружи, оно будто застывало, превращаясь в бесконечную субстанцию. Может быть, прошел час, может быть, два, а может быть, всего лишь несколько минут. Но в какой-то момент он услышал, как Капитан поднялся со своего места, и открыл глаза. Тот уже стоял рядом, опустившись на корточки так, чтобы быть с Баном на одном уровне. — Дай руку посмотрю, — сказал он коротко, и в этом не было вопроса или просьбы, это было простое, спокойное указание, не терпящее никаких возражений Бан слегка покосился на него. В неровном, прыгающем свете костра лицо Капитана, освещенное снизу, казалось еще более бесплотным, почти призрачным, а его глаза отражали пляшущие языки пламени, но сами при этом не горели, оставаясь холодными и мертвыми. Бан не стал спорить и огрызаться, как сделал бы еще несколько дней назад. Он просто молча, через нехотя, через тупую, ноющую ломоту в плече, начал расстегивать куртку. Движения его были медленными, скованными, непослушные и замерзшие пальцы плохо слушались, то и дело соскальзывали с пуговиц, и ему пришлось потратить на это простое действие гораздо больше времени, чем обычно. Наконец, он стянул куртку с правого плеча и слегка отвернулся, в пол оборота, уставившись в стену, покрытую плесенью и копотью, чтобы не видеть, что будет дальше с его рукой Он чувствовал, как Капитан берет его руку в свои прохладные руки, сейчас уже без перчаток. Прикосновение было уверенным и твердым, но в то же время на удивление осторожным, не причиняющим лишней боли. Пальцы Капитана ощупали повязку, проверяя ее целостность, а потом начали медленно, слой за слоем, снимать ее. Бан слегка напрягся и приготовился к той острой, раздирающей боли, которая неизбежно должна была возникнуть, когда присохшая к ране ткань начнет отдираться от кожи. Но боли, к его удивлению, почти не было. Капитан снимал повязку настолько медленно и аккуратно, настолько профессионально, что Бан чувствовал только легкое, терпимое пощипывание там, где бинты немного присохли к краям раны, и холодный, колючий воздух комнаты, коснувшийся открытой, воспаленной кожи. А потом в руку будто вонзилась тысяча ледяных игл, Капитан, видимо, полил рану чем-то из найденной в аптеке бутылочки, обрабатывая ее, и это жжение было резким, но коротким, оно быстро стихло, сменившись ощущением странной, пульсирующей свежести. Бан слегка вздрогнул, мышцы напряглись до боли, но он не издал ни звука, только еще сильнее стиснул челюсти Следом пальцы Капитана начали наносить на рану что то. Прикосновения были легкими, почти невесомыми, но в то же время очень уверенными и точными. Бан чувствовал, как кончики его пальцев осторожно, едва касаясь, распределяют прохладное, густое лекарство по воспаленной, горячей, пульсирующей коже, и это было настолько неожиданно, настолько странно, настолько... по-человечески, что он слегка опешил. Он чувствовал каждое прикосновение, каждое движение, каждую точку, где пальцы Капитана касались его раненной руки, и от этого прохладного, чужого, но такого осторожного тепла по всему телу разливалась странная, щемящая, почти болезненная дрожь, которой Бан не мог дать никакого объяснения. Он сидел не двигаясь, боясь спугнуть это ощущение, боясь, что оно исчезнет так же внезапно, как и появилось. Внутри у него было пусто и холодно, как в этом мертвом городе, но там, где пальцы Капитана касались его руки, прямо в центре этой пустоты, разгоралось маленькое, трепетное, хрупкое тепло. Оно не имело ничего общего с теплом от костра, которое согревало только снаружи. Это тепло было другим, внутренним и живым, оно проникало куда-то глубоко, туда, где уже давно ничего не осталось, кроме боли и вины. Капитан закончил. Его пальцы исчезли, и на их место, на обработанную рану, легла новая, чистая, туго намотанная повязка. Он закрепил ее, проверил, не слишком ли туго она перетягивает руку, не нарушает ли кровообращение, и убрал свои руки. Бан не мог объяснить самому себе, почему вдруг так остро отреагировал. Хотя ничего сверхъестественного не произошло, ничего, что выходило бы за рамки обычной помощи. Простая перевязка, аккуратные пальцы, касающиеся поврежденной руки, ровное, спокойное дыхание где-то рядом. Возможно, дело было в том, как давно в этом мире никто не прикасался к нему с такой осторожностью. Как давно никто не тратил время на то, чтобы быть аккуратным, чтобы не причинить лишней боли, чтобы просто помочь. В этом мире, где каждый сам за себя, где любое прикосновение могло оказаться угрозой, эта внезапная, ничем не обусловленная помощь ударила сильнее любого удара. Он прищурил глаза и медленно, очень осторожно, боясь встретиться с ним взглядом, повернул голову. Капитан уже отошел и сидел на своем прежнем месте, напротив костра, сосредоточенно копаясь в своей неразлучной сумке, лицо его было абсолютно спокойно. Он достал из сумки какую-то банку, покосился на Бана, потом снова перевел взгляд на огонь и замер, глядя на пляшущие языки пламени. Бан смотрел на него и не знал, что думать, что чувствовать. Рука, перевязанная и обработанная, почти не болела, только ныла ровно и глухо. Но внутри, в груди, там, где обычно жила только тяжелая, холодная злость и такая же тяжелая, холодная вина, теперь поселилось что-то другое, незнакомое, чему он не мог подобрать названия. Что-то, от чего хотелось спрятаться еще глубже в свой шарф, закрыться от всего мира, чтобы никто не увидел этого нового, непривычного, делающего его таким уязвимым. Капитан вдруг снова залез в сумку и, не глядя на Бана, не меняя своего ровного, бесцветного тона, сказал: — У меня есть немного еды. Надо поесть, силы нужны. Бан моргнул, возвращаясь в реальность из своих тяжелых, липких мыслей. Еда. Это слово прозвучало как-то странно, почти забыто, как что-то из другой, прошлой жизни, где еда была чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Он смотрел, как Капитан достает из недр своей бездонной сумки жестяную банку, на которой почти не осталось этикетки, можно было только смутно догадаться, что это какие-то овощи или, может быть, рагу, консервы, которые могли сохраниться с довоенных времен. Капитан поставил банку рядом с костром, на нагретые камни, которыми было обложено кострище, чтобы содержимое хоть немного подогрелось и стало более или менее пригодным для еды, а не ледяным, безвкусным комком. Они сидели и молча ждали, то глядя на банку, то на огонь, то друг на друга, и в комнате стояла та особенная, напряженная тишина, какая бывает, когда двое людей, почти незнакомых, но связанных обстоятельствами, пытаются найти хоть какую-то точку соприкосновения. И вдруг, нарушив эту тишину, Капитан заговорил. Голос его звучал все так же ровно, без всяких эмоций, без интонаций, но в тишине комнаты он прозвучал неожиданно громко, заставив Бана вздрогнуть. — Кем ты работал? — спросил Капитан, по-прежнему глядя на огонь, не поворачивая головы. — До всего этого, я имею в виду. Бана будто ударило током, сердце на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле, часто, больно и испуганно. Он почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной комок, как похолодели ладони, как пересохло во рту. Вопрос был простой, обычный, какой любой человек мог бы задать другому, но для Бана он прозвучал как выстрел в упор. Он не был готов отвечать на этот вопрос, не сейчас, не вообще никогда, потому что ответ на него был страшнее любой пули. Он поднял глаза на Капитана и встретил его взгляд. Тот, наконец, оторвался от огня и смотрел прямо на него, в упор, и в его пустых глазах не было ничего, кроме изучающего любопытства, с каким он, наверное, рассматривал карту или незнакомую местность. Он просто ждал ответа, просто ждал, и от этого ожидания становилось только хуже. Бан почувствовал, как под этим неморгающим, сканирующим взглядом у него немеют губы, как язык прилипает к гортани. Он отвел глаза, уставился в огонь, на пляшущие языки пламени, которые сейчас не приносили никакого успокоения. Молчание затягивалось, становилось все более тяжелым, неловким, почти невыносимым. Капитан не отводил взгляда, он просто сидел и смотрел, и это было хуже любых допросов с пристрастием, хуже криков и угроз. — Биоинженером, — выдавил Бан наконец. Голос его прозвучал сипло, едва слышно, как у тяжелобольного. — Я был биоинженером. Работал в лаборатории. Он сам не знал, зачем сказал полу правду. Мог бы соврать, назваться кем угодно, учителем, слесарем, дворником, кем-то, кто не имеет ни малейшего отношения к тому, что случилось с миром. Но под этим пустым, неморгающим, давящим взглядом любая ложь застряла бы в горле, он это чувствовал. Он сказал частичную правду и сразу же пожалел об этом, до тошноты, до холодного пота на спине. Внутри все похолодело, ладони вспотели, сердце колотилось где-то в висках. Он ждал, что Капитан сейчас спросит что-то еще, начнет задавать вопросы, от которых некуда будет деться, вопросы о том, где именно он работал, над чем, что за лаборатория. Ждал, что в его пустых глазах мелькнет узнавание, ужас, ненависть или, что еще хуже, презрение. Но Капитан просто пожал плечами. Это было едва заметное, почти неуловимое движение плечами, которое могло означать все что угодно, а могло не означать ничего. — Понятно, — сказал он спокойно и отвернулся обратно к огню, будто услышал что-то совершенно обыденное и не стоящее внимания, вроде «работал продавцом» или «водителем автобуса». Бан выдохнул. Воздух вырвался из легких со свистом, и он почувствовал, как мелко-мелко дрожат его руки, которые он поспешно спрятал в карманы куртки, чтобы Капитан, не дай бог, не заметил это. В груди бушевала настоящая буря, страх, недоверие, облегчение, все смешалось в один тугой, болезненный клубок, который не давал дышать полной грудью. Он посмотрел на Капитана. Тот сидел, глядя на огонь, и его профиль, освещенный пламенем, был абсолютно спокоен. Бану вдруг, неожиданно для самого себя, стало до смерти интересно, что же скрывается за этим ледяным спокойствием, кем был этот странный, пустой человек до того, как мир вокруг них рухнул и превратился в пепел. Вопрос вырвался сам собой, прежде чем он успел его остановить: — А ты? Капитан замер и это была едва уловимая, почти незаметная пауза, какая-то доля секунды, когда его тело будто окаменело, но Бан, за многие месяцы выживания научившийся замечать такие вещи, увидел ее, почувствовал всем своим существом. Плечи Капитана чуть заметно напряглись, и он, впервые за все время, отвел взгляд в сторону, уставившись куда-то в темный, страшный угол комнаты, где пляшущие тени скрывали груды мусора и разруху. Молчание затянулось, а Бан смотрел на него и видел, как по лицу Капитана пробежала быстрая, почти неуловимая тень. Что-то мелькнуло в его пустых, ледяных глазах, что-то, чему Бан не мог подобрать названия, но что явно было там, внутри, глубоко спрятанное. Может быть, боль, может быть, страх, может быть, просто тяжелое, горькое воспоминание. А потом все исчезло, и лицо Капитана снова стало привычно непроницаемым. Он просто молчал, глядя в темный угол, и Бан вдруг с ясностью понял, что ответа не будет. Он отвернулся и тоже уставился в огонь. Они сидели молча, и в этом новом, тяжелом молчании было что-то общее, что-то, что их объединяло. Костер мирно потрескивал, выбрасывая время от времени снопы искр, которые гасли, не долетая до холодного, грязного пола. Банка с рагу понемногу нагревалась, распространяя вокруг себя слабый, едва уловимый, но такой манящий, почти забытый запах горячей еды. – Я работал в полиции — вдруг ответил Капитан.