BUNNY

***

      В понедельник утром Шейн просыпается с ощущением, что мир стал чуточку лучше. Даже город за окном уже не кажется таким серым. Солнце пробивается сквозь дешёвые жалюзи и рисует полосы на полу, и в этих полосах не ощущается привычная тоска. На душе хорошо и спокойно.       Он потягивается, хрустит позвоночником и первым делом тянет руку под подушку. Пальцы нащупывают пачку, чтобы убедиться, что всё произошедшее — не мираж и не плод его больного воображения; всё ещё там, всё ещё толстая, пахнущая деньгами. Не новыми, стерильными купюрами из банкомата, а живыми, мятыми, которые передавали из рук в руки, которые прошли через множество кошельков и карманов. И поверх этого запаха — едва уловимо, почти незаметно — тот самый древесный парфюм, который делает с Шейном нечто невероятное.       Холландер садится на кровати, проводит рукой по лицу и выдыхает.       — Ладно. Соберись.       Он не дурак. Четыре тысячи долларов — это не та сумма, которая меняет жизнь. Это не выигрыш в лотерею, не наследство от богатой тётки. Это просто... передышка. Возможность выдохнуть после того, как целый год дышал через раз.       И он собирается использовать эту возможность по максимуму.

***

      Первым делом — аренда.       Три квартала пешком до офиса управляющей компании; лифт, который пахнет сальными тряпками, и миссис Родригес за стеклянной перегородкой. Пухлая, с усталыми глазами и вечным запахом сигарет изо рта и от одежды.       — Холландер, — она даже не поднимает головы, когда он подходит. — Опять просрочка? Я тебе в прошлый раз всё сказала, ещё месяц — и начну процедуру...       — Здравствуйте, миссис Родригес, — Шейн кладёт на стойку несколько купюр. Ровно полторы тысячи. — Хочу заплатить за три месяца вперёд.       Она поднимает голову. Брови ползут вверх. В глазах мелькает что-то между удивлением и подозрением.       — Ты что, ограбил кого?       — Хорошие чаевые, — Шейн улыбается — легко, открыто, беззаботно. — Очень хорошие.       Миссис Родригес пересчитывает деньги дважды. Трижды. Потом пожимает плечами — не её дело, в конце концов — и пробивает квитанцию.       — На три месяца, значит, — она протягивает ему бумажку. — Смотри, Холландер, если ты вдруг решил стать наркодилером — я тебя прикрою только за пятьдесят процентов от выручки.       — Я запомню, — усмехается он. — Бизнес-план набросаю.       Шейн выходит на улицу — и воздух кажется чище. Становится легче дышать.

***

      Следом — долги.       Кредитка, на которой висит восемьсот двадцать долларов, и из-за которой ему уже начинают звонить по утрам с «милыми» угрозами-напоминаниями. Шейн заходит в ближайший банк, оплачивает через терминал и с наслаждением наблюдает, как баланс на экране превращается из красного в зелёный.       Восемьсот двадцать. Плюс проценты — сто двадцать. Итого — девятьсот сорок долларов.       Пальцы слегка дрожат, когда он вводит последнюю цифру. Девятьсот сорок долларов, которые он копил бы полгода, отказывая себе во всём, уходят в один клик.       — Скучать не буду, — говорит он терминалу. Тот пищит в ответ, выплёвывая чек.       Шейн складывает чек в бумажник, рядом с оставшимися полутора тысячами. Выходит на улицу и вдруг понимает, что улыбается. Широко, совершенно по-идиотски.       В кармане — полторы тысячи свободных денег. Никаких долгов. Квартира оплачена на три месяца вперёд.       Он может вдохнуть полной грудью. Может хоть немного пожить спокойно и не считать каждую копейку, заходя в супермаркет.       Холландер ненавидит их. Не сами магазины, а это чувство — когда ты берёшь в руки банку оливок, смотришь на цену и ставишь обратно. Когда выбираешь между сыром и маслом, потому что на то и другое вместе не хватает. Когда покупаешь самую дешёвую пасту и надеешься, что задуманный из неё соус спасёт положение.       Но в этот раз всё иначе.       Он берёт тележку. Не корзинку, которую можно удержать в одной руке, а большую, громыхающую тележку, и везёт её по рядам, как ребёнок — игрушечную машинку; с чувством глубокого, почти неприличного, удовольствия.       Мраморная говядина. Два стейка — рибай, толстые, с прожилками жира, которые обещают, что на сковороде случится магия. Сорок долларов. Шейн даже не морщится — просто кидает в тележку. Ещё стейк следом — про запас. Курица — фермерская; не та резиновая, что в упаковках по пять долларов, а настоящая — с желтоватой кожей и запахом детства. Двадцать пять.       В сырном отделе можно затеряться. Шейн проводит пальцем по стеклу, разглядывая головки, завёрнутые в воск, треугольники с плесенью, шары в красной корке.       — Пармезан? — спрашивает он сам себя. — Или лучше горгонзолу?       В итоге берёт всё. Пармезан — кусок, грамм триста. Горгонзолу — маленький треугольник. Камамбер в деревянной коробочке, потому что коробочка красивая. И бри — просто потому что может себе позволить.       Сто двадцать долларов за сыр.       Шейн усмехается. Полгода назад он бы сказал, что это безумие.       Бурбон улетает в тележку в отделе с алкоголем. Настоящий, выдержанный; с этикеткой, на которой написано что-то про маленькие порции и ручную работу. Сорок долларов. Виски он пьёт редко, только когда совсем паршиво, и всегда дешёвый, жгучий. Этот же пахнет ванилью и дубом даже через бутылку.       Красное вино — бутылка за тридцать, потому что бармен в «Атлантисе» как-то сказал, что это лучшее соотношение цены и качества. Шампанское — маленькое, полбутылки, просто чтобы было. Для настроения.       Кофе в зёрнах. Не молотый в пакетах, который неизвестно сколько лежал на складе, а свежие зёрна в обжарке. Колумбия, Эфиопия, что-то ещё с красивым названием. Шейн берёт сразу две пачки и маленькую ручную кофемолку, потому что у него даже кофемолки нет — он всегда молол дешёвый кофе в ступке, как пещерный человек.       Зелень, овощи, фрукты. Свежая руккола — к стейку. Спаржа — тонкая, зелёная, упругая. Черри на ветке. Авокадо — три штуки, спелые; в самый раз. Лимон. Чеснок. Травы — розмарин, тимьян, базилик — живыми пучками, не в пакетиках.       Фермерские яйца с оранжевыми желтками, по доллару за штуку. Шейн сгребает дюжину и чувствует себя вопиюще счастливым.       Бельгийский шоколад, с морской солью, который он обожает, но редко покупает, потому что восемь долларов за плитку — это не базовая потребность, это грабёж. Он берёт три плитки. И ещё одну — с миндалём. И ещё — тёмный, семидесяти пяти процентный.       Касса: четыреста тридцать семь долларов.       Шейн смотрит на экран, ожидая привычного укола — паники, сожаления, желания всё вернуть. Но ничего из этого нет. Лишь лёгкое и немного одурманивающее чувство свободы.       Он расплачивается, загружает пакеты в две огромные сумки и едет домой на такси — ещё двенадцать долларов, которые он бы никогда не потратил так беспечно раньше.

***

      Дома он разгружает пакеты с благоговением археолога, вскрывающего гробницу.       Стейки — в холодильник, на нижнюю полку. Сыр — в специальный отсек, который он вытирает перед этим влажной тряпкой впервые за год. Бурбон — на полку, где раньше стояла только пустая банка из-под растворимого кофе.       Зёрна перемалывает сразу. Запах свежей обжарки заполняет крошечную кухню, смешивается с ароматом лимонов и зелени. Шейн заваривает себе чашку, садится на подоконник и отпивает немного. Медленно, смакуя; чувствуя, как тепло разливается по груди.       Вкус совершенно другой. Не пакетированная кислятина и не горечь экономии. Настоящий.       Он смотрит на свой холодильник — забитый, ломящийся от еды. На сыры, которые лежат на отдельном месте. На стейки, ждущие своего часа. На бутылку бурбона, в которой плещется янтарная свобода.       — Неплохо, Холландер, — говорит он вслух. — Совсем неплохо.       И в этот момент, в тишине своей маленькой квартиры, среди запахов хорошей и вкусной еды и приятного трепета новой жизни, — он вдруг вспоминает.       Голубые глаза в полумраке ресторана. Пальцы, касающиеся ткани на его груди. Этот чарующий запах — дерево, ноты табака и ветивера, который въелся в купюры и теперь, как ему казалось, будто бы проник в него самого.       Шейн застывает с чашкой в руке.       — Чёрт, — выдыхает он.       Холландер пытается отогнать воспоминание. Переключиться на стейки, на сыры, на новую жизнь, которую эти деньги ему подарили. Но запах — реальный или воображаемый — витает в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого кофе, и от этого почему-то теплеет в груди.       Шейн допивает кофе, ставит чашку в раковину и идёт разбирать остальные пакеты. Новые джинсы, которые он купил по дороге. Белые кроссовки. Футболку из мягкого хлопка, которую не хочется снимать.       Он встаёт перед зеркалом в ванной, рассматривая себя. Веснушки на скулах. Тёмные глаза. Чёрные волосы, чуть взлохмаченные. Новая футболка сидит идеально.       — Ты просто официант, Холландер, — говорит он своему отражению. — А он... он всего лишь клиент. Щедрый клиент. Который оставил тебе четыре тысячи и ушёл.       Отражение смотрит насмешливо. И от самого себя в моменте становится как-то паршиво.       Шейн вздыхает, проводит рукой по волосам и выходит из ванной.       В холодильнике ждут стейки. На полке — бурбон. Впереди — вечер, который он проведёт так, как хочет, потому что может себе это позволить.       Четыре тысячи долларов действительно не меняют жизнь. Но они делают её хотя бы чуточку лучше, пусть и ненадолго. И, может быть, помогают понять, чего ты хочешь на самом деле.       Шейн достаёт сковороду, включает плиту и выбрасывает из головы всё лишнее.       Почти всё.       Голубые глаза никуда не деваются.

***

      Розанов сидит на заднем сиденье мерседеса; смотрит, как за стеклом проплывают огни Бруклина, и чувствует закипающее внутри раздражение — глухое и вязкое.       Он ненавидит такие выезды. Ненавидит моменты, в которые приходится вылезать из своего кабинета, из своего кокона тишины и покоя, и ехать в эти вонючие районы, где пахнет гнилью и безнадёгой, чтобы разбираться с идиотами, которые не могут справиться лишь с одной вещью — не воровать у того, кто тебя кормит.       Водитель — Виктор, проверенный временем, уже с сединой в висках, хоть и молодой — ведёт машину аккуратно, но Розанов всё равно чувствует каждую кочку, каждую яму. Тело ноет после долгого дня, плечи затекают от напряжения, и единственное, чего ему хочется прямо сейчас, — оказаться дома, под душем, под горячей водой, которая смоет с него всё дерьмо.       Но вместо этого — склад в Ред-Хуке. Заброшенная промзона, где его люди держат парочку крыс, которых всё же сумели вычислить.       — Долго ещё? — спрашивает он, не глядя на Виктора.       — Пара минут, Илья Григорьевич. Мы уже близко.       Розанов кивает, проводит рукой по лицу. Он выпил бокал виски перед выездом, чтобы притупить злость. Не помогло.       В голове вдруг всплывает нечто неожиданное. Выразительные глаза, рассыпанные по коже веснушки, по-кошачьи хитрая и манящая улыбка. И то, как тот официант смотрел на него — не отводя взгляда, без страха, с глупой бравадой и дурацким вызовом.       Розанов встряхивает головой, отгоняя образ. Не время. Не место. Сейчас ему надо разобраться со своими людьми и понять — в какой момент слаженная работа пошла по пизде. И кто причастен к этому.       Склад встречает его запахом сырости и чего-то сладковатого, химического, отчего в носу начинает щипать. Ржавые ворота, тусклый свет изнутри; фигуры людей, мечущиеся по всей территории в состоянии, близком к панике.       Машина останавливается. Виктор выходит первым, открывает Илье дверь. Розанов вылезает, поправляет одежду, осматривается.       Вокруг суетятся его парни. Их слишком много для простой разборки. И все какие-то... дёрганые. Нервные. Один бегает от грузовика к воротам, другой что-то истерично объясняет по телефону, третий просто стоит и трясётся, глядя в одну точку.       — Что за цирк? — бросает Розанов Виктору.       — Не знаю, Илья Григорьевич. Дэнни сказал — проблема.       — Дэнни скоро сам станет проблемой.       Он направляется к складу. Шаг ровный, тяжёлой поступью отдаётся эхом в тишине ночи. Люди шарахаются от него, как от огня, опускают глаза, прижимаются к стенам. Правильная реакция. Единственно возможная.       Внутри склада обстановка не лучше.       Воздух — мутный, белесый. С пылью в воздухе, которая оседает на языке сладковатым привкусом. Розанов прищуривается, вглядываясь в полумрак.       В центре помещения, на грязном бетонном полу, сидят двое.       Молодые. Лет по двадцать — двадцать пять. Один — тощий, с тупым лицом и безумными глазами. Второй — покрупнее, в спортивном костюме, но с таким же отсутствующим взглядом. Они покачиваются, привалившись друг к другу, и... хихикают.       Их руки белые от пыли. Одежда — белая от пыли. Волосы — белые от всё той же грёбаной пыли. А вокруг них, на полу, расходятся дорожки порошка, словно здесь взорвалась мукомольная фабрика.       — ... и тогда он говорит: «а где груз?», а я говорю: «какой груз?» — заливается смехом тощий, тыча пальцем в своего подельника. — А он такой: «который ты украл!» А я такой...       — Заткнись, — перебивает его второй и снова хихикает, запрокидывая голову. — Слышь, у меня щас сердце остановится. Мне так кайфово, что вообще пох...       Он не договаривает. Видит Розанова.       На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на узнавание. Затем — на страх. А потом лицо снова расплывается в глуповатой улыбке.       — О, глянь, ещё один пришёл, — говорит он, обращаясь куда-то в пустоту. — Ты тоже на раздачу? А чё порошок валяется? Ты собирай, пока не затоптали. Дорогой же...       Розанов стоит неподвижно. Лицо — каменное, ни единой эмоции. Только желваки на скулах едва заметно играют.       Он медленно поворачивает голову к Дэнни, который стоит чуть поодаль, вжав голову в плечи, и нервно теребит воротник рубашки.       — Что произошло? — голос ровный. Спокойный. От этого спокойствия Дэнни бледнеет ещё сильнее.       — Ну, э-э... — Дэнни сглатывает, дёргает кадыком. Пальцы продолжают терзать воротник, будто тот душит его. — Они... пытались перетянуть груз на себя. Ну, типа, отдавать не хотели. А мешок... мешок порвался.       Розанов выразительно изгибает бровь. Пялит на Дэнни в упор.       Тишина. С пару секунд слышно лишь то, как капает вода из ржавой трубы.       — Порвался, — повторяет Розанов. Голос всё ещё ровный, но в нем прорезается стальная нотка.       — Да, — выдыхает Дэнни. — И они... ну... — он дёргает головой в сторону сидящих на полу парней. — Они, кажется, надышались. Сильно.       Розанов щурится, разглядывая Дэнни. Смотрит внимательно. Изучает.       Зрачки у того расширены. Сильно. Так сильно, что радужки почти не видно. И сам он слегка покачивается, хоть и стоит на месте.       — Твою мать, — выдыхает Розанов одними губами.       Он оглядывает склад. Люди суетятся, бегают, но в их движениях чувствуется та же странная и неестественная дёрганность. Кто-то трёт нос. Кто-то облизывает губы. Кто-то просто стоит и залипает в стену с выражением абсолютного счастья.       Воздух мутный. Белая пыль медленно оседает на пол, на стены, на людей. И каждый вдох приносит сладкое, дурманящее чувство.       — Идиоты, — говорит Розанов вслух. — Конченые идиоты.       Он вытаскивает из кармана платок — белый, идеально выглаженный — и прижимает к носу. Глаза уже начинают слезиться, а в голове появляется некая лёгкость, которая не предвещает ничего хорошего.       — Виктор, — зовёт он, не повышая голоса.       Виктор возникает за спиной мгновенно.       — Здесь все? — спрашивает Розанов, не оборачиваясь.       — Все, кто должен быть. И те двое, и Дэнни с командой.       — Дэнни с командой, — шипит Розанов, и в этой фразе чувствуются разочарование и усталость. — Которые должны были охранять груз. Которые дышали этим дерьмом последние... сколько?       — Часа три, — шепчет Виктор.       — Три часа, — Розанов закрывает глаза на секунду. Медленно выдыхает. — И никто не додумался позвонить мне сразу.       — Я хотел, Илья Григорьевич. Но Дэнни сказал, что всё под контролем.       Розанов открывает глаза и снова смотрит на Дэнни. Тот уже не просто покачивается — он начинает тихонько подпевать мелодии, которая играет только у него в голове, и его губы растягиваются в глупой улыбке.       — Вижу, — кивает Розанов. — Всё просто отлично.       Он делает шаг вперёд, приближаясь к сидящим на полу парням. Те скользят по нему взглядами, но в их глазах нет страха — только любопытство и какое-то детское, беззаботное веселье.       — Слышь, дядя, — тянет тощий, дёргая Розанова за штанину. — А ты кто? Ты как этот... ну, из кино. Типа главный злодей. Только красивый. Ты красивый злодей?       Розанов смотрит на него сверху вниз. На белые от пыли волосы. На дурацкую ухмылку. На руку, сжимающую его штанину.       — Убери руку, — произносит он тихо.       Тощий слушается. И снова хихикает.       — Обиделся, да? Ты не загоняйся, мы же тут все свои. Порошок общий, воздух общий... — он глубоко вдыхает, закашливается и добавляет:       — Кайф общий.       Розанов разворачивается и идёт к выходу. Каждый шаг даётся с трудом — не от усталости, а от желания всадить кому-нибудь пулю в череп прямо сейчас.       — Виктор.       — Слушаю, Илья Григорьевич.       — Эвакуируй всех. Быстро. Пусть выходят на воздух, дышат, пьют воду. Никого не оставлять здесь.       — А эти двое?       Розанов останавливается в дверях. Оборачивается. Смотрит на хихикающих парней, на покачивающегося Дэнни, на белую пелену.       — Этих — в машину. Отдельно. Пусть протрезвеют. Завтра я с ними поговорю. Когда они вспомнят, кто я такой и что с ними будет.       — Понял.       — И Дэнни тоже. Приведите его в чувства. Чтобы завтра был человеком, а не этим... — он кивает головой в сторону теперь уже бывшего доверенного лица, которое сейчас пытается поймать ртом падающую с потолка пыль. — Куском дерьма.       Розанов выходит на воздух. Ночь встречает его холодом и тишиной. Он делает глубокий вдох, прогоняя сладкую дурь из лёгких, и прислоняется спиной к стене склада.       В голове шумит. Головокружительным чувством, которое принесла пыль, хочется наслаждаться, но Розанов давит это в себе привычной волей. Он не позволяет слабостям взять верх. Никогда.       Разве что…       Перед глазами снова всплывает знакомый образ. Всё те же веснушки. Улыбка. Взгляд карих глаз.       Шейн.       Розанов проводит рукой по лицу, прогоняя наваждение. Сосредотачивается на том, что есть здесь и сейчас.       Склад, полный обдолбанных придурков. Украденный груз, который теперь размазан по полу. Люди, которые должны были работать, а вместо этого надышались товаром, который принадлежит ему — Розанову.       Из-за угла выскакивает Виктор.       — Илья Григорьевич, там Дэнни... он... хочет с вами поговорить. Говорит, что это важно.       — Дэнни сейчас не здесь, не с нами. Ему не со мной надо говорить, а с небесной канцелярией.       — Он очень настаивает.       Розанов вздыхает. Глубоко. С явственным скрипом, будто внутри у него не без труда прокручиваются шестерёнки терпения.       — Веди.       Дэнни стоит у грузовика, опираясь на капот, и пытается сфокусировать взгляд на приближающемся Розанове. Получается плохо. Зрачки его всё ещё размером с блюдца, а улыбка расползается по лицу, как масло по горячей сковороде.       — Илья, — выдыхает он, когда Розанов подходит ближе. — Илья, я хочу сказать... ты лучший босс. Правда. Я тебя... я тебя уважаю. Очень.       — Дэнни, твою мать, — Илья потирает переносицу и зажмуривается на мгновение. — Заткнись и поезжай домой, проспись.       — Нет, выслушай, — Дэнни пытается схватить Розанова за руку, промахивается, чуть было не падает. — Я всё исправлю. Я завтра... я всё приберу. И груз... я новый груз найду. Я для тебя...       — Дэнни.       — Да?       — Завали.       Дэнни затыкается. И вновь улыбается.       — Ты такой крутой, когда злишься, — произносит он и пытается подмигнуть. Получается — обоими глазами сразу.       Розанов разворачивается и идёт прочь.       — Виктор, — бросает он на ходу. — Уведи его. И всех остальных. Я не желаю ни с кем из них говорить до завтра. И если завтра кто-то из них будет не в состоянии общаться по-человечески — я больше не хочу видеть этих людей в своей команде, рядом с собой.       — Будет сделано, Илья Григорьевич.       Розанов садится в машину, захлопывает дверцу. Откидывается на сиденье и закрывает глаза.       Внутри кипит раздражение, но внешне — спокойное лицо. Он научился этому давно. Никто не должен видеть, что происходит в его душе. Никто не должен знать, что идиоты на складе и их расширенные зрачки доводят его до бешенства.       И сквозь усталость, сквозь злость, сквозь всё, что случилось сегодня, пробивается вдруг одно — чёткое, ясное, неожиданное.       Он хочет увидеть его снова.       Того официанта, который улыбается ему просто потому, что видит в нём человека.

***

      Неделя пролетела как один бесконечный день.       Шейн влился в новую жизнь с головой — буквально. Стейки, которые он жарил ровно три минуты с каждой стороны, чтобы внутри оставалась розовая, сочная мякоть. Кофе по утрам из свежемолотых зёрен, от которого голова прояснялась быстрее, чем от любой таблетки. Сыры, которые он ел просто так, отламывая кусочки и запивая бурбоном, сидя на подоконнике и глядя на огни Вильямсбурга.       Деньги таяли. Не быстро, но неумолимо. Ещё неделя — и от четырех тысяч останется только приятное воспоминание и пара сотен на карте. Но Шейн не жалел. Ни о стейках, ни о сырах, ни о новых кроссовках, которые уже успели испачкаться в первой уличной грязи. Это была его неделя. Неделя, когда он дышал полной грудью.       Лишь одно не давало покоя.       Розанов.       Он не приходил.       Ни во вторник, когда Шейн, надев новую футболку, проторчал весь вечер у столика в центре зала, делая вид, что ему плевать. Ни в среду, когда Маттео приготовил особое фрикасе «на всякий случай» и психовал, что кролик пропадает. Ни в четверг, ни в пятницу, ни в субботу.       К воскресенью Шейн почти убедил себя, что это к лучшему. Что русский мафиози с голубыми глазами — это не та проблема, которая ему нужна. Что четыре тысячи чаевых — это просто щедрость, просто хороший вечер, просто совпадение.       Почти.       Потому что ночью, когда он ложился спать, перед глазами всё равно всплывало это лицо. Этот запах. Эти пальцы, касающиеся его груди.

***

Воскресенье. Утро.

      Шейн должен быть на работе в одиннадцать. Утренняя смена, самая поганая — обслуживать завтраки для богатых бездельников, которые приходят в ресторан спозаранку и требуют яйца бенедикт с идеальным голландским соусом.       Время — час дня.       Телефон орёт как резаный.       Шейн подскакивает на кровати с чувством, будто его окатили ледяной водой. Сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывёт, а в ушах стоит этот проклятый звук — вибрация, звонки, уведомления.       — Твою мать, — выдыхает он, хватая телефон трясущимися руками.       Экран горит пропущенными.              Двенадцать. Тринадцать.       Четырнадцать вызовов.       Пятнадцать.       И сообщения. Много сообщений.       «Шейн ты где»       «ХОЛЛАНДЕР твою мать»       «у нас полный зал»       «если ты не придёшь я тебя уволю»       «Шейн я серьезно»       «ШЕЙН»       — Блядь, — Шейн сползает с кровати, путаясь в одеяле, и чуть не падает на пол. — Блядь, блядь, блядь.       Вчера он залип на сериал. Очередной детектив про маньяков, от которого невозможно было оторваться. Сказал себе: «ещё одну серию». Потом: «ну ладно, ещё одну». Затем начало светлеть за окном, и он подумал: «да ладно, успею поспать пару часов».       Не успел.       Часы показывали 13:02. Он опоздал на два часа. Два грёбаных часа.       Шейн бросается в ванную, на ходу стягивая майку, в которой спал. Умывается холодной водой за тридцать секунд, чистит зубы за двадцать, хватает первую попавшуюся рубашку — слава богу, вчера погладил — и начинает впихивать ноги в джинсы.       — Блядь, блядь, блядь, — повторяет он как мантру, прыгая на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.       Телефон снова звонит. Джеффри. В который раз.       Шейн сбрасывает вызов, пихает телефон в карман, хватает рюкзак — ключи, бумажник, наушники — и вылетает из квартиры, даже не закрыв дверь на замок. Потом спохватывается, возвращается, запирает — снова вылетает.       Лестница. Четыре пролёта вниз. Ступеньки мелькают под ногами, перила скользят в руках, сердце колотится где-то в ушах.       Подъезд. Дверь. Улица.       Солнце ударяет в глаза, ослепляет на секунду. Шейн выскакивает на тротуар, не глядя по сторонам, думая только об одном — метро, пересадка, ещё двадцать минут, если повезет, если поезда пойдут быстро, если...       Он влетает в кого-то.       В прямом смысле влетает — со всей дури, на скорости спринтера, с разбега. Удар такой силы, что Шейна отбрасывает назад, ноги скользят по асфальту, рюкзак съезжает с плеча, и он уже мысленно готовится встретиться спиной с тротуарной плиткой.       Но этого не происходит.       Чьи-то руки — сильные, крепкие, стальные — перехватывают его в последний момент. Хватают за предплечья и дёргают вверх, удерживая от падения. Шейн машет головой, пытаясь сфокусироваться, и замирает.       Запах.       Древесный. Терпкий. С нотками табака и ветивера.       Сердце, которое и так колотилось как бешеное, пропускает удар. И ещё один. А затем будто останавливается.       — Тише, — раздаётся над ухом. Низко. Хрипло. До безумия, до дрожи в коленях знакомо. — Куда ты так спешишь?       Шейн застывает. Его тело превращается в статую, в соляной столб; в нечто, неспособное пошевелиться.       Он медленно поднимает голову.       И видит.       Розанов.       Илья Розанов стоит перед ним в полный рост. Идеально выбритый. Идеально одетый — тёмно-синий пиджак, белая рубашка без единой складки, брюки со стрелками, начищенные до блеска туфли. Волосы уложены, но одна непослушная прядь всё равно падает на лоб. Голубые глаза смотрят на Шейна с едва заметной усмешкой. И теплом. Солнечный круг виднеется прямо за его головой, из-за чего вокруг уложенных кудрей возникает подобие ореола. Розанов выглядит как божество, снизошедшее до его дерьмового гетто.       И руки. Эти руки всё ещё держат его за предплечья. Тёплые. Мощные. Те самые, что неделю назад касались его груди, засовывая деньги в карман.       Шейн моргает.       На заднем плане, за спиной Розанова, стоит чёрный майбах. Тонированный, огромный; хищный, как акула, припаркованная в самом центре его убогого района, где единственной нормальной машиной можно считать хонду сивик десятилетней давности.       На руке Розанова, которой он сжимает его плечо, блестят часы. Шейн не разбирается в марках, но он знает достаточно, чтобы понять: эти часы стоят больше, чем его квартира, чем его заработок за последние пять лет, чем вообще всё, что он когда-либо имел.       — Ты... — выдыхает Шейн. Голос звучит хрипло, чуждо.       — Я, — кивает Розанов. Ухмылка становится шире. — Приятно знать, что меня помнят.       Шейн судорожно сглатывает. Мысли в голове мечутся, как тараканы при включённом свете в его скромной конуре.       Он здесь. В моём районе. У моего дома. Стоит и держит меня за руки. А я... я помятый, с немытой головой, с кругами под глазами. Выгляжу как полное дерьмо. А он выглядит как... как...       — Ты в порядке? — голос Розанова выводит его из ступора. — Всё хорошо?       — Я... — Шейн вновь моргает. — Что? Нет. То есть, да. То есть... — он встряхивает головой, пытаясь собраться. — Что ты здесь делаешь?       Розанов смотрит на него. Изучает. Медленно, внимательно, будто видит впервые. Его взгляд скользит по рубашке, по растрёпанным волосам, по тёмным кругам под глазами, и в этом взгляде нет осуждения. Только интерес.       — Проезжал мимо, — отвечает он наконец. — Решил проверить, как поживает мой любимый официант.       — Проезжал мимо, — эхом вторит Шейн. — В моём районе. Где нет ничего, кроме облезлых фасадов и наркоманов по углам. Ты проезжал мимо.       — У тебя проблемы с географией, Холландер? — в голосе Розанова проскальзывают насмешливые нотки. — Я волен ездить где хочу.       — Но зачем?       Розанов молчит секунду. Затем отпускает его плечи — медленно, будто нехотя — и убирает руки в карманы.       — Быть может, соскучился, — отвечает он просто.       Шейн пялится на него и не верит своим глазам.       Это неправильно. Это невозможно. Русский мафиози, глава преступного синдиката; человек, которого боится половина Нью-Йорка, если не весь, стоит посреди его вонючего района, у его захудалого дома, и говорит, что скучал по нему.       — Это сон, — выдыхает Шейн. — Я всё ещё сплю. Я сейчас проснусь, и окажется, что я проспал смену, а тебя здесь нет.       — Хочешь, ущипну? — предлагает Розанов с той же ленивой усмешкой.       — Хочу, чтобы ты исчез, — честно отвечает Шейн. — Потому что если ты реальный — значит, я реально опоздал на два часа. Меня уволят, и я снова останусь без денег. А если это сон, то я могу проснуться и попробовать всё исправить.       Розанов хмыкает. Коротко, но в этом звуке есть нечто тёплое.       — Ты всегда такой? — спрашивает он.       — Какой?       — Дёрганый. По утрам.       — Я всегда такой, когда опаздываю и врезаюсь в русских гангстеров посреди своего района.       — Оу, как некрасиво звучит.       Шейн открывает рот, чтобы ответить что-то едкое, дерзкое, привычное, но телефон в кармане снова взрывается трелью. Джеффри. Опять.       Он вытаскивает смартфон, смотрит на экран, закатывает глаза и сбрасывает вызов.       — Мне пора, — говорит Холландер, делая шаг в сторону. — Реально пора. Меня убьют. Не ты — так менеджер.       Розанов кивает, но с места не двигается. Просто стоит и смотрит на него пристально.       — Я отвезу, — говорит он вдруг.       — Что?       — Подвезу. До работы. Это быстрее, чем добираться на метро.       Шейн замирает. Смотрит на майбах. Смотрит на Розанова. Смотрит на часы на его руке, которые тикают, отсчитывая секунды его унизительного опоздания, увольнения и скорой смерти.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно, — Розанов разворачивается и идёт к машине. Даже не оборачивается, чтобы проверить, идёт ли Шейн за ним. Просто открывает заднюю дверцу и ждёт.       Шейн стоит у подъезда, чувствуя, как реальность медленно, но верно, сходит с ума.       Соседи смотрят из окон. Какие-то подростки на углу пялятся на машину с открытыми ртами. Даже бездомный у мусорки перестаёт копаться в пакетах и глядит на открывшуюся всему району сцену, забыв закрыть рот.       А Шейн думает только об одном: если он сейчас сядет в эту машину — обратной дороги не будет.       Но ноги сами несут его к открытой дверце.       — Я схожу с ума, — бормочет он, ныряя в салон.       Дверца захлопывается.       В салоне пахнет кожей, деревом и деньгами. Настоящими деньгами — не теми, что Шейн тратит на стейки и сыры, а теми, что покупают тишину, комфорт и право не замечать окружающую реальность. Двигатель работает почти беззвучно — только лёгкая вибрация, передающаяся через сиденье, напоминает, что машина вообще едет.       Шейн сидит, вжавшись в дверцу, пытаясь занять как можно меньше пространства. Задние сиденья напоминают диван в хорошей квартире — широкий, глубокий, приглашающий развалиться и забыть обо всем.       Но рядом сидит Розанов.       Вальяжно, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу. Пиджак расстёгнут, рубашка безупречна, рука лежит на подлокотнике — расслабленная. Розанов даже не смотрит на Шейна — глядит в окно, на проплывающие мимо улицы, и кажется совершенно спокойным.       А Шейн чувствует каждую клеточку своего тела.       Особенно там, где их колени соприкасаются.       Это происходит случайно. Машина немного покачивается на повороте, и колено Розанова — твёрдое, горячее даже сквозь ткань брюк — прижимается к его ноге. И не сдвигается.       Воздух в салоне становится густым. Каждый вдох требует усилия. Каждая секунда растягивается в вечность.       Колено Розанова. Его бедро. Рядом. Вплотную. Сквозь тонкую ткань джинсов Шейн чувствует это тепло — и оно разливается по всему телу, концентрируется внизу живота, поднимается к груди, к шее, к лицу.       И в голову лезут мысли.       Все те, которые он так старательно заталкивал глубоко внутрь. Все те одинокие вечера, когда он позволял себе думать о голубых глазах и сильных руках. Все те ночи, когда его пальцы рисовали на теле то, что он никогда не посмел бы произнести вслух.       Он представлял эти руки на себе. Не в кармане, не на подлокотнике — на коже. На линии талии. На бёдрах. Он представлял, как этот низкий голос шепчет ему на ухо что-то на русском, чего он не понимает, но от чего мурашки бегут по позвоночнику. Он представлял, как эти губы — такие спокойные, такие насмешливые — касаются его шеи, его ключиц, его...       Шейн вздрагивает. Почти незаметно, но вздрагивает.       Становится жарко. Нереально, физически жарко, будто в салоне выкрутили печку на полную мощность. Под мышками выступает пот, рубашка прилипает к спине, а щёки... щёки горят огнём.       Он знает, что краснеет. Знает, что это хорошо видно даже на смуглой коже. Знает и ничего не может с этим поделать.       — Тебе жарко? — голос Розанова раздаётся неожиданно, и Шейн чуть не подпрыгивает.       — Что? Нет. В смысле, да. То есть... — он закашливается, проваливаясь в собственное косноязычие. — Нормально. Всё нормально.       Розанов поворачивает голову и смотрит на него. Внимательно. Долго. Его взгляд скользит по раскрасневшимся щекам, по шее; по тому, как Шейн впивается пальцами в собственное колено, чтобы не сжимать их в кулаки.       Усмешка трогает уголки губ.       — Расслабься, — произносит он. — Я не кусаюсь.       — Я расслаблен, — нагло врёт Шейн. Голос предательски дрожит.       — Вижу, — Розанов хмыкает и снова отворачивается к окну. Но колено не убирает.       Шейн выдыхает. Пытается взять себя в руки. Получается плохо.       Нужно срочно о чём-то поговорить. О чём угодно, лишь бы не думать о том, как близко его тело, как пахнет его парфюм, как хочется повернуться и сделать нечто безумное.       — Как ты узнал, где я живу? — выпаливает он первое, что приходит в голову.       Розанов не отвечает. Лишь ухмыляется.       И до Шейна доходит.       Конечно. Конечно, он легко узнал. Этот человек может узнать всё, что захочет. Адрес, номер телефона, размер обуви, группу крови, имена всех бывших, список болезней, количество волос на теле. Если Розанов захотел его найти — он его нашёл.       — Глупый вопрос, — бормочет Шейн, пряча лицо. — Извини. Забудь.       — Не такой уж и глупый, — неожиданно отвечает Розанов. — Ты ведёшь соцсети. Под одним из фото отобразилась геолокация.       Шейн замирает.       — Что?       — Инстаграм. Твоё фото с кофе. Два месяца назад. Подпись «утро начинается не с кофе, а с попытки вспомнить, где я оставил штаны». Геолокация — Вильямсбург, твой дом.       Шейн смотрит на него, открыв рот.       — Твою мать! — вырывается у него. — Я ведь отключил эту функцию! Я специально проверил, потому что...       Он запинается.       Потому что боялся, что кто-то из бывших найдёт его. Потому что скрывался от пары неприятных типов, с которыми пересёкся пару лет назад. Потому что старался быть осторожным. Всегда.       — Я отключил, — повторяет он тише. — Я точно помню.       Розанов поводит плечом.       — Значит, не отключил.       Шейн судорожно лезет в карман за телефоном, но на полпути останавливается. Рука замирает.       Он медленно поднимает голову и смотрит на Розанова. В упор. В эти голубые глаза, которые смотрят на него в ответ с ленивым, довольным выражением.       — Стоп, — произносит он медленно. — Ты смотрел мой аккаунт?       Розанов хмыкает.       — И что?       — Ты... — Шейн задыхается. — Ты серьёзно? Ты, Илья Розанов, сидел и листал мою инстаграм-ленту?       — Не всю, — поправляет Розанов. — Только последние полгода.       — Только последние... — Шейн закрывает лицо руками. — Господи. Там же... там столько идиотских фото. Я там с буррито. Я там с глупой подписью про котов. Я там...       — Мне понравилось фото с буррито, — перебивает Розанов. В его голосе явственно чувствуются тепло и смех. — Ты на нём выглядишь счастливым.       Шейн убирает руки от лица и пялится на него.       — Ты издеваешься.       — Вовсе нет, — Розанов чуть поворачивается, и их колени соприкасаются ещё плотнее. — Я тоже люблю буррито.       Шейн смотрит на него и не верит.       Этот человек. Этот опасный, страшный и легендарный человек сидит рядом, касается его коленом и обсуждает его инстаграм. С буррито.       Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но понимает, что не знает, что говорить. Ситуация выходит за все возможные рамки, поэтому Холландер просто отводит взгляд, уставившись в окно, и пытается успокоить пульс. Получается хреново. Колено Розанова жжёт через джинсы, запах его парфюма заполняет лёгкие, и в голове снова вспыхивают те самые картинки, от которых хочется провалиться сквозь землю.       — Ты краснеешь, — замечает Розанов.       — Нет.       — Краснеешь. Я вижу.       — Тебе кажется.       Розанов хмыкает и ничего не отвечает.       Холландер же смотрит в окно, сжимая пальцы в кулаки, и молится всем богам, чтобы Розанов не услышал, как колотится его сердце.

***

      Майбах останавливается у входа в «Атлантис» так плавно, что Шейн даже не замечает момента перехода от движения к покою. Просто вдруг за окном замирают знакомые очертания — стеклянные двери, кованые фонари, зелень в кадках, которая всегда выглядит так, будто её поливают святой водой и подкармливают пыльцой фейри.       Ресторан днём смотрится иначе, чем ночью. Более респектабельно, что ли. Мраморные ступени, ковровая дорожка цвета бордо, которая ведёт от тротуара к дверям, швейцар в ливрее — настоящей, с золотыми пуговицами, а не дешёвой униформе. Вокруг — ни души, только редкие прохожие на другой стороне улицы и пара припаркованных машин, одна из которых стоит как небольшой домик в Огайо.       Шейн тянется к ручке двери, но не успевает её коснуться.       Пальцы Розанова смыкаются на его запястье.       Легко. Почти невесомо. Но Шейн застывает мгновенно, будто его ударяет током. Кожа вспыхивает в месте касания, пульс ускоряется, а в груди обрывается всё и сразу и устремляется вниз — к животу, к паху и к ногам, которые вдруг перестают слушаться.       — Не торопись, — голос Розанова звучит низко, почти лениво. Но даже в этой лени чувствуется сталь.       Шейн медленно поворачивает голову. Розанов сидит всё так же расслабленно, но его глаза — эти голубые, почти прозрачные глаза — смотрят в упор. Тяжело. Внимательно. Так, что хочется или провалиться сквозь сиденье, или, наоборот, податься вперёд, сокращая расстояние.       — Дай мне свой номер телефона, — произносит Розанов. Не просит — требует.       Шейн сглатывает. Во рту пересыхает мгновенно, язык прилипает к нёбу. Он чувствует пальцы на своём запястье — горячие, уверенные, — и от этого касания по телу разбегаются мурашки, концентрируясь внизу живота горячим, тянущим узлом.       Включается режим самосохранения. Или режим идиота — Шейн до сих пор не может понять, где заканчивается одно и начинается другое.       — А если нет? — спрашивает он. Голос звучит хрипло, сбито, но в нём мелькает та самая дерзкая нотка, за которую он сам себя иногда ненавидит. — Если я скажу «нет»?       Розанов щурится, поджимая губы.       И сдвигается.       Это движение почти неуловимо — никакого резкого рывка, никакой агрессии. Просто он вдруг оказывается ближе. Намного ближе. Так близко, что Шейн перестаёт дышать.       Пространство салона сжимается до размера спичечного коробка. Между их лицами остаётся сантиметров десять, не больше. Шейн видит каждую деталь — слабую щетину на скулах, золотистые вкрапления в голубых глазах, мелкую морщинку у губ и между бровями, когда Илья хмурится.       Губы Розанова касаются его уха.       Шейн вздрагивает всем телом. Ресницы трепещут, веки подрагивают, он зажмуривается на секунду, но тут же открывает глаза, боясь пропустить что-то важное. Воздух кончается. Лёгкие горят. В паху сладко тянет — так сильно, что приходится сжать бёдра, чтобы не выдать себя.       — Не играй со мной, — выдыхает Розанов ему прямо в ухо. Голос — хриплый, низкий, вибрирующий — проникает внутрь, проходит по позвоночнику, оседает где-то в копчике горячей волной. — Диктуй.       Шейн судорожно выдыхает. Отодвигается немного.       Он называет номер. Голос дрожит, но цифры ложатся ровно, одна за другой. Розанов кивает, отпускает его запястье и откидывается обратно на сиденье, будто ничего не произошло.       — Свободен, — произносит он. Но в этом «свободен» не чувствуется безразличия или неприязни; лишь то самое, пока только зарождающееся, заставляющее колени Шейна подогнуться, когда он всё-таки открывает дверь и вываливается наружу.       Воздух ударяет в лицо — привычный, выхлопной, грязный. Но после салона майбаха он кажется чище горного.       Шейн делает шаг. Второй. Ноги слушаются плохо, в голове гудит, а в паху до сих пор тянет болезненной истомой.       Швейцар — пожилой мужчина с идеальной выправкой и лицом человека, который видел всё — пялится на него, выходящего из майбаха, с таким выражением, будто Шейн вышел не из машины, а прикатил к ресторану верхом на драконе. Брови ползут вверх, рот приоткрывается, руки безвольно опускаются.       — Холландер... — начинает он, но Шейн только отмахивается.       Он идёт к стеклянным дверям и видит сквозь них Джеффри. Менеджер стоит у стойки администратора и разговаривает с кем-то по телефону. А потом поднимает глаза.       Рот Джеффри открывается.       Буквально. Челюсть отвисает, глаза расширяются, и он замирает в позе восковой фигуры, с телефоном у уха, но без единого звука.       Шейн толкает дверь. Стекло приятно холодит ладонь.       — Джефф, — говорит он, входя. — Я знаю, что опоздал. На два часа. Я всё объясню.       Джеффри не отвечает. Он смотрит сквозь Шейна — на улицу, где чёрный майбах всё ещё стоит у входа, не двигаясь с места. Тонированные стёкла не позволяют разглядеть, кто внутри, но Джеффри явно знает, кому принадлежит эта машина.       — Это... — выдыхает он. — Это тот... Он тебя...       — Подвёз, — заканчивает Шейн. Пожимает плечами, стараясь выглядеть непринужденно. — У меня были проблемы с транспортом.       Джеффри переводит на него взгляд, в котором смешиваются ужас, восхищение и полное непонимание происходящего.       — Ты опоздал на два часа, — автоматом произносит он. — Я хотел тебя уволить. Я уже придумал речь. Я мысленно тебя похоронил.       — Я пока жив, как видишь.       — Тебя подвёз Розанов.       — Да.       Джеффри открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Затем взмахивает рукой и просто уходит в подсобку, бормоча что-то про то, что он слишком стар для этого дерьма.       Шейн остаётся один в холле. За стеклянными дверьми майбах плавно трогается с места и исчезает за углом.       Он прижимается лбом к прохладному стеклу, закрывает глаза и выдыхает.       Место, где его касались губы Розанова, до сих пор пылает. Запястье хранит тепло его пальцев. А в груди разрастается что-то очень и очень опасное.       И вопреки всему, Холландер не думает о том, что это было и что всё это значит. Он думает лишь о том, напишет ли ему Розанов.       И о том, как скоро он увидит его вновь.