BUNNY

***

      Первое сообщение приходит через два часа после того злополучного момента как Шейн ввалился в ресторан с пылающими щеками и ватными коленями.       Телефон вибрирует в кармане, когда он принимает заказ у столика двух бизнесменов, обсуждающих слияние компаний. Шейн мельком глядит на экран — незнакомый номер — и убирает телефон обратно.       Через минуту — ещё одно сообщение.       Затем ещё.       Когда, наконец, бизнесмены получают свои стейки — один — medium rare, другой — well done, как будто уничтожение хорошего мяса такой прожаркой нельзя считать кощунством, — в телефоне скапливается четыре непрочитанных.       Шейн уходит в подсобку, прислоняется к стеллажу с салфетками и открывает чат.       У него не записан этот номер. Но Холландер сразу понимает, кто именно ему пишет.       «Тебя не уволили?»       «Потому что если уволили — я чувствую себя виноватым»       «Это странно»       «Ты молчишь. Надеюсь, не рыдаешь в подсобке из-за потерянной работы»       Шейн смотрит на экран и глупо улыбается, стоя среди коробок с оливковым маслом и ящиков минералки.       Пальцы сами набирают ответ:       «Всё ОК. Работаю. В отличие от некоторых, у кого, видимо, выходной каждый день ;)»       Отправляет и замирает. Захватывает зубами нижнюю губу и нервно пожёвывает её.       Телефон пиликает почти сразу.       «У меня сегодня встреча с поставщиками из Квинса. Это не выходной»       Шейн хмыкает. Набирает:       «Понял, скучное “совещание“. Только вместо кофе — разборки, а вместо бубликов — стволы?»       Отправляет. И тут же жалеет.       Не слишком ли это было дерзко?       Но через минуту приходит ответ:       «Ты это в кино увидел? Мы культурные люди»       Шейн выдыхает. И не может согнать с губ идиотскую — и чертовски счастливую — улыбку.

***

      Так начинается эта неделя.       Каждый день — как долгожданная доза. Утром Шейн просыпается и первым делом тянется к телефону, проверяя, нет ли сообщений. И они есть. Всегда.       Розанов пишет в разное время — то рано утром, то глубокой ночью. Между его сообщениями чувствуется пауза, заполненная чем-то другим — опасным, живым; тем, что Шейн называет «бандитскими делами».       «Сегодня ездил в Нью-Джерси. Скука. Воняет химикатами»       Шейн в ответ:       «Бандитские дела в Нью-Джерси? Звучит как название дешёвого сериала»       «Ты специально меня бесишь?»       «Хобби у меня такое — бесить опасных русских»       «Ты первый, кому это сходит с рук»       «Сочту за комплимент)»

***

      Днём Шейн работает, разносит заказы, улыбается гостям, а в голове прокручивает возможные ответы. Что написать? Как пошутить? Не слишком ли много? Не слишком ли мало?       Он ловит себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут. Что ждёт вибрацию больше, чем раньше ждал зарплату. Что улыбается в пустоту, и коллеги начинают коситься с подозрением.       — Ты чего так сияешь? — спрашивает Кортни, одна из официанток, в среду. — Влюбился, что ли?       — Не обращай внимания, — отмахивается Шейн. — День просто хороший сегодня.       Кортни не верит, подозрительно щурится, поджимая пухлые губы, но отстаёт.

***

      К четвергу переписка становится теплее.       Розанов спрашивает, что Шейн ел на завтрак. Шейн присылает фото криво нарезанного авокадо с подписью «шедевр кулинарного искусства». Розанов отвечает: «Тебе нельзя доверять нож».       Шейн спрашивает, какой у Розанова любимый фильм. Розанов отвечает: «Крёстный отец. Ирония, да?». Шейн фыркает и пишет: «Банально. Я думал “Брат“».       Ближе к вечеру Розанов присылает сообщение: «Сегодня был тяжёлый день. Пришлось решать вопросы с идиотами»       «С бандитами?» — уточняет Шейн и чувствует некий азарт, понимая, что за этим может последовать.       «С идиотами, которые считают себя бандитами. Есть разница».       «Какая?»       «Бандиты получают деньги за свою работу. Идиоты — пулю. Или, в лучшем случае, выговор»       «Сурово»       «Такова жизнь. Ты бы не справился»       Шейн хмурится. Печатает: «С чего ты взял?». Стирает. Печатает снова: «Я вообще-то довольно жёсткий». Опять стирает. Наконец, пишет:       «Ты меня недооцениваешь. Я могу быть разным»       Ответ приходит мгновенно:       «Например?»       И Шейн понимает, что загнал себя в ловушку. Потому что ответов много. Очень много. Но все они упираются в то, о чём он думает по ночам, когда запускает собственную ладонь под резинку нижнего белья.       Он пишет: «Узнаешь при встрече»       Розанов отвечает не сразу. Лишь через полчаса приходит сдержанное, но лаконичное: «Жду», а следом смайлик — « 😉 » — впервые за всю переписку.       И у Шейна перехватывает дыхание.

***

      Холландер часто перечитывает переписку. Снова и снова. Каждое сообщение, каждую запятую. Ищет скрытые смыслы, подтексты, намёки. Они обсуждают всё. Еду, музыку, фильмы, детство, мечты. Розанов рассказал, как учился выживать, как построил свою империю с нуля. Шейн рассказал про Торонто, про мать и отца; про то, как он оказался в Нью-Йорке без гроша в кармане.       Иногда Розанов пропадает на несколько часов. Пишет потом: «Были дела. Бандитские» — и Шейн ржёт в голос, представляя, как этот серьёзный мужик печатает «бандитские» с ироничной окраской. В общем-то, ещё больше — до слез — Шейн смеётся, когда узнаёт, что Розанов любит читать. Криминальные романы.       Один раз Розанов присылает фото разбитой вдрызг машины. Без комментариев. Шейн спрашивает: «Что случилось?» Ответ: «Неприятности». И больше ничего.       В тот вечер Холландер долго не может уснуть. Смотрит в темноту и думает: «Твою мать, он ведь реально опасен. Это не шутки. Не игра. Там стреляют, взрывают, убивают. А я спокойно флиртую с ним как с обычным парнем из тиндера».       Он чуть не удаляет переписку. Почти блокирует номер. И находится в шаге от решения, что всё — хватит, пора выходить из этого безумия, пока не поздно.       Но приходит сообщение.       «Ты спишь?»       Шейн залипает на экран, ощущая приятное тепло в груди — такое, от которого все страхи сразу кажутся глупыми и далёкими.       «Нет», — отвечает он. — «Думаю».       «О чём?»       «О тебе»       Отправляет и замирает. Он пишет то, что так боится озвучить.       Розанов молчит долго. Очень долго. Пять минут. Десять. Шейн уже начинает паниковать, придумывать способы отмазаться и сделать вид, что это шутка, что он не то имел ввиду, да и вообще...       «Я тоже», — приходит в ответ. — «Последнее время слишком часто думаю о тебе. Но мне это нравится».       Шейн выдыхает. И смеётся — тихо, счастливо, скрывая своё красное лицо в подушке.

***

      В пятницу случается то, что заставляет сердце Холландера биться чаще.       Он пишет Розанову вечером, после смены. Просто так, без повода:       «Устал как собака. Сегодня обслуживал шесть праздничных столиков. Дети орали, именинники требовали особого внимания, а один мужик попытался зажать меня в углу. Предлагал "интересно провести время". Я отказался. Сказал, что у меня уже есть опасный русский парень, который будет ревновать»       Отправляет. И тут же корит себя.       Зачем он это написал? Это же... блядь. Это прямее некуда. Это...       Телефон отзывается вибрацией.       «Что за мужик?»       Шейн смотрит на экран и не может пошевелиться.       «Опиши его. Скажу своим ребятам — найдут. Научат хорошим манерам»       — Твою мать, — выдыхает Шейн.       «Шучу. Наверное»       «НЕ НАДО никого искать!!»       «Ладно. Но если будут проблемы — не молчи, я разберусь»       Шейн выдыхает и дрожащими пальцами блокирует телефон, откладывает его в сторону и осознаёт — всё действительно зашло слишком далеко.

***

      К субботе он перестаёт бояться.       Ну, почти.       Он знает, что Розанов опасен. Знает, что одной рукой этот человек может подписывать смертные приговоры, а другой — писать ему сообщения с вопросом, какой чай он предпочитает. Знает, что между ними пропасть — в деньгах, в статусе, в мире, в котором они живут.       Но когда телефон вибрирует — всё это уходит на второй план.       Остаётся только голос в голове — низкий, хриплый, с акцентом, который Шейн уже научился различать между строк. Остаются эти сообщения, в которых с каждым днём проступает что-то большее, чем просто любопытство.       «Завтра воскресенье. Ты работаешь?»       «Да, — отвечает Шейн. — Вечерняя смена»       Пауза.       «Тогда до завтра»       Шейн чуть не падает с кровати.       Сердце бьётся быстрее. Пальцы слегка дрожат, когда он набирает ответ:       «Ты придёшь?»       «Посмотрим»       «Это не ответ»       «Это единственный ответ, который ты получишь. Спокойной ночи, Шейн»       Шейн смотрит на экран, на котором горит его имя. Затем прижимает телефон к груди, закрывает глаза и выпускает счастливый вздох в темноту.

***

      Воскресенье в «Атлантисе» — это всегда ад. Шейн знает это не понаслышке. Но сегодняшний день, кажется, решил побить все рекорды.       Смена началась в четыре. К пяти зал уже был забит под завязку — свидания, семейные обеды; парочки, отмечающие годовщины, и компания японских туристов с фотоаппаратами, которые фотографировали каждое блюдо так, будто это последний ужин человечества.       К шести Шейн перестал чувствовать ноги.       К семи больше не чувствовал лица — улыбка приклеилась намертво, превратившись в маску, под которой кипело раздражение.       К восьми он начал огрызаться.       — Шейн, двенадцатый столик просит ещё хлеба, — пропела Кортни, пробегая мимо.       — Пусть подавятся, — бросил он, не оборачиваясь.       — Шейн, — Джеффри возник из ниоткуда, — твой шестой столик недоволен стейком.       — Стейк идеальный. Они просто хотят скидку.       — Сделай её.       — Обойдутся.       Джеффри хмурился, косился на него с недовольством, но не рисковал делать выговор, боясь попасть под горячую руку — Холландер и впрямь выглядел крайне взбешённым.       В девять начался второй круг — десерты, кофе, дорогие ликёры, которые нужно было подавать с правильной посудой и правильным выражением лица. Шейн носился между столиками, как угорелый, разнося чизкейки и тирамису, и краем глаза отмечал, что один столик в зале остаётся пустым.       Центральный. Самый лучший. Столик Розанова.       Он был зарезервирован с утра. Джеффри собственноручно протёр его три раза, поправил скатерть, поставил свежие цветы. И теперь он пустовал, бросая вызов всему заведению.       Шейн ловил себя на том, что смотрит на него каждые пять минут. Что проверяет телефон в кармане — нет ли сообщения. Что мысленно считает часы до закрытия.       Розанов написал ещё в шесть: «Буду поздно. Дела»       Шейн ответил: «У меня тоже дела. Бегаю с подносами и чувствую себя клоуном, потому что приходится развлекать гостей»       Ответа не было. Час. Два.       Телефон молчал.

***

      К десяти Шейн выдыхается окончательно.       Ноги гудят, спина ноет, глаза слипаются. Он прислоняется к стойке бара на секунду — всего на секунду — и чувствует, что если закроет глаза, то просто рухнет прямо здесь, на мраморный пол, и уснёт.       — Холландер, — зовёт Джеффри. Голос звучит как-то странно. — Холландер, к тебе.       Шейн открывает глаза.       В центре зала, за пустовавшим весь вечер столиком, сидит Розанов.       Один.       Шейн моргает. Протирает глаза. Нет, не показалось.       Розанов восседает на своём излюбленном месте — широко, расслабленно. Пиджак распахнут, рубашка расстёгнута на три верхних пуговицы, волосы слегка взлохмачены — видимо, от того, что он проводил рукой, убирая прядь со лба. На столе перед ним стоит рокс с вишнёвым виски — Джеффри, скотина, уже успел принести, пока Шейн залипал у стойки.       И Розанов смотрит на него.       В упор. Своим тяжёлым, изучающим взглядом.       Шейн выдыхает, поправляет бог весть когда и где измятую рубашку, проводит рукой по волосам и движется к столику.       Ноги слушаются плохо. Не от страха — от усталости. Каждый шаг даётся с трудом, мышцы ноют, а глаза горят так, будто в них насыпали песка.       Он подходит. Останавливается. Смотрит на Розанова сверху вниз.       — Привет, — говорит Шейн. Голос звучит хрипло, устало.       Розанов молчит. Изучает. Щурится.       Шейн выдерживает этот взгляд секунд пять, затем отводит глаза. Не может он так. Слишком заботливо. Слишком пронзительно. Слишком много всего собрано в этом взгляде.       — Ты один сегодня, — произносит Холландер, пытаясь переключить внимание. — Где твоя свита?       — Отправил по домам, — голос Розанова звучит низко, ровно. — Хотел тишины.       — В ресторане? Тишины? — Шейн усмехается. — Плохое место выбрал.       — Хорошее. Здесь есть ты.       Сердце Холландера пропускает удар.       — Что будешь заказывать? — спрашивает он, намеренно игнорируя прозвучавшую фразу.       Розанов не отвечает. Продолжает наблюдать. Изучать.       — Ты устал, — говорит он наконец. Не вопрос — утверждение.       — Я в порядке, — автоматически отвечает Шейн. — Работаю.       — Ты устал, — повторяет Розанов. — Не лги хотя бы себе. Это заметно.       Шейн открывает рот, чтобы снова соврать, но вдруг понимает, что сил нет. Вообще. Ни на враньё, ни на улыбку, ни на эту вечную игру.       Он вздыхает. Глубоко, тяжело, со всхлипом где-то в груди.       И кивает.       — Да, — признаётся он тихо. — Устал. Сегодня полный зал, ног не чувствую, глаза слипаются, а Джеффри бесит так, что хочется прибить его подносом.       Розанов слушает. Молча. Внимательно.       — А ещё я не успел поесть, — продолжает Шейн, сам не понимая, зачем говорит это всё. — Кофе выпил чашек пять. И какой-то мужик за двенадцатым столиком пролил красное вино мне на штаны, и теперь я пахну виноградником.       Он замолкает. Выдыхает.       — Извини. Ты не за этим пришел.       Розанов смотрит на него. И в его взгляде что-то меняется. Исчезает сталь, появляется нечто другое. Тёплое? Нет, для тепла рано. Но что-то близкое.       — Садись, — произносит он вдруг.       — Что?       — Садись, — повторяет Розанов и кивает на стул напротив. — На пять минут. Пока никто не видит.       Шейн оглядывается. Джеффри возится у барной стойки, Кортни принимает заказ у дальнего столика, остальные гости заняты собой.       — Я не могу, — шепчет он. — Меня уволят.       — Не уволят. Я всё улажу.       Шейн смотрит на него секунду. Затем хмыкает, покачивает головой и плюхается на стул. Они сидят друг напротив друга. Впервые вот так — не официант и гость, а просто двое людей за столиком. Шейн чувствует себя странно. Неуютно. И в то же время — правильно.       — Есть хочешь? — спрашивает Розанов.       — Хочу, — честно отвечает Шейн. — Но мне нельзя. У меня смена.       — Ничего не случится, если ты потратишь полчаса на перекус.       Шейн дёргается, чтобы встать — автоматически, на рефлексе, подчиняясь внутреннему голосу, который орёт: «Ты что творишь, идиот?! Тебя уволят! Джеффри с ума сойдет! Ты не можешь просто сидеть здесь!»       Но Розанов поднимает руку.       Один жест. Одно движение — и Шейн замирает, пригвождённый к стулу не физической силой, а чем-то иным. Взглядом. Давлением. Этой аурой власти, которая заполняет пространство вокруг него, как дым.       — Сядь, — говорит Розанов тихо.       И Шейн слушается.       Розанов, не оглядываясь и не повышая голоса, просто поднимает руку чуть выше — жест, которым подзывают официанта. Уверенный, привычный, не терпящий возражений.       Кортни, которая как раз проходила мимо с подносом, замирает на месте. Её глаза округляются так, будто вот-вот выпадут из орбит и покатятся по ковровой дорожке. Она переводит взгляд с Розанова на Шейна — сидящего за столом, расслабленного, с бабочкой на шее, но в позе гостя, не работника — и обратно.       Семь шагов. Она делает их так, будто идёт по минному полю. Поднос прижимает к груди, как щит. Подходит, останавливается в полуметре от стола, и её голос ломается, когда она спрашивает:       — Д-добрый вечер. Что будете заказывать?       Розанов даже не смотрит на неё. Только на Шейна.       — Две порции карпаччо из телятины, — произносит он. — И бокал хорошего красного. Для него.       Кортни замирает. Её рот приоткрывается, брови ползут вверх. Глазки бегают туда-сюда, накладные ресницы трепещут; девушка явно пытается сформулировать: «Но он же... он работает... он же официант... он не может...»       Розанов медленно поворачивает голову.       Один взгляд. Одно движение брови — выразительное, не терпящее возражений и лишних вопросов.       Кортни сглатывает. Запинается. Заикается.       — А-эм, э-э… да, две порции карпаччо... и бокал красного... для... эм, него, — тараторит она, судорожно кивая. — Я сейчас... всё будет... через минуту.       И исчезает. Буквально испаряется в направлении кухни, чуть не споткнувшись о ковровое покрытие.       Шейн смотрит ей вслед и чувствует, как внутри разливается смесь ужаса, восторга и абсолютного, неприкрытого кайфа.       — Она сейчас упадёт в обморок, — говорит он.       — Ммм, нет, — отзывается Розанов. — Крепкая. Не упадёт.       — Джеффри меня убьет.       — Если он скажет тебе хоть слово, то я закрою этот ресторан.       Шейн молча пялится на него с пару секунд. А затем вдруг вздыхает. Воздух, напряжение, страх — всё выходит в одном протяжном выдохе.       — Будь что будет, — произносит он вслух. — Мне уже терять нечего.       Он откидывается на спинку стула. Медленно, смакуя момент, поднимает руки к шее и ослабляет галстук-бабочку. Ткань спадает, воротник расстёгивается, и Шейн проводит пальцем по шее, убирая выступившую испарину.       Розанов следит за этим движением. Внимательно. Слишком.       Шейн ловит его взгляд и усмехается, откинув голову назад, глядя в потолок. Мысли путаются, но одна остаётся чёткой и ясной:       Он заботится.       Этот человек. Этот опасный, страшный, легендарный человек, который может уничтожить любого одним словом, сидит напротив и... заботится. Заметил, что Холландер устал. Заставил сесть. Заказал еду. Вино.       Не потому что хочет чего-то. Просто потому что хочет оказать поддержку.       Шейн поворачивает голову и смотрит на Розанова. На его профиль, освещённый мягким светом ресторанных ламп. На руки, спокойно лежащие на столе. На глаза, которые смотрят куда-то в сторону, но при этом, кажется, видят только его.       — Спасибо, — произносит он тихо.       Розанов поворачивается.       — За что?       — За... это, — Шейн обводит рукой стол, себя, пространство между ними. — За то, что заметил. За то, что... не знаю. За то, что ты такой.       Розанов молчит. Просто смотрит.       А затем произносит:       — Я заберу тебя после смены.       Шейн фыркает. Громко, демонстративно, с вызовом.       — Я сам могу добраться до дома. Ноги ещё не отвалились.       — Ты поедешь ко мне.       Шейн хмурится, поджимая губы. Смотрит на Розанова разочарованно.       — Нет.       — Да.       — Слушай, — Шейн подаётся вперёд, опирается локтями о стол. Голос звучит тише, но жёстче. — Я благодарен тебе. Правда. За возможность перевести дух, за то, что вытащил меня из этого ада на пять минут, за... э-э... заботу? Да, назовём это заботой. Но я не стану трахаться с тобой из-за того, что ты решил угостить меня ужином.       Тишина.       Розанов медленно поднимает на него взгляд. В голубых глазах нет гнева — только удивление. И что-то ещё. Обида?..       — Такого ты обо мне мнения? — спрашивает Розанов абсолютно безэмоционально.       — А что, не так разве? — Шейн вскидывает бровь. — Я в курсе, как это работает. Ты — богатый, влиятельный, привыкший получать всё, что хочешь. Я — симпатичный официант, который случайно привлёк твоё внимание. Ты тратишь время, пишешь, приезжаешь, кормишь, а потом ждёшь, что я упаду в постель с благодарностью. Я не такой. Не продаюсь.       Розанов слушает. Не перебивает. Дослушивает до конца.       Потом откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит на Шейна долгим, изучающим взглядом.       — Ты закончил? — спрашивает он.       Шейн кивает, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Хорошо. Теперь послушай меня, — Розанов говорит тихо, но каждое слово врезается в тишину остро. — Я лишь хочу провести с тобой время. Поговорить. Узнать тебя ближе.       Он делает паузу. Смотрит прямо в глаза.       — Если бы я хотел просто трахнуть тебя, — продолжает он, — я бы не стал тратить столько времени на общение. На переписки, которые не веду больше ни с кем. И не вёл никогда.       Шейн замирает.       В голове — пустота. В груди — пожар.       — Что? — выдыхает он.       — Что слышал, — Розанов чуть наклоняет голову. — Я ни с кем не переписываюсь, Шейн. Ни с деловыми партнёрами, ни с друзьями. Если мне нужно что-то сказать — я звоню. Или говорю лично. Сообщения созданы для тех, кто хочет быть рядом, но не может. Для тех, кто... важен.       Шейн смотрит на него и не верит.       — Но... зачем? Зачем я тебе?       Розанов молчит. Довольно долго. Так долго, что Шейн уже начинает думать, что ответа не будет.       Потом произносит:       — Это я и пытаюсь выяснить.       Подходит Кортни. Руки дрожат, когда она ставит на стол тарелки с карпаччо — тонко нарезанное мясо, рукола, пармезан, капли оливкового масла. Бокал с красным вином — идеальной температуры, идеального цвета — оказывается перед Шейном.       — Приятного... аппетита, — выдыхает она и исчезает быстрее, чем Шейн успевает моргнуть.       Розанов берёт вилку. Смотрит на Шейна.       — Ешь, — говорит он. — И выдохни хоть немного.       Шейн залипает на него. На тарелку. На вино. И чувствует, как губы растягиваются в глупой улыбке.       Он отрезает кусочек мяса, отправляет в рот и закрывает глаза от удовольствия.       Карпаччо тает на языке. Вино обещает тепло. А напротив сидит человек, который смотрит на него так, будто он — единственное, что имеет значение в этом мире.       — После смены, — говорит Шейн, не поднимая глаз от тарелки. — Я поеду к тебе. Но только поговорить.       — Только поговорить, — эхом отзывается Розанов.       В его интонации чувствуется усмешка. Но Шейн знает, что это правда, — Розанов сдержит слово.       По крайней мере, сегодня.

***

      Лифт поднимается так долго, что Шейн успевает раз десять пожалеть о своём беспечном решении, ещё двадцать — мысленно попрощаться с родными и близкими, потому что в голову неустанно лезут мысли о том, что его поход в логово русского мафиози — большая ошибка.       Цифры на панели продолжают мелькать: 10, 15, 20, 25... На тридцатом этаже лифт дёргается и едет дальше. 35, 40, 45. Шейн смотрит на это безобразие и чувствует, как реальность медленно отслаивается от привычных координат.       Рядом стоит Розанов. Молчит. Смотрит прямо перед собой, но краем глаза, кажется, следит за каждым движением Шейна.       — Высоко, — произносит Шейн, когда цифра переваливает за 50.       — Я не люблю соседей, — отвечает Розанов.       — Ага. Зато любишь кататься на лифте.       — Это необходимость. Не путай с любовью.       Шейн хмыкает и отворачивается.       55, 57, 60.       Лифт останавливается. Двери разъезжаются бесшумно, как театральный занавес, открывая вид на коридор, который кажется длиннее и больше, чем вся квартира Холландера.       Мраморный пол. Стены цвета слоновой кости. Картина — огромная, абстрактная, в которой угадываются всполохи красного и чёрного. Тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой собственное дыхание ощущается предательски громким.       Розанов проходит вперёд, открывает дверь в конце коридора — никаких ключей; просто прикладывает палец к панели, и дверь щёлкает, приглашая войти.       — Заходи, — бросает он через плечо.       Шейн послушно скользит внутрь.       И застывает.       Это не просто пентхаус. Это отдельный мир.       Панорамные окна от пола до потолка открывают вид на ночной Манхэттен — миллионы огней, рассыпанных по темноте, как бриллианты по бархату. Город лежит внизу, далеко-далеко, и кажется игрушечным, ненастоящим.       Потолки — метров пять, не меньше. Мебели минимум, но каждый предмет интерьера выглядит так, будто стоит больше, чем Шейн может заработать за всю жизнь. Диван — огромный, серый, утопающий. Два чёрных и кожаных кресла с идеальными линиями. Стеклянный журнальный столик, на котором лежат только какие-то журналы и пульт. Огромная плазма напротив.       Стены — белые, чистые, с несколькими картинами, от которых веет деньгами и хорошим вкусом. Книжные стеллажи — настоящие, не для красивой картинки; с книгами, которые явно читали и перечитывают.       И свет. Мягкий, тёплый, рассеянный, который делает это пространство почти живым.       Шейн делает шаг. За ним второй. Третий.       Он скользит по пентхаусу, как кот, попавший в новую квартиру, — осторожно, но с жадным любопытством. Пальцы сами тянутся потрогать всё: гладкую кожу кресла, прохладное стекло стола, шершавую поверхность абстрактной скульптуры в углу.       — Невероятно, — выдыхает он, не оборачиваясь. — Это просто... потрясающе.       Розанов проходит к барной стойке — массивной, из тёмного дерева, с подсветкой снизу, отчего выглядит она так, будто парит в воздухе. Достаёт два бокала, бутылку виски — янтарную, красивую; с этикеткой, на которой Холландер не видит ни одной знакомой буквы.       — Осваивайся, — произносит Розанов. — Вино или виски?       — Вино, — отвечает Шейн, не отрываясь от разглядывания книг на полке. — Если можно, — пальцы водят по корешкам. Дорогая классика, какие-то философские трактаты, несколько детективов; пара книг на русском, названий которых он не понимает. — Ты и правда читаешь, — произносит Шейн, вспоминая их переписку и разговоры о книгах.       — Ну да, — доносится со стороны барной стойки. — Когда не убиваю людей и не занимаюсь наркоторговлей.       Шейн фыркает.       — Сарказм? От русского мафиози?       — Почему вы, американцы, думаете, что у нас нет чувства юмора?       — Потому что вы всегда ходите с такими лицами, — Шейн оборачивается и изображает суровую мину, сдвинув брови и надув губы.       Розанов смотрит на него, внимательно. И уголок его губ дёргается.       — Иди сюда, шутник, — произносит он с чувственной теплотой в голосе.       Шейн усмехается и движется к барной стойке. Плавно, кошачьей походкой, которая у него врубается автоматически, когда он чувствует себя уверенно. Скользит по гладкому полу, касается пальцами спинок кресел, обходит журнальный столик.       И вдруг останавливается, едва не запутавшись в собственных ногах.       На барной стойке, рядом с бутылкой виски, лежит пистолет.       Чёрный, матовый, с коротким стволом. Глок — Шейн узнаёт его сразу, потому что в кино такие показывают постоянно. Лежит спокойно, будто так и надо. Будто это не оружие, а просто часть интерьера. Дизайнерский элемент.       Шейн гулко сглатывает. Пялится на пистолет. Не может отвести взгляд.       В голове проносится всё и сразу: сцены из фильмов, криминальные хроники, рассказы знакомых, которые знали кого-то, кто знал кого-то, кого застрелили. Холодный металл. Один выстрел — и нет человека.       — Это ведь муляж? — спрашивает он тихо и хрипло.       Розанов, который как раз наливает вино в бокал, поднимает голову. Смотрит на пистолет. Смотрит на Шейна.       — Нет.       Шейн выдыхает рвано. Переводит взгляд с оружия на Розанова.       — Ты заманил меня сюда, чтобы убить?       Розанов замирает на секунду. Затем ставит бутылку на стойку, берёт бокал с вином, подходит к Шейну и протягивает ему.       — Господи, Холландер, — отвечает он устало. — Я просто оставил ствол на стойке, когда выходил из дома. Не хочу я тебя убивать.       Шейн принимает бокал. Пальцы слегка дрожат.       — Надеюсь на это, — хмыкает он, пытаясь вернуть самообладание.       Розанов стоит рядом. Близко. Очень близко. Смотрит сверху вниз, изучает его лицо без какого-либо намёка на угрозу или насмешку. С хорошо скрываемой… нежностью?       — Хотел бы убить, — произносит Розанов тихо, — отвёз бы в доки, а не к себе домой. Клининг для этого места, — он поводит рукой, — дорого обходится, знаешь ли.       Шейн фыркает, подавляя улыбку, и делает глоток вина. Оно оказывается божественным — терпким, глубоким, с долгим послевкусием.       — Ну, я не могу быть уверен, — отвечает Холландер, глядя в бокал. — Потому что почти ничего не знаю о тебе.       — Потому я и привёл тебя сюда. Чтобы мы могли узнать друг друга поближе. Проходи, — говорит он, кивая в сторону дивана. — Простых переписок недостаточно. Будем навёрстывать упущенное.       Шейн делает ещё глоток вина, облизывает губы, заминается ненадолго, а затем выдыхает и проходит к дивану.       Стеклянные стены, ночной город внизу; тишина, которая не давит, а обволакивает. И Розанов рядом. Это походит на его самые смелые фантазии. Закрадываются сомнения — не спит ли он? Всё слишком… странно. Идеально.       — Ладно, — выдыхает Шейн, падая на мягкий диван. — Рассказывай.       Розанов опускается следом, с сохранением приличной дистанции. Откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, делает глоток виски.       — С чего начнём?

***

      Разговор течёт плавно. О книгах, но теперь уже в мельчайших подробностях, — выясняется, что Розанов обожает Достоевского, а Шейн ни разу не читал «преступление и наказание», за что получает осуждающий взгляд и обещание «исправить это безобразие». О детстве — Розанов вырос в Бруклине, в семье эмигрантов, и его путь к вершинам криминального мира начался с разгрузки ящиков в русском магазине. Шейн рассказал про Торонто; про маму, которая работала на двух работах, и про отца, который постоянно исчезал в путешествиях по городам и странам.       — Классика, — хмыкает Розанов. — Вечно отцов носит.       — Он хороший. Просто… свободолюбивый. Понимаешь? Новые впечатления, новая жизнь — каждую неделю; новый город или штат — каждые три месяца. Моя мама до сих пор живёт в том же доме, где я вырос. И каждый воскресный вечер звонит мне с вопросом, когда я наконец найду нормальную работу и женюсь.       — И что ты отвечаешь?       — Что ищу, — Шейн делает глоток вина. — Только не уточняю, что работу, а не жену.       Розанов смотрит на него поверх бокала. Взгляд становится тяжелее, темнее.       — А к чему бы ты хотел прийти в целом, — вальяжный взмах руки, — по жизни? Что найти?        Шейн замирает. Прямой вопрос. Без обходов.       — Не знаю, — отвечает он честно. — Наверное, то же, что и все. Что-то, ради чего буду просыпаться по утрам.       — И как, пока безуспешно?       — Не совсем, — отвечает Холландер тихо. — Кажется, начинаю находить.       Тишина.        Розанов допивает виски, ставит бокал на стеклянный столик и вдруг произносит:       — Давай сыграем.       — Во что?       — В «я никогда не». Знаешь такую игру?       Шейн усмехается.       — Ты хочешь сыграть в «я никогда не»? Серьёзно? Это же студенческая херня.       — Студенческая херня, — соглашается Розанов. — Но эффективная. Узнаешь обо мне больше, чем за месяц обычных разговоров.       — А если я не хочу лезть к тебе в душу?       — Тогда зачем ты здесь?       Шейн открывает рот. Закрывает. Потому что ответа нет. Вернее, он есть, но Шейн не собирается произносить его вслух.       — Ладно, — сдаётся он. — Давай. Правила помню: если утверждение про тебя — пьёшь. Если нет — пропускаешь. Я первый.       Он отставляет бокал, потирает ладони и прищуривается, глядя на Розанова.       — Я никогда не опаздывал на работу больше чем на… три? — Холландер хмурится, задумываясь, вспоминая обо всех своих косяках, и кивает. — Да, больше чем на три часа.       Розанов хмыкает и подносит свой бокал к губам. Делает глоток.       — Вау, — выдыхает Шейн и посмеивается. — Ты, идеальный, опаздывал?       — В моём деле опаздывать нельзя, — спокойно отвечает Розанов. — Но однажды, лет в девятнадцать, я проспал встречу с очень важными людьми. Они… были не в восторге, мягко говоря. Пришлось долго объяснять, что я не наглец, а просто дурак.       — И чем кончилось?       — Как видишь — я жив.       Шейн фыркает.       — Ладно, твоя очередь.       Розанов задумывается на секунду. Затем смотрит прямо в глаза.       — Я никогда не целовался с мужчиной.       Шейн замирает. Бокал застывает на полпути к губам.        — Это не по правилам. Ты ведь… ты действительно никогда не целовался с другим парнем?       — Мм, — Розанов делает вид, что размышляет, отводит намеренно задумчивый взгляд в сторону, а после ухмыляется, — да, — и игриво поводит бровями. — Трахался. Но не целовался. Поцелуи — это про чувства. Про любовь.        Шейн сглатывает. Медленно, очень медленно, подносит бокал к губам и делает глоток. Не отрывая взгляда от Розанова.       — Пью, — произносит он хрипло.       Розанов кивает. В его глазах мелькает удовлетворение.       — Хорошо, — произносит он. — Твой ход.       Шейн ставит бокал. Пальцы чуть дрожат — от вина, от напряжения; от того, как Розанов на него смотрит.       — Я никогда не... — он запинается, подбирая слова. — Я никогда не занимался сексом с незнакомцем.       Розанов хмыкает. И делает глоток.       — Бывало, — поясняет он. — Довольно часто, но давно. По глупости.       — А сейчас? Ты так не делаешь?       — Сейчас я предпочитаю... узнавать человека.       Шейн чувствует в моменте, как воздух между ними становится плотнее. Как каждая фраза, каждый взгляд — добавляют градус.       — Твоя очередь, — выдыхает он.       Розанов смотрит на него пристально. Разглядывает с откровенным интересом.       — Я никогда не... — голос его падает на октаву, становится глубже, тягучее, — ... не фантазировал о человеке, с которым сейчас разговариваю.       Шейн замирает.       Сердце пропускает удар. Дыхание перехватывает. Возмущение застревает неприятным комом поперёк горла.       — Ты... так нечестно, — выдыхает он. — Ты не можешь так...       — Почему?       — Это не «я никогда не», это…       — Я пью, Шейн, — перебивает его Розанов, меняя одной фразой ход игры и ломая все правила. — А ты?       Холландер залипает на блеск голубых глаз, отчаянно пытаясь запихнуть бегущее красной строкой «ТВОЮ МАТЬ» в голове куда подальше, и берёт бокал. Медленно подносит к губам. Делает глоток. Большой. Осушает почти наполовину. Без лишних слов.       Розанов кивает. Явно довольный. Как хищник, который видит, что добыча попалась. Отпивает следом.       — Твой ход.       Шейн вертит свой бокал в одной руке. Второй проводит по волосам, откидывая с лица чёрные пряди. Пальцы подрагивают нервно, но он старается не показывать этого.       — Я никогда не... — он делает паузу, собираясь с духом, и… да пошло оно всё к чёрту. — Я никогда не представлял, каково это — целовать человека, с которым я сейчас играю.       Розанов заметно сжимает пальцы на своём бокале.       Не торопится. Выжидает.       Затем всё же подносит его к губам и отпивает. Не отрывая взгляда от Шейна, который делает то же самое, чувствуя, как горит лицо, а в паху сладко, до боли, тянет — от осязаемого сексуального напряжения, витающего в воздухе между ними.       — Твоя очередь, — выдыхает он.       Но вместо очередного вброшенного «я никогда не» — Розанов резко подаётся ближе.       Шейн чувствует его дыхание на своих губах. Запах виски, парфюма. Замирает. Ресницы трепещут. Он не обдумывает, не пытается анализировать, просто закрывает глаза и позволяет себе провалиться в это. В этот момент. В этого человека. И…       В общем-то, как это происходит — Шейн не сможет объяснить, даже если очень захочет.       Вот они сидят друг напротив друга, разделённые стеклянным столиком и парой метров свободного пространства, а вот — р-раз! — и это пространство исчезает, столик перестаёт существовать, и мир сужается до одного конкретного человека.       Розанов нависает сверху.       Шейн не замечает момента, когда его спина касается мягкой кожи дивана. Не замечает, когда Розанов перемещается так близко. Просто вдруг осознаёт: тяжёлое тело прижимает его к подушкам; горячее, твёрдое, невыносимо реальное.       А затем рот Розанова накрывает его рот.       И Шейна кроет.       Это неправильно. Слишком жарко, слишком глубоко, просто — слишком. Язык Розанова вторгается в его рот без спроса, без предупреждения, и Шейн даже не думает сопротивляться. Напротив — он открывается, впускает, стонет в этот поцелуй так неприлично громко, что и сам себе удивляется.       Розанов целует так, как делает всё в этой жизни — властно, уверенно, не оставляя выбора. Его губы — обжигающе сладкие, требовательные, и в этом нет нежности — только голод. Собственничество. Обещание.       Шейн выгибается под ним, прижимаясь ближе, вжимаясь в это тело всем своим — грудью, животом, бёдрами, которые то и дело толкаются навстречу, из-за чего ему явно будет стыдно после, но пока… Руки сами цепляются за плечи Розанова, пальцы впиваются в ткань пиджака, сминая идеально выглаженный лён.       — Ммм... — выдыхает он в поцелуй, и это звучит как просьба. Как мольба. Как «ещё».       Розанов понимает.       Его руки — эти большие, уверенные и сильные ладони, которые Шейн представлял на себе столько отвратительно одиноких вечеров подряд! — наконец-то оказываются там, где должны были быть с самого начала. Одна скользит под рубашку, на голую кожу спины, проводит по позвоночнику, заставляя Шейна выгнуться ещё сильнее. Вторая сжимает бедро — жёстко, собственнически, — пальцы впиваются в плоть, наверняка оставляя синяки.       Шейну абсолютно поебать.       Он хочет этого. Хочет проснуться завтра и увидеть на теле доказательства того, что это произошло на самом деле. Что этот человек — реальный. Что он здесь.       Розанов отрывается от его губ и впивается в шею. Горячо, влажно, жадно. Шейн запрокидывает голову назад, открываясь, предлагая больше и чувствуя, как губы и язык скользят по коже, как зубы слегка прикусывают — достаточно, чтобы послать волну удовольствия прямо в пах и заставить член заинтересованно напрячься.       — Блядь... — выдыхает он, и голос его срывается.       Рука Розанова скользит ниже. По животу, по ремню джинсов, по ширинке. И накрывает его — твёрдого, будто бы готового взорваться от одного прикосновения.       Шейн стонет. Громко, открыто, не сдерживаясь. Бёдра дёргаются вверх сами, толкаясь в эту руку, ища больше трения, больше давления, больше всего.       — Да, — выдыхает он, не понимая, что вообще несёт, на что соглашается и о чём просит. — Господи, твою мать, да...       Розанов сжимает его через ткань — сильно, уверенно, и Шейн чувствует, как перед глазами плывёт. Голова откидывается ещё больше, шея открывается для губ Розанова, и эти губы не заставляют себя ждать — скользят по кадыку, по ключице, кусая, зализывая, сводя с ума.       — Какой же ты... — выдыхает Розанов куда-то в кожу.       Он не договаривает. Или Шейн не слышит. В ушах шумит кровь, сердце колотится безумно, а всё тело горит так невыносимо хорошо и правильно, что хочется просто лежать и позволять этому человеку делать всё, что он захочет.        Но что-то внутри щёлкает.       Характер, который заставляет его дерзить и не сдаваться даже под самым убийственным взглядом? Нет, скорее — пиздец насколько тупой риск. Но об этом он не думает в моменте.       Шейн открывает глаза. Смотрит на Розанова сверху — с того ракурса, в котором тот нависает над ним. И растягивает губы в улыбке. Медленно, опасно, по-кошачьи игриво.       — Нет, — говорит он.       И толкает.       Розанов явно не ожидает такого выпада. Он покачивается и откидывается назад, и Шейн пользуется этим мгновением, чтобы перевернуть их. Оказаться сверху. Оседлать эти широкие бёдра, прижимаясь промежностью к паху Розанова, где под тканью брюк угадывается твёрдая, напряжённая плоть.       — Блядь... — выдыхает Розанов. Глаза темнеют, зрачки расширяются.       Шейн двигается. Медленно, плавно, имитируя фрикции. Потирается о его член через одежду — специально, дразняще, чувствуя, как собственное тело отзывается на эти движения дрожью.       Руки Розанова ложатся на его бёдра. Сжимают. Сильно. До боли. Но не останавливают.       Шейн смотрит на него сверху вниз. Розанов сейчас выглядит так, будто кроме него, Холландера, не хочет замечать, видеть, слышать и чувствовать — ничего и никого более.       — Хочешь меня? — спрашивает он. Голос звучит хрипло, сбито, но игривые нотки в нем пробиваются отчётливо.       — Блядь, Холландер... — выдыхает Розанов. Голос садится окончательно, превращается в хрип.       — Ммм... — Шейн двигается особенно точно. Проезжается по напряжённому члену задницей, чувствуя, как тот упирается в его ягодицы, как Розанов стискивает бёдра ещё сильнее, пытаясь то ли остановить это безумие, то ли ускорить. — Тебе нравится?       — Ты... — начинает Розанов.       — Ответь, — перебивает Шейн. Останавливается. Замирает, прижимаясь, но не двигаясь. — Скажи это вслух. Скажи, что хочешь меня.       Розанов смотрит глаза в глаза. Его, голубые, — тёмные, глубокие, почти чёрные от расширенных зрачков. Губы приоткрыты, дыхание сбито.       — Да, — выдыхает он. — Хочу.       Шейн улыбается. Довольно, победно. Наклоняется ниже, приближая губы к уху Розанова. Обводит кончиком языка ушную раковину, захватывает зубами мочку, прикусывая её и оттягивая. Вырывает из чужого рта хриплый стон и опаляет горячим дыханием:       — А не получишь.       Розанов замирает. Всё его тело напрягается под Шейном.       — Что? — выдыхает он.       Шейн отстраняется ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Он наслаждается этим моментом сполна — моментом, когда самообладание самого опасного человека в Нью-Йорке даёт трещину.       — Я же сказал тебе, ещё в ресторане, — шепчет он, проводя указательным пальцем по часто вздымающейся грудной клетке Розанова. — Только поговорить. Помнишь?       Склоняется ближе вновь, потираясь кончиком своего носа о чужой, и заканчивает на уровне губ, переводя интонацию в бархатное мурлыканье:       — Ты и так получил больше. Намного больше.       Шейн замирает на секунду, наслаждаясь видом — Розанов под ним, растерянный, возбуждённый, с диким голодом в глазах. Красивый. Опасный. До дрожи в руках притягательный.       И так хочется отдаться ему...       Боже, блядь, как хочется просто позволить этому случиться. Позволить этим рукам раздеть его, позволить этому телу взять то, что оно хочет, позволить себе утонуть в этом мужчине без остатка. Потому что это горячо. Невыносимо, неебически, до умопомрачения горячо — чувствовать над собой такую власть, такую силу, такого хищника.       Но он уже затеял эту игру.       И отступать не планирует.       Шейн медленно слезает с его бёдер. Пятится по дивану, не сводя с Розанова глаз. Дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром — как от дикого зверя, которого раздразнил куском мяса.       Розанов смотрит на него. Глаза темнеют до черноты, зрачки занимают почти всю радужку. Он и впрямь походит на хищника. Настоящего, опасного, голодного хищника, который в любой момент может броситься.       И Шейну хочется, чтобы он бросился.       Член в джинсах дёргается, отзываясь на эту мысль. На эту мощь. На эту безумную властность, которая исходит от Розанова каждой линией тела, каждым напряжённым мускулом.       Розанов поднимается.       Не спеша. Плавно. С такой сдерживаемой мощью, что воздух в комнате становится гуще и тяжелее, становясь почти невыносимым для дыхания. Он не делает резких движений, но всё его тело говорит: я могу. Я сделаю. Я возьму.       Шейн вжимается спиной в подушки дивана, отползает на руках назад. Ещё дальше. Ещё. Пальцы впиваются в кожу, сердце колотится в горле, в паху тянет до боли сладко.       Розанов делает шаг.       Всего один.       — Стоять, — выдыхает Шейн.       Голос звучит хрипло, рвано, но в нём мелькает то, что заставляет Розанова замереть на месте.       Приказ.       Шейн смотрит на него в упор. Глаза в глаза. Не отводит взгляд, хотя внутри всё дрожит от страха, возбуждения и адреналина.       Розанов не двигается. Стоит в шаге от дивана, тяжело дыша, и пялится на Холландера с прищуром. Пальцы сжимаются в кулаки — так, что костяшки белеют. Челюсть напрягается, желваки играют под кожей.       Секунда. Следующая. Твою мать!              Шейн думает о том, что если выживет сегодня, то никогда в жизни — ни за что — не оттолкнёт его больше. Потому что это звенящее напряжение между ними — невыносимо, потому что ещё немного — и он сам упадёт перед Розановым на колени, потому что…       Ухмылка.       Розанов ухмыляется, глядя на Шейна с… уважением? Блядь, да. Признанием? Ещё бы. И заставляет этим Холландера вынырнуть из собственных мыслей и недоумённо нахмуриться.        — Ладно, твоя взяла, — выдыхает Розанов. — Этот раунд за тобой.       Он наклоняется — плавно, не сводя с Шейна глаз, — поднимает с ковра упавший бокал. Выпрямляется. И идёт к бару. Берёт бутылку, наполняет бокал доверху. Поворачивается, прислоняется бедром к  стойке и смотрит на Шейна.       — Продолжим наш разговор? — спрашивает он. Голос до сих пор хриплый, но в нём уже проявляются привычные нотки — спокойные, уверенные.       Шейн залипает на его образе, хаотично обдумывая произошедшее. Розанов только что мог взять его силой — и не взял. Остановился по одному слову. Не нагрубил, не выставил за дверь, не застрелил. Как ни в чём не бывало стоит себе у стойки с бокалом в руке и смотрит так, будто Шейн и не отталкивал его вовсе. Словно это в порядке вещей. И так и должно ведь быть, правда? Вот только почему-то Холландер проигрывал в своих самых худших кошмарах разительно отличающийся от реальности сценарий. А теперь… всё хорошо?       — Продолжим, — отвечает он. Голос ломается, но он справляется.       Розанов кивает. Подходит, протягивает бокал. Садится напротив — на безопасном расстоянии, но теперь это кажется до абсурдного смешным. Между ними всё равно есть что-то, что не измеряется сантиметрами.       Шейн принимает бокал. Делает глоток. Вино, как ни странно, отрезвляет.       — О чём мы говорили? — спрашивает он, стараясь вернуть самообладание.       — Насчёт Достоевского… — издалека начинает Розанов, переводя тему. Делает глоток виски. — Я и правда хочу, чтобы ты его прочитал.       — Не-а, — хмыкает Шейн. — Давай лучше ты почитаешь мне его как-нибудь. Вслух.       Розанов улыбается. Чокается своим бокалом о бокал Холландера, переводит взгляд на ночной Манхэттен за окном, усыпанный звёздами, и думает о том, что хотел бы читать этому человеку вслух каждую ночь, а после — засыпать рядом с ним, чувствуя тепло его тела, размеренное дыхание и ровное биение сердца под ладонью, так разительно отличающееся от его собственного — быстрого и наполненного…

… любовью.