BUNNY

***

      Шейн открывает глаза и несколько долгих секунд не понимает, где вообще он находится.       Потолок отличается от его квартиры — слишком высокий, слишком белый, без знакомых расплывчатых пятен от затопления сверху в углу. Свет падает не с той стороны — не тусклый, уличный, сквозь дешёвые жалюзи, а мягкий, солнечный, заливающий огромное пространство сквозь панорамные окна.       И запах.       Кофе. Свежемолотый, крепкий, который Шейн научился ценить за последние пару недель своей «новой» жизни. Поверх этого крышесносного аромата — бекон. Жареный, хрустящий, с той дымной ноткой, которая появляется только у хорошего мяса на хорошей сковороде. Яйца. Масло. И до кучи — нечто сладкое. Быть может, блинчики?       Шейн приподнимается на локтях и замирает.       На нём плед. Видимо, Розанов накрыл его ночью. Пушистый, мягкий, будто бы невесомый и безумно уютный плед, который пахнет так, что у Холландера спирает дыхание. Табак. Ветивер. Всё те же ноты, которые преследуют его неустанно везде и всюду, во снах и наяву.       Он вдыхает глубже, зарываясь носом в ткань, и чувствует, как по телу разливается тепло. Не то, горячее и требовательное, что жгло их обоих вчера — другое. Домашнее. Нежное. Почти... родное.       Шейн встряхивает головой, прогоняя это опасное чувство. Приподнимается, садится, проводит рукой по волосам — они торчат во все стороны, как у взъерошенного кота. Рубашка, в которой он отрубился, превратилась в мятое нечто, джинсы натёрли в самых неожиданных местах, и вообще он чувствует себя так, будто провёл ночь не на диване в пентхаусе, а в походе без палатки.       Сегодня ему не надо на работу.       Спасибо вселенной за маленькие милости. Если бы пришлось подорваться и сбежать отсюда сразу после вчерашнего — Шейн бы себе этого не простил. Он хочет остаться здесь. Хотя бы ненадолго. Просто чтобы понять, что это всё — реальность, а не сон, из которого он вот-вот провалится в свою тесную убогую квартирку и серые будни.       Холландер поднимает взгляд.       И выдыхает беззвучно.       Розанов стоит у кухонного острова спиной к нему. Огромное пространство пентхауса тонет в утреннем свете, и этот свет обтекает его фигуру, выгодно подчёркивая каждый изгиб, каждую линию.       На нём сейчас только домашние штаны — низко посаженные, серые, мягкие, сидящие на бёдрах так, что хочется смотреть и смотреть. Спина — голая. И это... невыносимо.       Шейн видит рельефные мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Широкие плечи, которые он чувствовал под своими руками ночью. Узкую талию, к которой так хочется прижаться ладонями. Капельки воды местами поблёскивают на коже, усыпанной родинками, складывающимися в витиеватые созвездия, — видимо, Розанов не так давно вышел из душа. Волосы — влажные, тёмные, кудри вьются сильнее обычного и падают на лоб, закрывая часть лица.       Он что-то делает у плиты. Переворачивает бекон. Следит за яйцами в сковороде. В общем, совершает самые обычные, казалось бы, движения, проводя привычный для каждого утренний ритуал, а у Шейна от этого сносит крышу.       Потому что это Илья. Розанов. Опасный, властный, хищный. Тот, чья фамилия заставляет всех вздрагивать и напрягаться, трепетать. И прямо сейчас он стоит на своей кухне в минимуме одежды, расслабленный и одомашненный, и готовит завтрак.       Для них. Для него.       Холландер позволяет себе залипнуть на эту картину на несколько долгих, сладких секунд. Просто смотрит, как играют мышцы, как движутся лопатки, как вода испаряется с горячей кожи. Во рту пересыхает. В паху сладко тянет — воспоминание о вчерашнем, о том, как этот мужчина нависал над ним, как целовал, как сжимал его бёдра...       — Доброе утро, — произносит Шейн. Голос звучит хрипло, сонно, но в тишине пентхауса разносится отчётливо.       Розанов замирает на секунду. Затем плавно оборачивается.       Солнце ударяет в его лицо, высветляет голубые глаза до прозрачности, играет в каштановых кудрях. Он смотрит на Шейна — на его спутанные волосы, на мятую рубашку; на то, как плед сползает с плеча, открывая ключицу с поставленным в порыве сильных чувств засосом.       И уголок его губ приподнимается.       — Доброе, — отвечает он. Голос низкий, утренний, с хрипотцой, от которой по позвоночнику Холландера пробегают мурашки.       Шейн сглатывает. Прокашливается.       — Ты... — голос снова садится. Приходится прочистить горло. — Готовишь?       Розанов хмыкает. Отворачивается к плите, перекладывает бекон на тарелку, застеленную пергаментом, чтобы впитать лишнее масло.       — Я полон сюрпризов, — отвечает он, не оборачиваясь.       Шейн смотрит на его спину. На широкие плечи. На то, как штаны сидят на бёдрах. И чувствует, что улыбается. Глупо, по-детски, не в силах сдержаться.       — Оно и видно, — произносит Холландер. — Но я думал, что такие, как ты, едят только в ресторанах, ну или заказывают доставку на дом.       — Такие, как я, — Розанов поворачивается, несёт обе тарелки к обеденному острову, — действительно могут позволить себе ничего не делать самостоятельно. Но в плане еды я доверяю только одному конкретному ресторану — «Атлантису».       — Паранойя?       — Негативный опыт.       Он ставит тарелки на столешницу. Яичница — идеальная, с поджаристыми краями и жидкими желтками. Бекон — хрустящий; именно такой, каким его любит Шейн. Тосты — золотистые; с маслом, которое уже тает, растекаясь по горячей поверхности. И кофе — две больших кружки, от которых поднимается пар, источающий такой запах, что хочется занырнуть в ёмкость с головой.       — Садись, — кивает Розанов на высокий барный стул у острова.       Шейн сползает с дивана. Плед падает на пол, открывая его убийственный вид во всей красе. Он подходит к стойке, чувствуя себя немного неловко — в помятой одежде, с немытой головой, в этом стерильно-прекрасном пространстве.       Но Розанов смотрит на него без осуждения. Просто смотрит. С интересом. С теплотой, которую Шейн не ожидает увидеть в этих глазах.       Он забирается на стул. Берёт в руки кружку кофе. Делает глоток и удовлетворённо прикрывает глаза, пока Розанов устраивается напротив.       Следом — бекон. Хруст разносится по тишине пентхауса. Холландер жуёт и беззастенчиво пялится на Розанова, который ест свою яичницу с идеальной, аристократичной аккуратностью.       — Ты всегда так завтракаешь? — спрашивает Шейн с набитым ртом.       — Мм, нет. Обычно кофе — и всё. Решил сегодня сделать исключение.       — Для меня? — в шутку выпаливает Холландер.       — Для тебя, — без какой-либо насмешки отвечает Розанов.       Шейн перестаёт жевать. Смотрит на него. В голубых глазах нет ни намёка на игру — только уверенная правда.       — Слушай, — произносит он, прожевав, пытаясь перевести тему. — Ты не против, если... В общем, мне бы в душ. Я чувствую себя крайне помятым. И, — Холландер забавно морщит нос, прежде чем договорить без какой-либо задней мысли: — Грязным.       Розанов поднимает бровь. В его глазах мелькает тень вчерашнего — воспоминание о том, как этот «грязный» мальчик извивался под ним на диване.       — Грязным, — протягивает он медленно, перекатывая это слово на языке, как леденец. — Интересно.       Шейн ловит его взгляд и чувствует, как щёки начинают гореть. Он понимает. Понимает, что Розанов имеет в виду не его утренний вид.       — Заткнись, — бубнит Холландер, скрывая улыбку и опуская глаза на тарелку.       — Я ничего не сказал, — в голосе Розанова звучит усмешка.       — Ты подумал!       — Это под запретом?       Шейн фыркает и ворчит нечто невнятное себе под нос, после чего Розанов отпивает кофе и произносит уже абсолютно будничным тоном:       — После завтрака можешь принять душ. Чистые полотенца лежат на полке. Обещаю постараться не подглядывать.       Шейн улыбается и возвращается к еде. Какое-то время они едят молча, но в повисшем между ними молчании отсутствует какая-либо неловкость — есть только уютное спокойствие.       А затем Розанов вдруг отставляет кружку и смотрит на Холландера внимательно.       — Через шесть дней у меня день рождения, — произносит он.       Шейн поднимает голову. Прожёвывает. Проглатывает.       — И что мне подарить тому, у кого всё есть? — бубнит он, отправляя в рот очередной кусок бекона. — Золотой унитаз? Необитаемый остров?       — Подари мне себя.       Шейн фыркает так громко, что чуть не давится едой. Закатывает глаза — выразительно, театрально, не заботясь о том как это выглядит.       — Нет уж, — отвечает Холландер с набитым ртом. — Обойдёшься. Этим ты меня не заманишь.       Розанов смотрит на него спокойно. Терпеливо. Слегка щурится, постукивая подушечками пальцев по своей чашке.       — Ты не понял, Шейн, — произносит он ровно. — Приходи на мой день рождения. Подари мне полноценный вечер рядом с тобой. В твоей компании.       Шейн зависает.       Вилка останавливается на полпути ко рту. Бекон застывает в воздухе. Челюсть перестаёт двигаться.       Он глядит на Розанова — на его прекрасные голубые глаза, в которых нет ни тени насмешки. На спокойное, серьёзное лицо. На то, как этот человек, привыкший приказывать и получать, просит. Не требует. Просит.       В районе грудной клетки приятно щемит.       Шейн возвращает взгляд к своей тарелке, пялится на остатки яичницы и на бекон, который уже остыл, и немного нервно перебирает вилку в пальцах.       — У меня даже нормального костюма нет, — тихо отвечает Шейн, будто бы больше для собственного успокоения, а не для Розанова.       Розанов хмыкает.       — Это не проблема, — пожимает плечами он. — Возьми мою карту, сходи в бутик. Подбери себе что-нибудь хорошее.       Шейн поднимает голову. Смотрит на него с выражением «ты серьёзно?».       — Спасибо, я как-нибудь сам, — недовольно тянет он, хмурясь, и водит вилкой по остаткам яичницы, не поднимая глаз. — Лучше в своём пойду, чем так.       Тишина.       Шейн краем глаза видит, как Розанов поджимает губы. Брови сходятся к переносице, делая выражение его лица тяжёлым и удручённым. Он открывает рот, чтобы сказать что-то — наверняка нечто весомое, властное, не терпящее возражений.       Но Шейн перебивает.       — Я не могу взять у тебя деньги, — говорит он, глядя прямо и с вызовом. — Это уже слишком. Ты сам-то не боишься? Вдруг я сниму всё с карты и сбегу в Мексику.       Розанов замирает на секунду. Затем слабо улыбается.       — Далеко не убежишь, — отвечает спокойно.       Шейн вскидывает бровь.       — Это ещё почему?       — Потому что я тебя найду, — без какой-либо угрозы — только констатация факта. Как если бы Розанов сказал «солнце встало». — В Мексике или любой другой дыре — найду.       — И что сделаешь? Убьёшь?       — Зачем мне тебя убивать? — Розанов склоняет голову, разглядывая Холландера. — Привезу обратно. Посажу на этот диван. И заставлю смотреть со мной «Крёстного отца», пока не заучишь все реплики наизусть.       Шейн прыскает со смеху, а затем уже смеётся, не сдерживаясь — громко и искренне.       — Это худшее наказание, которое я мог себе представить, — отвечает он.       — Знаю, — кивает Розанов. — Поэтому подумай хорошенько — действительно ли тебе хочется сбежать.       Они молча смотрят друг на друга какое-то мгновение через кухонный остров. Солнце заливает пентхаус, играет на стёклах, на белых стенах; на коже Розанова, словно подсвечивая её изнутри.       — Ладно, — Розанов поднимается. — Подожди.       И уходит куда-то вглубь пентхауса — туда, где, видимо, находятся прочие помещения и спальня, куда Шейн пока не заглядывал. Возвращается быстро. В руке — тонкий пластик, который он кладёт на столешницу перед Холландером.       Платиновая карта.       Шейн такие карты видел только в фильмах. Тяжёлый металлик, золотое тиснение, голограмма, которая переливается на свету. Не карта — произведение искусства. Или орудие массового поражения.       — Господи, — выдыхает Холландер. Пальцы сами тянутся, касаются пластика. Гладкий, прохладный, увесистый не по размеру — метафорически. — Ты не шутишь?       — Нет, — Розанов садится обратно. — Она твоя. Можешь оставить при себе, пока не заведём отдельную — твою личную.       — Какой лимит?       — Его нет.       Шейн поднимает на Розанова заметно округлившиеся глаза.       — Как это — нет?       — Ты можешь купить всё, что захочешь, — спокойно отвечает Розанов.       — А если я захочу мерседес? — выпаливает Шейн первое, что приходит в голову.       — Купи. Права-то есть? — хмыкает Розанов, откидываясь на спинку стула и отпивая кофе.       — А если захочу яхту?       — Не советую. Обслуживать тяжело. Но варианты подобрать можем.       Шейн открывает рот, чтобы ляпнуть ещё что-нибудь невразумительное, но так и зависает, пытаясь лихорадочно обдумать происходящее.       — Почему ты так хочешь приодеть меня? — спрашивает он, наконец, прищуриваясь. — Переживаешь, что будет стыдно перед друзьями-бандитами? Что они скажут: «Илья, что это за фрик рядом с тобой?».       Розанов молчит. Шейн выжидающе смотрит на него.       В голубых глазах нет ожидаемого раздражения. Только умиротворённая теплота, от которой и самому на душе становится спокойно.       — Нет, — отвечает Розанов тихо. — Просто хочу, чтобы никто не смел смотреть на тебя свысока.       Он делает паузу. Смотрит прямо в глаза.       — Чтобы ты чувствовал себя в своей тарелке. Не переживал ни о чём. И просто... был собой. Таким, какой ты есть. Дерзким, красивым, невыносимым. Чтобы ты зашёл в этот зал и все, кто там будет, поняли: этот парень здесь не потому, что он с Розановым, а потому что Розанов — с ним.       Шейн замирает.       Сердце пропускает удар. Затем ещё один. Замирает где-то поперёк глотки и мешает дышать.       — Ты... — начинает он и осекается. Голос предательски срывается и дрожит.       Розанов смотрит на него. Ждёт.       — Но мы... это... — Шейн обводит рукой пространство между ними. — Мы даже не... Мы просто...       — Мы просто начинаем, — заканчивает за него Розанов. — И я хочу, чтобы это начало было правильным.       Шейн усмехается. Покачивает головой. Проводит пальцем по карте — платиновой, гладкой, нереальной.       — Ладно, — произносит он. — Я схожу. Куплю костюм. Но только потому, что у моего единственного пиджака дырка на подкладке и выглядит он так, будто я в нём же выпускался со школы.       — Спасибо, что согласился, — серьёзно отвечает Розанов.       — Не за что, — Шейн убирает карту в карман джинсов. Чувствует, как пластик приятно обжигает бедро. — Но имей ввиду: я выберу что-нибудь ужасное. Ярко-розовое. С пайетками.       — Экспрессивно. Окей.       — И галстук с единорогами.       — Если тебе это нравится…       — И туфли на каблуках, — перебивает Холландер, не дав Розанову закончить фразу. Пытается переубедить, наставить на путь истинный.       Но Розанов лишь улыбается, поводя плечами.       — На тебе и каблуки будут смотреться шикарно, — отвечает он, ухмыляясь. — Хорошо впишутся в общий образ.       Шейн давится воздухом. Краснеет.       — Замолчи, — бубнит Холландер, отвернувшись с пониманием, что не вытянет эту битву.       Розанов посмеивается. Встаёт из-за стола.       — Иди в душ, по коридору прямо, первая дверь налево, — говорит он. — А я пока подумаю, какой расцветки единороги подойдут к пайеткам.       Шейн сползает с барного стула, всё ещё чувствуя жар на щеках. Обходит столешницу, проводя по ней кончиками пальцев, и прикусывает нижнюю губу, задумчиво пожёвывая её.       — Знаешь, — тянет игриво, уже потихоньку сдвигаясь в направлении коридора, но оставаясь в поле зрения, — а я ведь не шутил про мерседес, — нагло прощупывает почву, играя и наседая, ожидая услышать в ответ «не выдумывай» или «ты кто вообще такой, чтобы просить об этом», чтобы можно было сказать в ответ: «Ага! Вот ты и попался! Забери свою дурацкую карту, ничего мне не нужно!». — Было бы так здорово приехать на крутой тачке, чтобы все пялились и говорили: «Вау! Кто этот парень?».       — Будет тебе мерин, — доносится со стороны острова. Розанов даже не оборачивается, отвечая на все реплики Шейна так, будто тот обсуждает с ним покупку бутылки воды, а не дорогущей машины.       И Холландер сдавленно стонет, побеждённый окончательно.

***

      Пятая авеню встречает Шейна привычным нью-йоркским безумием — толпы туристов с телефонами наизготовку, такси, сигналящие друг другу с религиозным рвением, запах уличной еды и аромат дорогого парфюма, смешанные в причудливый коктейль под названием «деньги и суета».       Шейн стоит посреди этого великолепия и чувствует себя... странно.       Он заехал домой перед походом сюда — принял душ у Розанова, но переодеться хотелось в своё, чистое и привычное. Джинсы, простая футболка, кеды. Минимум пафоса, максимум комфорта. В этой одежде он чувствует себя собой. А собой в этом районе чувствовать себя… сложно.       Взгляды.       Он ловит их каждые несколько шагов. Продавщица в кофейне, куда он заходит за латте, смотрит на его джинсы и футболку с выражением «ты уверен, что не ошибся дверью?». Охранник у какого-то бутика провожает взглядом, в котором читается: «даже не думай». Туристы в шортах и с рюкзаками пялятся на витрины, а Шейн глядит на них и думает: «Я что, единственный, кто выглядит так, будто пришёл за покупками, а не на экскурсию?».       Он идёт медленно, разглядывая витрины. Прада. Версаче. Армани. Валентино. Названия, которые он видел только в журналах и в инстаграме у людей, чья жизнь казалась нереальной. Стекло, подсветка, манекены в идеально сидящих костюмах — каждый стоит больше, чем Шейн может позволить себе со своей зарплатой.       Мысли в голове вертятся-крутятся, как белка в колесе.

Что я здесь делаю?

Я похож на бездомного, который зашёл погреться.

А если я куплю что-то ужасное, а Розанов потом будет смеяться?

Почему он вообще дал мне эту карту?

Почему я согласился?

      Последний вопрос оказывается самым сложным. Признаться в этом самому себе — ещё сложнее.       Он хочет понравиться. Хочет выглядеть достойно рядом с этим человеком. Хочет, чтобы, когда он войдёт в зал на день рождения, все эти бандиты и их подружки посмотрели на него и подумали: «Ого. А этот парень хорош».       Идиотские мысли. Но это правда.       Шейн останавливается у витрины гуччи.       Огромные окна и подсветка, которая делает каждый выставленный предмет произведением искусства. Костюмы — идеальные; из тканей, которые, кажется, светятся изнутри. Сумки, туфли, аксессуары. И ни одного ценника. Шейн этому и рад — ему, в любом случае, такое божественное великолепие не по карману.       Он глубоко вздыхает. Поправляет футболку. Проводит рукой по волосам и толкает дверь.       В помещении тихо.       Не просто тихо — благоговейно тихо, как в соборе. Мраморный пол, мягкий свет, стойки с вещами, разложенными так, будто каждая из них — реликвия. Воздух пахнет невероятно аппетитным парфюмом и деньгами. Где-то играет тихая музыка — классика, кажется, хотя Шейн в классике не разбирается.       Ни души.       Только вещи. Ряды идеальных пиджаков, штанов, рубашек. Ткани, которые хочется трогать — мягкие, струящиеся, живые. Шейн скользит между стойками, касаясь пальцами рукавов, воротников, лацканов.       Кашемир. Шерсть. Шёлк. Названия материалов, которые он знал только по этикеткам в секонд-хендах, здесь обретают плоть. Он берёт с вешалки пиджак — тёмно-синий, идеального кроя — и чуть не стонет в голос от того, какой тот на ощупь.       — Вам помочь? — раздаётся за спиной.       Интонация такая, что Шейн сразу понимает: помощи не будет.       Он оборачивается.       Перед ним стоит парень. Ровесник, наверное, но из другого мира. Ухоженный до безобразия — волосок к волоску, брови выщипаны, кожа сияет дорогими кремами. Белая рубашка, прекрасно сидящие брюки, бабочка — настоящая, не клипса. И руки. Тонкие, холёные, с идеальным маникюром. Одна из них изящно свисает с запястья — именно свисает, как лапка, не кисть.       Консультант окидывает Шейна взглядом. С головы до ног. Джинсы. Футболка. Кеды. Взгляд задерживается на каждой детали ровно столько, чтобы Шейн понял: его оценили. И оценка явно не в его пользу.       — Вы заблудились? — спрашивает консультант. Голос — манерный, с придыханием. — Туалет чуть дальше по улице. Направо, за углом.       Шейн открывает рот.       Воздух застревает в горле. Возмущение разрастается горячей волной где-то в груди.       Он смотрит на свои джинсы. На свои кеды. На футболку, которая стоит сорок долларов и является его гордостью. Затем снова на консультанта.       Переключается внутренний тумблер.       Врубается особый режим — сучий. Тот, который заставляет дерзить в ответ, даже если это опасно. Который так бесит Розанова и вместе с тем, кажется, ему нравится.       Шейн улыбается. Сладко, опасно.       — Мне нужен костюм, — произносит он ровно.       Консультант моргает. Его идеально выщипанная бровь ползёт вверх.       — Боюсь, у нас нет ничего... на вас, — отвечает он. В голосе — притворное сожаление, за которым кроется лютое презрение. — Наши размеры начинаются с сорок восьмого. А вы... — он окидывает Шейна взглядом, задерживаясь на бёдрах, — ...немного не в нашей весовой категории.       Шейн смотрит на него. Не отводит взгляд. Внутри всё кипит. Не та категория, значит? Да какого хуя?! Если бы он мог — прямо здесь и сейчас врезал бы по этому ангельскому личику, чтобы сбить спесь. Консультант пытается вытравить его отсюда, говоря о размерах, потому что Холландер чётко и ясно видит — костюмы его размера есть. Вот они — на манекенах и вешалках перед ним. И он… нет, простите. Погодите немного. Весовая категория? Серьёзно? Его пытаются назвать «худым»?       — Вот как, — хмыкает он.       Медленно, небрежно, с видом человека, которому вообще плевать на всё, он тянет руку в карман джинсов. Нащупывает пластик. Вытаскивает.       Карта согревает пальцы — платиновая, с золотым тиснением и голограммой, которая переливается в мягком свете бутика. Шейн вертит её, разглядывая с выражением лица «А, это? Да так, ерунда».       — Жаль, — продолжает он, не глядя на консультанта. — А мне так хотелось оставить сегодня здесь приличную сумму.       Он поднимает взгляд.       Консультант смотрит на карту. Его холёное лицо меняется на глазах — будто кто-то переключает каналы. Презрение вытесняет удивление. Удивление — замешательство. Замешательство — паника. А панику — профессиональная улыбка, которая приклеивается к губам намертво.       — О... — выдыхает тот. — О, простите, я... я не хотел... Я просто подумал... Знаете, сюда часто заходят туристы... — он запинается, мнётся; его руки мечутся, как птицы в клетке. — Позвольте предложить вам кофе? Или шампанского? У нас есть отличное...       — Костюм, — перебивает Шейн. — Мне нужен костюм.       — Да-да, конечно! — консультант всплёскивает руками. — Пройдемте! У нас есть новые поступления, осенняя коллекция, просто божественная ткань, итальянская шерсть, ручная работа...       Он уже семенит куда-то вглубь магазина, размахивая своей вальяжной лапкой и приглашая Шейна следовать за ним.       Шейн проходит следом. Со скучающим видом наблюдает за этой суетой. И чувствует, как внутри разливается ехидное и сладкое удовлетворение.       — Кофе, — говорит он вдруг. — Пожалуй, кофе можно. Двойной эспрессо. И побольше сахара.       Консультант оборачивается, кивая так часто, что голова, кажется, вот-вот отвалится.       — Сию минуту! — выдыхает он. — Присаживайтесь, я сейчас...       Шейн опускается в кожаное кресло, закидывая ногу на ногу, опускает карту на стеклянный столик — демонстративно. Пластик лежит на прозрачной поверхности, переливаясь золотом, и Шейн смотрит на него с чувством, которое не может описать.       Из подсобки уже несут кофе. Изящная чашечка, серебряная ложечка, сахар в отдельной вазочке. Консультант суетится рядом, разворачивая перед Шейном каталоги, принося пиджаки, показывая ткани.       — Вот этот, — говорит он, размахивая руками, — просто создан для вас! Посмотрите на крой! Посмотрите на цвет! Это же...       Шейн слушает вполуха. Потягивает кофе. Разглядывает ткань.       И думает о том, как странно устроен мир. Ещё месяц назад он считал копейки в супермаркете. А сегодня сидит в бутике гуччи, и консультант, который поначалу хотел выставить его за дверь, теперь стелится перед ним ковровой дорожкой.       — Я посмотрю этот, — говорит он, указав пальцем на тёмно-синий пиджак. — И брюки к нему. И рубашку. И... — он обводит взглядом помещение, — вон те туфли. И ремень. Ах, да, ещё запонки. Самые дорогие.       Консультант замирает. В его глазах загораются долларовые знаки.       — Конечно! — выдыхает он. — Сию минуту!       Он уносится на поиски обозначенных вещей, а Шейн откидывается в кресле, отпивает ещё кофе и довольно улыбается.

***

Первая примерка выходит комом.

      Шейн стоит перед огромным трёхстворчатым зеркалом в окружении мягкого света, который, кажется, специально настроен так, чтобы даже уродцы выглядели моделями. Костюм сидит идеально. Его будто бы шили в параллельной вселенной, где не существует понятия «плохая посадка». Ткань струится, в районе плеч лежит как влитая, брюки обтягивают и выгодно подчёркивают формы.       Холландер смотрит на себя и намеренно кривится.       — Бледнит, — отрезает он коротко.       Консультант, замерший в двух шагах с выражением преданной собаки, дёргается так, будто его ударили наотмашь.       — Простите? — выдыхает он. — Но этот цвет... этот цвет потрясающе...       — Бледнит, — повторяет Шейн, не оборачиваясь. — Я похож на утопленника.       — О... — консультант сглатывает. — Я... я сейчас принесу другой.       Он исчезает так быстро, словно его здесь и не было.       Шейн провожает его фигуру взглядом в зеркале и едва сдерживает ухмылку.

Вторая примерка ничуть не лучше.

      Костюм — тёмно-серый, почти графитовый, с едва заметной полосой. Шейн влезает в него, вертится перед зеркалом, крутится.       — Полнит, — объявляет он.       Консультант, который уже начинает нервно теребить свою идеальную бабочку, бледнеет.       — Полнит? — переспрашивает он с таким ужасом в голосе, что Холландер опасается — как бы не грохнулся в обморок. — Но это же... это классический крой, он стройнит, он...       — Я знаю, как я выгляжу, — перебивает Шейн, разглядывая свою талию в зеркале. — И это смотрится ужасно. Вы должны помогать мне, подбирать варианты. Разве не так? Но пока предлагаете мне то, что меня крайне расстраивает. Мне стоит пойти в другой бутик?       — Я... я сейчас...       Консультант вновь исчезает. Шейн глядит на своё отражение и позволяет себе улыбку. Широкую, довольную.

Третья примерка добивает окончательно.

      Шейн даже не позволяет себе удовольствия как следует рассмотреть костюм. Ткань — боже, какая ткань — шерсть с шёлком; мягкая, как облако, переливающаяся в свете. Но Шейн только кидает быстрый взгляд на себя в зеркало и морщится. Выразительно так, с намёком на очевидное недовольство.       Консультант моментально бледнеет.       — О нет, — выдыхает он. — Опять? Но этот костюм... это же лимитированная коллекция, его шили вручную в Тоскане...       — И? — спрашивает Шейн, поднимая бровь. — Это делает его лучше?       — Ну... я не… — консультант запинается. — Я сейчас... я принесу другие варианты. У нас есть ещё. Много. Очень много. Вы даже не представляете, сколько у нас вариантов.       Он уносится на поиски, чуть не споткнувшись о ковровую дорожку.       Шейн смотрит ему вслед и чувствует себя замечательно.       — Хорошо-то как, — бормочет он, падая в кожаное кресло.       Телефон пиликает.       Шейн лениво тянется к нему, глядит на экран. Розанов.       «Как успехи?»       Шейн усмехается. Набирает ответ, не задумываясь:       «Нормально. Кошмарю консультанта в бутике гуччи за плохое поведение»       Отправляет и откидывается в кресле, представляя лицо Розанова, когда тот прочитает это. Усмехнётся? Покачает головой? Напишет что-нибудь вроде «будь поосторожнее»?       Телефон отзывается вибрацией почти сразу.       «Хороший мальчик»       Шейн замирает.       Смотрит на экран. На эти два слова. Хороший мальчик.       В груди что-то ёкает, проваливается вниз, разносится по телу горячей волной. По позвоночнику пробегают мурашки. В паху тянет.       Он представляет, как Розанов говорит это. Своим низким и хриплым голосом с акцентом, который так сильно заводит Холландера. Представляет, как его губы произносят «хороший мальчик» в его ухо, как тогда — в машине, когда...       Шейн сглатывает. Перечитывает сообщение. Ещё раз. Ещё.       Затем проводит рукой по лицу, пытаясь собраться. Сердце колотится. Пальцы подрагивают. Тело не слушается — оно помнит. Вчерашнее. Утреннее. Эту спину, эти руки, этот взгляд.       — Ах, какой чудесный цвет! Очень свежо! — раздаётся прямо над ухом.       Шейн почти подскакивает в кресле.       Консультант стоит рядом, держа на вытянутых руках очередной костюм — что-то невероятно синее, переливающееся, с какими-то нашивками, от которых у Шейна начинает рябить в глазах.       — Как вам? — щебечет консультант, не замечая его состояния. — Очень смело! Очень современно! Вы будете в центре внимания!       Шейн смотрит на него мутным взглядом, всё ещё не до конца вынырнув из своих фантазий. Затем переводит взор на костюм.       — Это что, люрекс? — спрашивает он хрипло.       — Это... ну, небольшие вкрапления, да. Для объёма. Для сияния. Это очень...       — Нет, — отрезает Шейн.       Консультант сдувается, как воздушный шарик.       — Я... я понял. Принесу что-то другое.       — Ага, — кивает Шейн, отворачиваясь к телефону. — Без люрекса и нашивок. И без всего, что делает меня похожим на диско-шар.       Консультант исчезает.       Шейн выдыхает и снова пялится на экран. Два слова горят на нём, не давая покоя.       Лишь очередная вибрация телефона вырывает из пагубных мыслей — новое сообщение.       «Долго ты там? Я скучаю»       Шейн прикусывает губу. Набирает:       «Ещё парочка костюмов. Хочу довести консультанта до инфаркта»       «Постарайся. Он наверняка заслужил это»       Шейн смотрит на это сообщение и чувствует, как улыбка расползается по лицу сама собой — широкая, тёплая, совершенно дурацкая.       Он чувствует. Он понимает. Он даже не спрашивает, что случилось — просто знает, что этот консультант, который уже несётся из-за угла с охапкой новых костюмов, действительно заслужил свою участь.       Шейн прячет телефон, цепляет на лицо скучающее выражение и готовится продолжать спектакль.       Но где-то глубоко внутри, под слоями ехидства и игры, пульсирует одно:       Хороший мальчик.

***

      Пятая авеню гудит, переливается огнями, дышит выхлопными газами и смесью множества других различных запахов, но Шейн ничего этого не замечает.       Он идёт, нагруженный пакетами, как ишак на горной тропе. Гуччи, гуччи и ещё раз гуччи — три пакета с золотистыми логотипами, в которых лежат рубашка и костюм — идеальный, тёмно-синий, без намёка на бледность или полноту; туфли — чёрные, лакированные, с тонкой подошвой; и запонки — серебряные, с маленькими сапфирами, потому что «они подчеркивают цвет ваших глаз»; консультант к моменту их выбора уже был готов целовать Шейну руки за то, что тот вообще что-то купил.       Двенадцать тысяч долларов.       Шейн до сих пор не может в это поверить. Двенадцать штук за одежду. За ткань, нитки и пуговицы. За вещи, которые он наденет один раз, а потом они будут висеть в шкафу, напоминая о том, что он, Шейн Холландер, обычный официант из Вильямсбурга, каким-то чудом оказался в мире, где такие суммы тратят не глядя.       Ноги несут его всё дальше по авеню сами. Глаза смотрят, но не видят. Мысли крутятся вокруг одного — карта Розанова лежит в кармане, прожигая дыру в джинсах, и на ней всё ещё остаётся достаточно, чтобы заглянуть в каждый из бутиков.       Как вдруг… блеск.       Что-то вспыхивает на периферии, привлекая внимание, заставляя повернуть голову. Витрина булгари — элегантная, подсвеченная золотистым светом, с минимумом предметов, каждый из которых заставляет вздыхать благоговейно.       Шейн смотрит на один из них и не может пошевелиться.       В центре, на мягкой бархатной подушечке цвета слоновой кости, лежат часы.       Змея.       Розовое золото, тончайшая работа — чешуйка к чешуйке, каждая проработана с такой точностью, что кажется живой. Голова змеи — изящный изгиб, два маленьких бриллианта вместо глаз. Корпус часов скрывается где-то в теле, а браслет обещает обвить запястье, как настоящая рептилия — гибко, опасно, прекрасно.       Рядом стоит табличка: «Special Edition. Serpenti».       Шейн переводит взгляд на ценник.       57 000 долларов.       В горле пересыхает. Пакеты с гуччи вдруг ощущаются так, будто весят тонну. Ноги подкашиваются, и он чуть не прислоняется лбом к стеклу витрины, чтобы не упасть.       — Пятьдесят семь тысяч, — выдыхает он одними губами. — Пятьдесят семь, блядь, тысяч.       Это больше, чем он может заработать за два года без чаевых. Это машина. Это первый взнос за квартиру. Это целая жизнь в его старом мире.       Но часы...       Они невыносимо красивы. Шейн не разбирается в ювелирке, никогда ему не приходилось интересоваться часами, он всегда носил только дешёвые «кэжуал» модели по сто баксов. Но это... это нечто иное. Это — искусство, закованное в золото и драгоценные камни. Это та вещь, глядя на которую понимаешь — почему люди готовы убивать за красивые безделушки.       Он стоит у витрины, наверное, минуты три. Просто смотрит. Не может оторваться.       А затем ноги сами несут его к двери бутика.       Внутри булгари оказывается ещё прекраснее, чем снаружи.       Мрамор, золото, выверенный свет, стойки с украшениями, разложенными так, что каждое хочется немедленно схватить и унести. Но Шейн видит только одно — витрину с часами в виде змеи.       — Добрый день! — раздаётся совсем рядом, и Шейн вздрагивает.       Перед ним стоит девушка. Молодая, симпатичная, с открытой улыбкой и глазами, в которых нет ни капли того презрения, которое он встретил в гуччи. Одета просто, но дорого, с минимумом украшений — только тонкое колечко на пальце и маленькие серёжки-гвоздики.       — Вас что-то заинтересовало? — спрашивает она. Голос тёплый, приветливый, без намёка на оценку его джинсов или кед.       Шейн сглатывает.       — Да, — отвечает он хрипло. — Те часы. На витрине.       — О, серпенти! — глаза девушки загораются. — Прекрасный выбор. Это лимитированная коллекция, очень редкая. Хотите посмотреть поближе?       — Я... — Шейн запинается. — Да. Наверное. То есть... они же... пятьдесят семь тысяч.       — Да, — кивает девушка спокойно. — Но примерка бесплатная. Хотите примерить?       Шейн смотрит на неё и не верит. Она не спрашивает, потянет ли он. Не косится на его одежду. Просто предлагает посмотреть, примерить, помечтать.       — Да, — выдыхает он. — Очень хочу.       — Отлично! Присаживайтесь, я сейчас принесу, — она указывает на мягкий диванчик у стойки, упархивая куда-то в подсобку.       Шейн садится. Пакеты ставит у ног. Выдыхает.       Девушка возвращается быстро. В руках — поднос с бархатной подушечкой, на которой лежат часы. Те самые. Змея из розового золота свернувшаяся кольцом, готовая укусить.       — Меня зовут Энн. Не стесняйтесь обращаться, — улыбается девушка, ставя поднос на стойку. — Принести вам что-нибудь? Чай, кофе, воду? Шампанское?       Шейн смотрит на неё. На часы. Думает о ценнике с витрины — тот так и маячит перед глазами.       — Шампанское, — выдыхает он. — Пожалуйста. Мне очень нужно шампанское.       Энн смеётся — легко, искренне.       — Понимаю, — отвечает она. — Такие часы производят впечатление. Одну минуту.       Она исчезает и появляется вновь через пару минут с бокалом на тонкой ножке. Шампанское пузырится, играет на свету, пахнет праздником и безумием.       — Прошу, — Энн протягивает бокал. — Не торопитесь. Я рядом.       Шейн берёт бокал. Рука дрожит. Он делает большой глоток — шампанское обжигает пузырьками горло, ударяет в голову.       Девушка достаёт из нагрудного кармашка чёрные перчатки, натягивает их на руки, аккуратно берёт с подушечки часы и терпеливо держит, ожидая, пока Шейн справится с собой.       — Хорошо, — произносит Холландер, ставя бокал на столик. — Давайте примерим. Раз уж я здесь.       Энн берёт его запястье — осторожно, бережно — и оборачивает вокруг него часы.       Золото касается кожи. Холодное, фактурное, живое.       Змея обвивает руку Шейна, чешуйка к чешуйке; плотно, но не сдавливая. Часы ложатся идеально, будто их делали специально под него. Розовое золото играет на свету, бриллиантовые глаза вспыхивают при каждом движении.       Шейн смотрит на свою руку и не может сделать вдох.       Это безумно красиво. Невыносимо, до мелкой дрожи и мурашек вдоль позвоночника. Изгиб змеи повторяет линию запястья, цвет золота оттеняет смуглую кожу, бриллианты перекликаются с блеском в глазах.       — Потрясающе, — выдыхает Энн. — Они будто вас ждали.       Шейн молчит. Он просто смотрит.       И в этот момент телефон в кармане даёт о себе знать.       Он достаёт его одной рукой, боясь пошевелить второй, чтобы не спугнуть магию. Экран загорается.       Розанов.       «Отправишь мне своё фото в новом костюме как будешь дома? Хочу увидеть»       Шейн смотрит на сообщение.       Потом на часы на своём запястье.       Затем снова на телефон.       В голове крутится одно: пятьдесят семь тысяч. Платиновая карта в кармане. И этот невероятный человек.       Энн стоит рядом, молчит, не мешает. Профессионал.       Шейн поднимает на неё взгляд.       — Могу я сделать фото? — спрашивает он. Голос звучит хрипло, сбито.       Девушка моргает. Всего на секунду замирает, а затем оттаивает и улыбается как-то понимающе, тепло и без осуждения — судя по всему, понимает для чего и кому будет отправлено данное фото. Видимо, подобное она слышит не впервые за своё время работы.       — Конечно, — отвечает Энн. — Сколько угодно. Вы хотите их приобрести? Они очень подходят вам.       — Пока не знаю, — Шейн поводит плечом. — Просто... нужно кое-что уточнить.       — Понимаю, — кивает девушка. — Не торопитесь с решением. Я подожду.       Шейн достаёт телефон. Открывает переписку с Розановым. Последнее сообщение висит перед глазами: «Отправишь мне своё фото в новом костюме как будешь дома? Хочу увидеть».       Он открывает камеру. Наводит на запястье. Ловит ракурс — чтобы было видно змею, золото, блеск бриллиантов, бокал шампанского на фоне. Нажимает на кнопку.       Кадр получается идеальным. Часы смотрятся так, будто всегда были здесь. Будто и впрямь созданы для него.       Шейн нажимает «отправить».       И замирает.       Секунды тянутся, как резиновые, а Розанов всё молчит.       Шейн смотрит на экран, чувствуя, как внутри нарастает паника. Что он подумает? Что он скажет? «Ты совсем охренел, Холландер?» или «сними и положи это обратно», а может — «ты вообще понимаешь, кто ты для меня и какие суммы можешь тратить?».       Мысли скачут в голове табуном обезумевших лошадей.       Телефон вибрирует.       Шейн чуть не роняет его. Снимает с блока трясущимися пальцами. Сообщение от Розанова:       «Ты их взял?»       Сердце ухает куда-то в пятки. Шейн смотрит на эти три слова и чувствует, как внутри всё обрывается.       «Ты их взял?» — нейтральный вопрос. Но в голове Шейна он звучит как приговор. Как «ты посмел?», как «это слишком», как «кто ты такой, чтобы тратить мои деньги на такие вещи?».       Он гулко сглатывает.       Самобичевание захлёстывает с головой. Все те голоса, что живут в его черепной коробке с детства — «ты недостаточно хорош», «ты не заслуживаешь», «хватит уже мечтать о большем» — орут хором, заглушая всё.       Шейн уже открывает рот, чтобы сказать Энн: «Снимите, пожалуйста, я передумал», — когда телефон снова вибрирует.       Он смотрит на экран.       «Надеюсь, что взял. Хорошие часы. Чувствуется, что твои»       Шейн залипает.       Перечитывает. Снова и снова.       Не «слишком дорого», не «сними».       «Хорошие часы. Чувствуется, что твои»       В груди становится свободнее. Спазм, сжимавший сердце в тисках, отпускает. Воздух поступает в лёгкие, и Шейн осознает, что не мог вдохнуть нормально последние полминуты.       Он набирает ответ. Пальцы дрожат.       «Я не взял. Это дорого»       Отправляет. И закусывает губу.       Телефон пиликает почти мгновенно:       «Что в твоём понимании "дорого", Шейн?»       «Пятьдесят семь тысяч», — набирает он.       Ответ приходит через несколько секунд.       «И?»       Шейн выдыхает. Весь воздух, всё напряжение, все страхи — всё выходит одним долгим, дрожащим, освобождающим выдохом.       Это оказалось так просто. Так пиздецки, охренительно, невозможно просто. Не «охуеть, сколько?!». Не «ты с ума сошёл», не «это слишком для тебя».       Просто «И?».       Будто пятьдесят семь тысяч — это нормально. Будто он заслуживает таких вещей. Будто он для Розанова — не мимолётное увлечение, а кто-то, кому можно дарить красивые безделушки из розового золота.       Шейн сидит, сжимая телефон в руке, и чувствует, как глаза начинает пощипывать. От дурацкого счастья. От облегчения. От того, что кто-то там, в своём пентхаусе, сейчас смотрит на фото его запястья и пишет «чувствуется, что твои».       Энн смотрит на него всё с той же понимающей улыбкой. Она, кажется, догадывается, что происходит.       Шейн уже открывает рот, чтобы попросить снять часы. Хватит на сегодня. Слишком много эмоций. Слишком много всего. Он просто уйдёт, придёт в себя, а потом...       Телефон снова вибрирует.       «Если ты не возьмёшь эти часы сейчас, то я сам подарю их тебе»       Следом прилетает второе сообщение:       «И буду расстроен, если не станешь носить»       Он смотрит на эти слова и с замиранием сердца думает о человеке, который только что перевернул всё, что Шейн разгонял в своей голове о себе и о мире.       Затем переводит взгляд на часы. На змею, обвивающую запястье. На розовое золото, которое теперь кажется ещё теплее, ещё роднее.       — Я беру их, — произносит он.       Энн улыбается — широко и искренне, победно.       — Прекрасный выбор, — отвечает она. — Сейчас оформим. Ещё шампанского?       — Не откажусь, — кивает Шейн. — Кажется, это надо отметить.       Энн заливисто смеётся и ускользает к кассе.       Шейн остаётся один. Смотрит на своё запястье. На часы, которые через несколько минут станут его. На змею, которая теперь будет жить на его руке.       Телефон снова отзывается вибрацией.       «Ты молчишь. Значит, берёшь?»       Шейн улыбается. Набирает:       «Беру. Но будь готов к тому, что теперь я буду махать рукой перед твоим лицом каждые пять минут»       «Жду не дождусь»       Холландер тихо хмыкает, блокирует телефон, откладывая его в сторону, и проводит подушечками пальцев по телу змеи, изучая кожей чешуйки и думая о том, что не так уж и важна для него сама покупка. Более ценно то, что теперь он уверен — Розанов относится к нему серьёзнее, чем он себе представлял. И как же хочется, чтобы эта прекрасная сказка никогда не заканчивалась.