BUNNY

***

      День перед днём рождения Розанова выдаётся сумасшедшим.       Шейн специально просит заранее утреннюю смену, чтобы вечером лечь пораньше и завтра быть в форме — насколько это вообще возможно, когда собираешься на день рождения к русскому мафиози, от одного упоминания имени которого дрожит каждый второй.       Мысль об этом до сих пор вызывает у него лёгкое головокружение.       Сейчас как раз обеденный перерыв, и Шейн сидит на кухне, пристроившись на высоком табурете у служебного стола. Перед ним стоит тарелка с салатом — цезарь с курицей, который он заказал пятнадцать минут назад и почти не тронул. Потому что одной рукой он ковыряет листья салата вилкой, а другой — листает телефон, и на лице у него теплится улыбка.       Глупая. Широкая. Совершенно идиотская.       Он не может с ней ничего поделать.       Переписка с Розановым за сегодняшнее утро уже насчитывает сообщений тридцать. Тридцать! За четыре часа, пока Шейн работал. Розанов пишет ему между своими «бандитскими делами» — как всё ещё называет это Шейн, за что регулярно получает смайлик с закатывающимися глазами или просто «заткнись, Холландер».       Последнее сообщение висит на экране:       «Мои люди уже устали от того, что я постоянно смотрю в телефон. Дэнни спрашивает, не завёл ли я роман с кем-то. Я отвечаю, что это по работе. Он не верит»       Шейн ухмыляется и набирает:       «Так может тебе стоит сказать им правду?)»       «Как только придёт время»       Улыбка становится ещё шире. Салат так и остаётся нетронутым.       Вокруг кипит кухонная жизнь. Маттео носится между плитами, как ураган, размахивая деревянной ложкой и поливая всех вокруг отборными итальянскими проклятиями.       — Lorenzo! — орёт он, гоняя бедного парня от холодильника к плите и обратно. — Che cazzo fai?! Я просил петрушку, нарезанную мелко-мелко! А это что?! Это не петрушка, это сено! Сено для кроликов! Хотя кролики, — он вдруг замирает на секунду, — кролики заслуживают лучшего! Они умирают, чтобы удовлетворить наши желудки! Уважай кроликов, stronzo!       Лоренцо, красный как рак, бросается перерезать петрушку.       — Антонио! — Маттео переключается на следующую жертву. — Соус! Соус, cazzo! Ты готовишь его с любовью? Или ты его ненавидишь? Почему он такой грустный?! Соус должен петь! Должен рассказывать историю любви!       — Шеф, я просто добавил соль, как вы просили...       — Соль — это не любовь! Соль — это страсть! Но без любви страсть — это просто похоть! А похоть в соусе не нужна! Добавь любви, idiota!       Антонио затравленно кивает, добавляя в соус ещё немного сливок.       Маттео оборачивается, чтобы найти новую жертву, и его взгляд падает на Шейна.       На секунду он замирает. Усы вздрагивают. Глаза прищуриваются.       — Domani è il grande giorno! — объявляет он всем собравшимся в целом. — Пятьдесят порций кролика! Пятьдесят! Если хоть один кролик будет несчастлив — я запрещу вам творить на этой кухне!       Повара кивают с удвоенной энергией.       Маттео ещё раз оглядывает кухню; убеждается, что все вовлечены в работу, и вдруг направляется прямо к Шейну.       Подтаскивает свободный табурет — с грохотом, нисколько не заботясь о тишине — и плюхается рядом. Тяжело выдыхает, вытирает пот со лба рукавом поварского кителя и пялится на Холландера.       Шейн, который только что собирался ответить на сообщение Розанова, тут же откладывает телефон. Убирает его в карман. Но улыбка — эта дурацкая, проклятая улыбка — никуда не девается. Наоборот, становится только шире. Он просто не может сдержать её, даже под пристальным взглядом итальянца.       Маттео смотрит на него. Молча. Затем его усы вздрагивают, и он говорит:       — Madre di Dio, — тянет нараспев. — Ты сияешь, come un faro nella nebbia. Что за donna растопила твоё сердце?       Шейн фыркает. Пытается сделать серьёзное лицо — не выходит.       — Non è una donna? — Маттео прищуривается. — Хм. Мужчина? Non giudico. Любовь — она разная. Главное — fuoco, — он тычет пальцем в грудь Шейна. — У тебя он есть. Я вижу. Горишь, come fornello на полной мощности.       — Маттео, — Шейн закатывает глаза, но улыбка никуда не девается, — это просто... ничего серьёзного. Работа. Всё нормально.       — Normalе? — Маттео всплёскивает руками. — Ты сидишь, улыбаешься, как stupido innamorato, салат не ешь, в телефоне тонешь — и говоришь «нормально»? Шейн, Шейн. Я старый итальянец. Я знаю, когда человек попал. Попал крепко. Come un pesce nella rete.       Шейн открывает рот, чтобы возразить, но Маттео уже уносится дальше:       — Моя первая любовь, — говорит он мечтательно, глядя куда-то в потолок. — Fiamma. Изабелла. Ей было шестнадцать, мне — семнадцать. Мы работали в одной trattoria в Неаполе. Она подавала пасту, я мыл посуду. Но когда она проходила мимо... — он прижимает руку к сердцу. — Il mio cuore saltava fuori dal petto. Я ронял тарелки. По три тарелки в день, Immaginameli! Хозяин хотел меня уволить. Но я смотрел на неё — и не мог дышать.       Маттео замолкает. Вздыхает.       — И что случилось? — спрашивает Шейн, забыв про салат.       — Она вышла замуж за пекаря, — Маттео разводит руками. — У него были мускулы и свой дом. А у меня — мечты и битые тарелки, — он встряхивает головой. — Но я не жалею. Perché quel fuoco… он сделал меня поваром. Я понял: если не могу любить её — буду любить еду. Вкладывать в неё всю страсть, что у меня внутри.       Он смотрит на Шейна серьёзно. Берёт его за плечо своей пухлой, но сильной рукой.       — Tu, Шейн, — говорит Маттео тихо. — Ты сейчас с этим fuoco. Не теряй его. Non lasciarlo andare. Держись за него. Даже если страшно. Даже если кажется, что разобьёшь тарелок больше, чем я в юности. Questo fuoco — он один раз в жизни приходит. Иногда — никогда. А если пришёл — держи, cazzo, держи зубами, руками; всем, чем можешь.       Шейн смотрит на него. На этого смешного, экспрессивного, безумного итальянца, который только что сказал слова, от которых в груди стало тепло и тесно одновременно.       — Маттео... — начинает он.       — Молчи, — Маттео машет рукой. — Non dire niente. Я не знаю, кто она — или он, — на губах играет лукавая улыбка. — Не знаю, богатый или бедный, красивый или страшный. Но если ты так светишься — значит, оно того стоит, — он поднимается, поправляет китель. — А теперь доедай салат! Guarda te stesso! Худой, как гвоздь! Как ты собираешься таскать подносы, если не ешь?!       Шейн тихо посмеивается. Берёт вилку, наконец-то отправляет в рот кусок курицы.       — Graziе, Маттео, — отвечает он с набитым ртом.       — Prego, — кивает итальянец. — И передай своему... — он делает многозначительную паузу, — ...своему «никому», что завтра кролик будет идеальным. Лучшим в его жизни. Если только он не вегетарианец. Тогда — пусть ест салат, come te.       — Он не вегетарианец, — улыбается Шейн, закатывая глаза. Маттео и сам прекрасно это знает, если обо всём уже догадался.       — Va bene, — Маттео разворачивается к плите, но на секунду замирает. — И Шейн?       — Да?       — Тот, кто заставляет тебя так улыбаться... он счастливчик. Даже если не знает этого. Ты — хороший мальчик. Я вижу.       И он уносится обратно в своё кулинарное пекло, размахивая ложкой и снова начиная орать на Лоренцо, который, кажется, снова сотворяет что-то не то с петрушкой.       Шейн остаётся сидеть с вилкой в руке. Смотрит вслед итальянцу. Затем достаёт телефон.       Новое сообщение:       «Уснул над салатом?»       Шейн улыбается. Набирает:       «Нет. Меня один итальянский повар учил жизни. Сказал, любовь — это огонь. И его нельзя терять»       Пауза.       «Умный итальянец»       «Очень. Он ещё отметил, что завтра кролик будет идеальным»       «Я жду не столько его, сколько тебя»       Шейн прикусывает губу, едва подавляя тихий вздох.       «Я буду в тёмно-синем ;)»       «Не терпится увидеть»       Шейн пялится на экран и чувствует, как счастливая улыбка растягивает уголки губ.       Он доедает салат за две минуты, вскакивает и идёт обратно в зал.       Впереди — вторая половина смены, а завтра — день, который изменит всё.

***

      Машина, приехавшая за ним, такая же безупречная, как и всё, что окружает Розанова. Чёрный мерс с кожаным салоном, пахнущим дорого и вкусно, с идеально чистыми стёклами и водителем, который появляется у подъезда Шейна ровно в пять вечера — ни минутой раньше, ни минутой позже.       Шейн заметно нервничает на заднем сиденье авто, вцепившись пальцами в колени, и чувствует, как по спине бежит холодный пот под идеально сидящим пиджаком.       Костюм сидит безупречно. Часы на запястье переливаются розовым золотом, змея обвивает руку, бриллиантовые глаза поблёскивают при каждом движении. Он выглядит на миллион долларов — и это должно успокаивать.       Но внутри он ощущает себя нашкодившим котёнком, которого вот-вот вышвырнут на улицу и выдворят прочь поганой метлой.       За окном проплывают кварталы, сменяя друг друга — сначала привычный Вильямсбург с его облезлыми домами и граффити, затем более приличные районы, дальше — мосты и зелень, которой становится всё больше. Они выезжают за город.       Шейн смотрит в окно и лихорадочно прокручивает в голове возможные сценарии.       Как себя вести? Что говорить? Как смотреть на его друзей — этих бандитов и убийц; людей, для которых человеческая жизнь — просто разменная монета? Что делать, если кто-то начнет задавать вопросы? Если кто-то посмотрит косо? Если кто-то решит, что он тут лишний?       Мыслей слишком много. И чем дальше, тем более абсурдными они становятся.       “ — О, — мысленно репетирует он диалог с воображаемым бандитом. — Сегодня парочка идиотов хотела украсть часть моего груза. Пришлось пристрелить их. А вы чем занимаетесь, Шейн?       — А, ничего серьёзного. Разношу тарелки в ресторане, — отвечает он вымышленному бандиту в своей голове. — Боюсь иной раз, кстати, прихлопнуть даже таракана. Такие вот дела. Простите, а вы не знаете, оливье сегодня будет? Я слышал, его обычно подают на русских застольях. “       Он представляет эту сцену так ярко, что не сдерживается — фыркает. Громко, неожиданно, нарушая тишину салона.       Водитель — мужчина лет тридцати пяти, но уже с сединой в висках и спокойным, невозмутимым лицом — поднимает глаза. Смотрит в зеркало заднего вида. Прямо в глаза Шейну.       Шейн замирает. Щёки вспыхивают.       — Извините, — бубнит он. — Я просто... мысли вслух.       Водитель молчит. Продолжает смотреть.       А потом вдруг произносит:       — Шейн Холландер?       Голос расслабленный, ровный, без намёка на угрозу. Но Шейн напрягается.       — Э-э... да, — отвечает он осторожно. — А вы...       — Виктор, — кивает водитель. — Личный водитель Ильи Григорьевича.       Шейн моргает.       — Рад знакомству, — неуверенно тянет Холландер.       — Он много о вас рассказывал.       — Правда? — Шейн чувствует, как внутри что-то ёкает. — И что говорил?       Виктор молчит. Смотрит в зеркало ещё раз. В его глазах мелькает что-то — теплота? Одобрение? Трудно понять.       — Только хорошее, — отвечает он просто.       И возвращает взгляд на дорогу.       Шейн выдыхает.       Только хорошее.       Всего два слова. Но они разливаются по груди теплом, растапливают часть страхов, заставляют пальцы разжаться на коленях.       Он думает об этом. О том, что Розанов, оказывается, находил время не только писать ему, но и рассказывать о нём своим людям. Говорить «только хорошее». Делиться.       Шейн смотрит в окно. Зелени становится ещё больше. Дома заканчиваются, начинаются леса и аккуратные посадки, изредка мелькают заборы особняков.       Они едут уже минут двадцать. Тишина в салоне не давит, но Шейн всё равно чувствует острую потребность заполнить её. Спросить ещё. Узнать больше.       Он косится на Виктора.       — Виктор, — зовёт Шейн осторожно.       — Да?       — А... — он запинается, подбирая слова. — Илья Григорьевич... он не говорил чего-то такого... ну... о чём мне стоило бы знать?       Виктор молчит.       Пальцы на руле чуть постукивают по коже — единственный признак того, что он вообще размышляет над ответом.       Шейн уже начинает жалеть, что спросил. Отводит взгляд к окну, делая вид, что его очень интересуют деревья.       — Знаете, мистер Холландер, — наконец произносит Виктор. Голос задумчивый. — Я работаю с ним уже восемь лет. Видел многое. Людей видел много. Которые крутятся вокруг него.       Он делает паузу. Шейн боится вздохнуть, чтобы не разрушить магию момента.       — Но такое… впервые. Он хочет видеть вас рядом с собой, — заканчивает Виктор.       Шейн хмыкает.       — Это я уже понял, — отвечает он. — Потому он и пригласил меня на день рождения.       Виктор покачивает головой. Чуть заметно, но Шейн улавливает.       — Не так, — произносит водитель. — Не только на праздничном вечере.       Шейн гулко сглатывает.       Сердце пропускает удар. И ещё один. Нахлынувшие чувства сдавливают грудную клетку.       — Я... — выдыхает он. — О...       Виктор снова смотрит в зеркало заднего вида. На этот раз в его глазах различается отеческое тепло.       — Я просто говорю о том, что знаю, что вижу, — поясняет он. — Он никогда и никого не приглашал к себе. Никого не знакомил с людьми. Ни о ком не рассказывал часами, пока мы едем на встречи.       Виктор выдерживает паузу.       — Вы ему нужны, Шейн. Не знаю, понимаете ли вы это. Но — нужны.       Шейн глядит на него и… не находит нужных слов в ответ.       — Спасибо, — только и выдыхает он. — То есть... я не знаю, за что... но спасибо. За откровение, наверное.       Виктор усмехается.       — Не за что. Просто скажите ему об этом когда-нибудь. Он не любит говорить о чувствах, но... — он пожимает плечами. — Ему нужно это слышать. Таким, как мы, всегда нужно.       Машина сворачивает с основной трассы на узкую дорогу, обсаженную высокими соснами. Впереди показываются ворота — кованые, высокие, с камерами по бокам.       — Приехали, — говорит Виктор.       Шейн почти что с открытым ртом смотрит на приближающиеся ворота. На территорию за ними, где угадываются очертания огромного дома, — на всё это великолепие, которое через минуту станет его реальностью.       Ворота открываются и закрываются за машиной с тихим, едва различимым, щелчком — звуком, который говорит: всё, ты внутри. Обратного пути нет.       Шейн смотрит в окно и чувствует, как реальность потихоньку сворачивается в трубочку.       Дорога, обсаженная высокими соснами, петляет между идеально подстриженными газонами. Сосны высокие, старые, — метров по двадцать, не меньше, с мощными стволами и густыми кронами, которые создают впечатление, будто едешь по лесу. Но «лес» этот слишком правильный. Слишком аккуратный. Каждое дерево стоит на своём месте, словно их рассаживали по линейке.       Между соснами мелькают скульптуры. Шейн насчитывает три, пока машина медленно катится по гравийной дорожке. Бронзовые фигуры — абстрактные, но в них угадываются то ли люди, то ли звери, то ли что-то среднее. Одна — высокая, тонкая; с руками, воздетыми к небу. Вторая — приземистая, мощная, будто вросшая в землю. Третья — пара, сплетённая в подобии танца или борьбы.       — Это что, музей? — бубнит Шейн, не обращаясь ни к кому конкретно.       Виктор хмыкает, но ничего не отвечает.       Машина входит в последний поворот, и особняк открывается полностью.       Шейн забывает как дышать.       Дом огромен. Он не просто большой — огромный. Трёхэтажный, из-за пропорций кажущийся ещё выше, с фасадом из светлого камня, который в лучах закатного солнца отливает золотом. Колонны — настоящие, мраморные, с капителями, которые, кажется, копируют античные образцы. Огромные окна — от пола до потолка, в которых отражаются небо и деревья.       Перед зданием — фонтан. Не какой-то скромный, а настоящий — с чашами, перетекающими одна в другую, и водой, которая журчит так мелодично, что хочется слушать вечно. В центре фонтана — скульптура: мужчина и женщина, застывшие в момент объятия, и вода стекает по их телам, делая камень живым.       Вокруг — идеальные газоны и кустарники, подстриженные так, что создают впечатление объёмных картин. Дорожки, выложенные камнем, ведут в разные стороны — к каким-то постройкам, виднеющимся вдали, и к бассейну, который угадывается по блеску воды.       Машина останавливается у парадного входа. Гравий хрустит под колёсами.       Виктор выходит первым, открывает дверцу.       — Приехали, — говорит он. В голосе — ни тени эмоций. Для него это обычный рабочий день.       Холландер выбирается наружу. Ноги слушаются плохо.       Воздух пахнет иначе, чем в городе. Соснами, водой, цветами и чем-то ещё — неуловимым, чистым, почти стерильным. Птицы поют где-то в ветвях. Фонтан шумит, но не нарушает приятную тишину — такую плотную, словно её можно потрогать.       — Это... — Шейн оборачивается, окидывая взглядом дом, фонтан, скульптуры, идеальные газоны, — это что вообще?       — Загородная резиденция Ильи Григорьевича, — спокойно отвечает Виктор.       — Я понимаю, что его. Я имею в виду... — Шейн машет головой. — Это же целое состояние. Это... чёрт возьми, это дворец. Настоящий дворец.       Виктор пожимает плечами.       — Он любит красивые вещи.       Шейн смотрит на дом и думает о том, что человек, который это построил, наверняка никогда не знал, что такое считать копейки в супермаркете. Или знал? Розанов рассказывал о своём детстве, о разгрузке ящиков, о первых деньгах. Но это... это другой мир. Мир, в который Шейн только что вошёл.       Из парадной выходит человек.       Пожилой, в идеальном чёрном костюме, с седыми волосами, зачёсанными назад, и лицом, которое не выражает ровным счётом ничего. Дворецкий. Настоящий, как в кино — с прямой спиной, безупречными манерами и взглядом, который видел всё и уже ничему не удивляется.       — Мистер Холландер, — произносит он с лёгким поклоном. Голос глубокий, ровный, без акцента. — Добро пожаловать. Меня зовут Альфред. Я провожу вас.       Шейн моргает.       — Альфред? — переспрашивает он. — Серьёзно? Как дворецкого из Бэтмена?       Альфред позволяет себе едва заметную улыбку. Всего на секунду.       — Мистер Розанов любит классику, — отвечает он. — И у него есть чувство юмора. Хотя многие об этом не догадываются.       Шейн фыркает. Напряжение чуть отпускает.       Виктор забирает из багажа его сумку — небольшую, с парой вещей на случай, если придётся остаться (мысль об этом заставляет сердце биться быстрее) — и передаёт Альфреду.       — Я отгоню машину в гараж, — говорит он Шейну. — Удачи.       — Спасибо, — отвечает Шейн. И добавляет тише:       — За всё.       Виктор кивает и уезжает.       Альфред делает приглашающий жест.       — Прошу.       Шейн шагает в дом.       Холл... ну, сложно подобрать слова.       Огромный. Высоченный потолок — метров восемь, наверное, — с лепниной и огромной хрустальной люстрой, которая свисает вниз, как застывший водопад. Пол — мраморный, тёплого бежевого оттенка; с рисунком, который складывается в сложный геометрический узор.       Прямо напротив входа — широкая лестница, уходящая на второй этаж. Мраморные ступени, кованые перила с позолотой, и на стене — шикарная картина во всю высоту. Очередная абстракция, по которой считывается нечто, отдалённо напоминающее… город? Хотя, скорее — лес, а может вообще лицо.       Слева — гостиная, которую Шейн видит через огромный арочный проём. Белые диваны, чёрный рояль в углу; камин, над которым висит ещё одно полотно — на этот раз явно портрет, но с такого расстояния не разобрать — чей.       Справа — что-то вроде библиотеки или кабинета. Книжные стеллажи от пола до потолка, тяжёлые кожаные кресла, большой стол из красного дерева.       И везде — цветы. Свежие, в огромных вазах, расставленные с безупречным вкусом. Белые розы, кремовые пионы, какие-то экзотические орхидеи. Запах стоит такой, что кружится голова.       Шейн медленно ступает по холлу, забывая про Альфреда, забывая про всё. Глаза разбегаются. Хочется потрогать каждую деталь — мраморные колонны, кованые перила, портьеры на окнах.       — Это... — выдыхает он. — Вау.       — Мистер Розанов уделяет много внимания деталям, — комментирует Альфред, бесшумно следуя за ним. — Каждый предмет здесь имеет свою историю. Например, эта люстра, — он указывает на хрустальное чудо над головой, — была заказана в Венеции и доставлялась в Нью-Йорк в разобранном виде. Трое мастеров собирали её две недели.       — Две недели, — эхом вторит Шейн. — На люстру.       — Мистер Розанов считает, что красивые вещи требуют времени. И денег, — Альфред позволяет себе ещё одну микроскопическую улыбку.       Шейн подходит к лестнице. Проводит рукой по перилам — дерево тёплое, гладкое, отполированное до зеркального блеска.       — А это что за картина? — спрашивает он, кивая на огромное полотно на стене.       — Кандинский, — отвечает Альфред. — Оригинал.       Шейн замирает. Смотрит на картину. Затем на Альфреда.       — Оригинал Кандинского? — переспрашивает он. — Тот самый?       — Тот самый, — кивает дворецкий. — Мистер Розанов приобрёл её на аукционе три года назад. Говорят, это его самая дорогая покупка после этого дома.       — Сколько? — вырывается совершенно непрошено у Шейна.       Альфред смотрит на него с вежливым любопытством.       — Я не уполномочен разглашать такие детали, мистер Холландер. Но могу сказать, что этой суммы хватило бы, чтобы приобрести небольшой городок в Небраске.       Шейн сглатывает.       — Господи, — голос понижается до шёпота.       Он переводит взгляд на рояль в гостиной. На камин. На портрет над ним — теперь ему видно, что это женщина; светловолосая, улыбчивая, с удивительно добрыми глазами.       — А это? — спрашивает Холландер.       — Мать мистера Розанова, — тихо отвечает Альфред. — Она умерла, когда ему было двенадцать. Это единственный её портрет.       Шейн чувствует, как внутри что-то сжимается.       Он представляет Розанова — маленького двенадцатилетнего мальчика, ещё пока не опасного, без мыслей о построении собственной империи; а затем картинка меняется — Илья уже взрослый, заказывает портрет матери в память о ней и вешает его над камином в этом огромном, пустом доме. Чтобы видеть каждый день. Чтобы помнить.       — Он часто бывает здесь? — спрашивает Шейн. — Один?       Альфред глядит на него, поджав губы. В глазах его мелькает грусть.       — Чаще, чем хотелось бы, — отвечает он. — Но, возможно, сегодня вечером это изменится.       Шейн отворачивается, делая вид, что рассматривает лепнину на потолке. В горле стоит ком.       Он думает о том, каково это — жить в таком дворце одному. Окружать себя красотой, которую не с кем разделить. Покупать Кандинского и вешать его на стену, зная, что никто, кроме дворецкого, не спросит, что это за картина.       — Альфред, — говорит он, не оборачиваясь. — А где все? Гости? Я думал, здесь будет толпа.       — Гости соберутся в главном зале через час, — отвечает дворецкий. — Мистер Розанов просил проводить вас в его личную комнату. Он хотел бы увидеть вас до того, как начнётся основное торжество.       Шейн оборачивается. Сердце ёкает.       — Личную комнату?       — Да, сэр. На третьем этаже. Это его приватное пространство. Обычно туда никого не пускают.       Шейн смотрит на Альфреда и чувствует, как по спине бегут мурашки.       — Идёмте, — продолжает дворецкий. — Он ждёт.

***

      Альфред приводит его к дверям на третьем этаже и бесшумно исчезает, оставляя Шейна одного перед массивной створкой из тёмного дерева с бронзовой ручкой.       Шейн зависает и смотрит на эту дверь. Сердце колотится ужасно. Пальцы дрожат — он сжимает их в кулаки и прячет ненадолго в карманы брюк. Костюм сидит идеально, часы на запястье переливаются розовым золотом, и он чувствует себя почти уверенно.       Почти.       Холландер глубоко вдыхает, толкает дверь и проходит внутрь.       Комната оказывается меньше, чем он ожидал — уютная, почти камерная, с низкими потолками и огромным окном во всю стену, за которым догорает закат. Небо полыхает оранжевым и розовым, и в этом свете помещение кажется наполненным жидким золотом.       Мебель — мягкая, тёмная, кожаная. Камин, в котором уютно потрескивают дрова. Книжные стеллажи от пола до потолка. И Розанов.       Он стоит у окна, спиной к свету, с бокалом виски в руке. В невероятном, иссиня-чёрном, костюме с едва заметной текстурой ткани. Белая рубашка; запонки, блеснувшие, когда он поворачивается на звук открывшейся двери. Волосы уложены иначе — назад, открывая лоб, делая черты лица ещё резче, ещё выразительнее.       И глаза.       Голубые, в закатном свете кажущиеся почти золотистыми.       Розанов замирает.       Бокал застывает в воздухе на полпути к губам. Шейн готов поклясться — он видит, как дёргается кадык, как грудь под пиджаком поднимается в рваном, едва заметном вздохе.       — Ты выглядишь потрясающе, — выдыхает Розанов. Голос садится, становится хриплым, низким и вибрирующим.       Шейн чувствует, как по позвоночнику пробегают мурашки. Но не от страха. От азарта. От того предвкушения, которое всегда появляется, когда этот мужчина смотрит на него так.       Он улыбается, чуть склонив голову набок.       — Спасибо, — отвечает Холландер. — Ты тоже ничего. Даже уложен иначе.       Розанов ставит бокал на подоконник. Медленно, не сводя с Шейна глаз, движется к нему.       Шаг. Ещё шаг.       Шейн стоит на месте. Сердце грозится проломить грудную клетку, но ноги не двигаются — не от паники, а от желания. От того, как Розанов приближается. Как играют мышцы под пиджаком. Как блестят глаза в полумраке комнаты.       — Они тебе идут, — произносит Розанов, останавливаясь в одном шаге. Берёт Шейна за запястье, поворачивает, разглядывая змею на коже.       — Я знаю, — хмыкает Холландер в ответ. — Они невероятные. Это была любовь с первого взгляда, — заканчивает игривым тоном.       — Жаль, что это касается только их.       — Не только.       Розанов поднимает взгляд. Между ними — сантиметров двадцать, не больше. Он склоняет голову. Приближается к губам напротив. Медленно, дразняще, останавливаясь в миллиметре. Шейн чувствует его запах — древесный, терпкий, с нотками табака — и выдыхает; с подобием протеста, который должен был прозвучать как «нет», а по факту — «да, но заставь меня».       — Илья... — начинает он.       Но договорить не успевает.       Рука Розанова ложится на его поясницу — горячая, сильная, — притягивая вплотную. Вторая сжимает бедро, пальцы впиваются в ткань костюма. И губы накрывают его рот.       В этом поцелуе нет нежности.       Есть голод, жадность, собственничество. Розанов целует его так, будто ждал этого весь день — или всю жизнь. Язык вторгается в рот, и Шейн стонет — тихо, сдавленно, чувствуя, как подкашиваются колени.       Руки сами взлетают к плечам Розанова, впиваются в пиджак, притягивают ещё ближе. Пальцы скользят по ткани, сминают идеально выглаженный материал, находят затылок, путаются в волосах — уложенных гелем, но таких же мягких, таких же живых.       Розанов мычит в поцелуй — низко, довольно. Его руки двигаются по телу Шейна — по спине, по пояснице; сжимают ягодицы, прижимают к себе так, что между ними не остаётся больше пространства. Шейн чувствует каждую пуговицу на его рубашке, каждую складку пиджака, каждую линию напряжённого тела.       — Ммм... — хрипло стонет он в поцелуй, и это звучит как мольба.       Розанов шагает вперёд — Шейн шагает назад.       Ноги сами несут его, пока спина не упирается во что-то мягкое — диван. Розанов подхватывает его под бёдра, поднимает, и Шейн оказывается сидящим на спинке, а Розанов — между его раздвинутых ног, вплотную; так, что через ткань брюк чувствуется всё.       — Боже... — стонет Шейн, отрываясь от чужих губ ровно настолько, чтобы вдохнуть.       Розанов не даёт ему опомниться. Губы скользят по щеке, по челюсти, вниз — к шее. Горячо, влажно, жадно. Шейн откидывает голову, открываясь, и чувствует, как зубы прикусывают кожу, как язык зализывает, как по телу разливается жар.       — Илья... — хрипит он. Голос срывается. — Мы не можем сейчас...       Розанов мычит что-то неразборчивое прямо в его шею, не переставая вылизывать, кусать, сводить с ума. Руки на бёдрах сжимаются сильнее, не давая пошевелиться.       — Скоро... придут гости... — Шейн пытается говорить, но получается плохо. Дыхание сбивается, мысли путаются, собственный член отзывается на близость горячего мужчины предательски однозначно. — Твой день рождения...       — Плевать, — выпаливает Розанов куда-то в ключицу. Голос глухой, хриплый, чужой.       — Нет, — Шейн находит в себе силы отстраниться — немного. Смотрит в потемневшие глаза. — Эти люди ждут встречи с тобой. Они приедут поздравить тебя.       Розанов смотрит на него. Тяжело дышит. Пальцы переходят на ягодицы Холландера, впиваются в них.       — Хорошо, — отвечает он. — Но весь вечер я буду смотреть только на тебя и ждать, когда все уйдут.       Шейн усмехается. Проводит рукой по его волосам, поправляя — тщетно, они уже растрепались, остался лишь небольшой намёк на укладку.       — Договорились, — кивает он. — Но сначала — праздник.       Розанов шумно выдыхает. Утыкается лбом в его плечо. Замирает на секунду — просто дышит, восстанавливая контроль.       — Ты меня убиваешь, Холландер, — тянет он в ткань пиджака.       — Переживёшь, — поводит плечами Шейн. Гладит его по затылку. — У тебя сегодня день рождения. И ты сам захотел созвать всех.       Розанов поднимает голову. Смотрит на него выразительно, словно пытаясь найти в глазах напротив отголоски задавленной в нём самом бури.       Находит.       — У нас есть немного времени до выхода, — отвечает Розанов. Отпускает его бёдра. Выпрямляется. Протягивает руку. — Хочешь выпить?       Шейн спрыгивает со спинки дивана. Поправляет пиджак. Проводит рукой по волосам, пытаясь вернуть им порядок.       — Не откажусь, — кивает. — Я нормально выгляжу?       Розанов смотрит на него с лёгким прищуром. На раскрасневшиеся щёки. На припухшие губы. На глаза, в которых горит огонь желания.       — Потрясающе, — отвечает он без тени лукавства. — Абсолютно потрясающе.       Шейн улыбается. Проходит от дивана к письменному столу, на котором стоит бутылка виски.       — Отлично. Тогда налей мне виски. Надо набраться храбрости перед встречей с твоими бандитами. Могу поспорить — они будут очарованы мной.       Розанов лишь согласно хмыкает.

***

      Они спускаются по лестнице спустя сорок минут, и Шейн чувствует, как каждый шаг отдаётся эхом в груди.       Закат почти догорел, и огромные окна в холле теперь отражают мягкий свет люстр — сотни хрустальных подвесок, рассыпающих радужные блики по мраморному полу. Где-то внизу слышатся голоса — мужской гулкий смех, женский переливчатый, звон бокалов; музыка, доносящаяся из основного зала.       На полпути они останавливаются. Розанов разворачивает его к себе, окидывает взглядом — пиджак, рубашка, волосы, губы. Проводит ладонью по его виску, заправляя за ухо непослушную прядь. Шейн делает то же самое — приглаживает его волосы, поправляет ворот рубашки.       — Нормально? — спрашивает он тихо.       — Идеально, — отвечает Розанов. Голос уже ровный, спокойный — маска главаря снова на месте. Но глаза... глаза смотрят так, что Шейн дышит свободно через раз.       Они проходят в основной зал, который оказывается ещё грандиознее, чем холл.       Огромное помещение с высоченными потолками, украшенными фресками, которые, кажется, изображают сцены из античной мифологии. Хрустальные люстры — одна другой больше — заливают всё тёплым светом. Длинные столы ломятся от закусок — икра горками, осетрина на серебряных блюдах, какие-то невероятные мясные нарезки, горы фруктов и цветов. В углу — парень в наушниках за стойкой над микшером.       Гостей много, и все — как с картинки. Женщины в вечерних платьях, с бриллиантами на шеях и в ушах, с идеальными причёсками и улыбками, от которых веет деньгами и породой. Мужчины — в дорогих костюмах, с тяжёлыми перстнями на пальцах и взглядами, которые оценивают всё и всех вокруг.       Шум стоит невероятный — смех, разговоры, звон бокалов. В холле слышатся новые голоса — гости до сих пор прибывают, Альфред встречает их у дверей с неизменной вежливой полуулыбкой.       Когда они проходят дальше — несколько голов поворачивается в их сторону. Взгляды скользят по Розанову — узнавание, уважение, лёгкая тень страха — и по Шейну. Вот здесь те задерживаются дольше. Смотрят оценивающе. Любопытно. Некоторые — откровенно удивлённо.       Шейн выпрямляет спину. Позволяет себе улыбку из разряда «я здесь не случайно». Часы на запястье блестят в свете люстр, привлекая внимание.       — Держись, — шепчет Розанов почти одними губами, не поворачивая головы.       — Всё нормально, — так же тихо отвечает Шейн.       Они делают ещё несколько шагов вглубь зала, и тут к ним буквально подлетает мужчина — крупный, с добродушным лицом; в костюме, который трещит по швам от напряжения мышц. Лицо красное, глаза масленые — видимо, уже успел принять на грудь.       — Илья! С днюхой! — орёт он на русском, хлопая Розанова по плечу так, что любой другой, наверное, упал бы. — Здоровья, бабок, стволов! Чтоб враги боялись, а бабы — любили!       Розанов позволяет себя обнять, поморщившись — едва заметно, только Шейн улавливает это.       — Спасибо, Сергей. Рад тебя видеть, — отвечает он на том же русском.       — А это кто? — Сергей пялится на Шейна. Взгляд изучающий, но без враждебности. — Новый... помощник?       — Гость, — коротко отвечает Розанов. — Важный для меня гость.       Сергей моргает. Переваривает. Затем его лицо расплывается в улыбке — на удивление доброй.       — А, ну тогда... — он протягивает Шейну ручищу, переходя на английский. — Сергей. Будем знакомы. Раз Илья сказал «важный» — значит, уважаю.       Шейн пожимает руку. Ладонь у Сергея горячая, сухая, сильная.       — Шейн, — представляется он. — Очень приятно.       Сергей уже открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но тут из толпы выныривает другой мужчина — поуже в костях, с нервным, дёрганым лицом и бегающими глазами. Он подлетает к Розанову, не обращая внимания ни на Шейна, ни на Сергея.       — Илья, — тараторит он, понижая голос, но недостаточно — Шейн слышит каждое слово. — Илья, я понимаю, что сейчас не время и не место, но мне нужно доложить. Тот груз, что мы отправили три дня назад в Нью-Хэмпшир... Там проблема. Не с грузом, а с людьми. Те ублюдки, из-за которых задержали прошлую поставку — мы их уже вырез...       — Трэвис, — голос Розанова падает на октаву, становится жёстким. Он поднимает руку, останавливая этот поток и не давая мужчине закончить фразу, понимая, что речь идёт не только о товаре, но и об убийстве. — Давай отойдём. Этот разговор не для всех.       Трэвис затыкается на полуслове, только сейчас замечая Шейна. В его глазах мелькает испуг. Он быстро кивает и отступает на шаг, ожидая.       Розанов поворачивается к Шейну. Смотрит на него с теплом и нежностью. И незаметно для остальных — только Шейн ощущает это — скользит ладонью по его пояснице. Легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по спине пробегают мурашки.       — Скоро вернусь, — говорит он тихо. — Не скучай. Выпей шампанского и постарайся расслабиться.       Шейн кивает. Приподнимает уголки губ в улыбке.       — Иди. Разбирайся со своими бандитами. Я справлюсь.       Розанов хмыкает одобрительно и уходит вслед за Трэвисом, который уже семенит к выходу из зала, нервно оглядываясь.       Шейн остаётся один.       Вокруг кипит жизнь — люди смеются, разговаривают, пьют, едят, флиртуют. Парень за микшером играет нечто лёгкое, танцевальное. Лакеи снуют между гостями с подносами, уставленными бокалами.       Шейн оглядывается. Берёт с проплывающего мимо подноса бокал шампанского. Делает глоток. Шампанское божественное — пузырьки щекочут нёбо, вкус играет цитрусовыми и цветочными нотами.       Он стоит у колонны, наблюдая за этим странным миром, в который попал. За людьми, которые, наверное, могут заказать убийство так же легко, как он заказывает кофе по утрам. За женщинами, чьи украшения стоят больше, чем он зарабатывает за долгие годы. За мужчинами, чьи руки, вероятно, держат не только бокалы, но и оружие — у висков других людей.       И среди них — он. Шейн Холландер. Простой официант из Вильямсбурга. Без намёка на криминал в настоящем или прошлом. Хотя, можно ли считать его бандитом, если однажды, в детстве, он своровал жвачку в супермаркете?       — Сомневаюсь, — фыркает Шейн в ответ на собственные мысли и делает ещё глоток.       — Тебе так скучно, что ты разговариваешь сам с собой? — раздаётся рядом.       Шейн оборачивается.       Рядом стоит девушка. Светловолосая — локоны цвета шампанского, мягкими волнами спадающие на обнажённые плечи. Красивая. Невероятно красивая — той редкой красотой, от которой перехватывает дыхание. Большие голубые глаза, пухлые губы, тронутые нюдовым блеском; идеальная кожа, которая будто бы светится изнутри.       Платье — нежно-розовое, струящееся, с открытой спиной, сидящее на ней так, словно его шили специально по меркам конкретной богини. Туфли на небольшом каблуке — элегантные, не кричащие. Маникюр — аккуратный, светлый, без вульгарных страз и длины.       Она отпивает шампанское из бокала и улыбается ему. Улыбка тёплая, открытая, без тени того оценивающего холода, который Шейн успел заметить у других гостей.       — Я Роуз, — произносит она с чарующей хрипотцой.       — Шейн, — отвечает он, чувствуя, как напряжение чуть отпускает.       — Новенький? — Роуз склоняет голову, разглядывая его с явным любопытством.       — В смысле?       — Я тебя раньше не видела, — поясняет она. — А я на таких мероприятиях бываю часто. Ты работаешь с Розановым?       Шейн заминается. Вопрос повисает в воздухе между ними. Работаю? Не работаю? Встречаюсь? Что-то среднее? Он понятия не имеет, как здесь принято представлять такие вещи, и стоит ли вообще распространяться о том, что они с Ильёй чуть больше, чем просто знакомые.       — Ну... эм... — он запинается, подбирая слова. — Что-то в этом роде, наверное.       Роуз смеётся — легко, мелодично, по-доброму.       — О, здорово, — говорит она. — За что отвечаешь?       Шейн смотрит на неё. На эти большие голубые глаза, в которых плещется искренний интерес. И вдруг понимает, что не хочет врать, но и правду сказать не готов.       Он усмехается хитро — так, как делает, когда дразнит Розанова.       — Это секретная информация, — тянет Холландер.       Роуз замирает на секунду. А потом снова хохочет — громко, искренне, запрокидывая голову так, что светлые волосы открывают тонкую шею.       — Вау, — выдыхает она, отсмеявшись. — Окей, секретный агент ФБР Холландер, можешь оставить свои грязные тайны при себе.       — Спасибо, — Шейн улыбается в ответ. Широко и открыто.       Роуз поднимает бокал, чокаясь с ним.

Enether — BACK TO BLACK

      Музыка сменяется — играет что-то тягучее, томное, с глубокими низкими нотами, от которых воздух становится гуще, а свет люстр словно теплеет. По залу разносится волна этого звука, оседая на плечах гостей, смешиваясь с запахом дорогих духов и шампанского.       Роуз кивает в сторону небольшого столика у колонны — уютного, с двумя креслами, скрытого от основного зала наполовину прозрачной ширмой с золотым узором.       — Присядем? — предлагает она. — Там потише. А то у меня уже голова гудит от этого гама.       Шейн кивает. Они пересекают несколько метров мраморного пола, и Шейн плюхается в кресло, с удовольствием чувствуя, как мягкая обивка принимает его тело. Ноги гудят — не столько от усталости, сколько от волнения.       Роуз садится напротив, элегантно поправляет платье, отпивает шампанское и смотрит на него с лукавым прищуром.       — Ты сегодня просто обязан попробовать кролика, — говорит вдруг она.       — Кролика? — Шейн поднимает бровь.       — Ну да. Розанов специально нанимал какого-то крутого шефа-итальянца для сегодняшнего вечера. Говорят, он гений. Илья держит его имя в секрете — боится, что переманят, — Роуз усмехается. — Представляешь? Самый страшный человек в Нью-Йорке, а трясётся над каким-то поваром.       Шейн прячет улыбку за бокалом.       Маттео. Конечно, Маттео. Его безумный итальянский гений, который сейчас, наверное, носится по кухне этого особняка, размахивая деревянной ложкой и проклиная всех на свете, потому что пятьдесят порций кролика — это вам не хухры-мухры.       — Я это учту, — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не терпится попробовать.       Роуз кивает, допивая шампанское. Подзывает проходящего мимо официанта, ставит пустой бокал на поднос и берёт новый. Шейн следует её примеру.       — А ты, — спрашивает он, решаясь, — кем приходишься Розанову?       Роуз смотрит на него поверх бокала. В её глазах мелькает нечто неопределённое — может быть, тень улыбки, а может — хитрость.       — Знакомая, — отвечает она просто.       — Вы не близки? — Шейн чуть склоняет голову.       Роуз улыбается. Задумчиво, с какой-то женской мудростью, от которой Шейну становится немного не по себе.       — Ну, скажем так, — тянет она, — я подруга его очень близкой подруги.       Внутри Шейна всё обрывается.       Он замирает. Бокал застывает на полпути к губам. В груди холодеет так резко, будто в сердце вонзили нож.       Подруга его подруги.       Очень близкой.       Он смотрит на Роуз и чувствует, как лицо меняется — наверное, он жутко бледнеет; наверное, глаза комично расширяются. Он не может это контролировать.       Роуз замечает это.       — Что за подруга? — выдыхает Шейн. Голос звучит ровно, но он сам слышит в нём стальные нотки.       — Светлана, — отвечает Роуз спокойно. — Они знакомы уже давно. Ещё со времен, когда Илья жил в России.       Шейн смотрит на неё, не видя. В голове крутится одно: подруга. Близкая. Подруга из России. Давно.       Он заставляет себя сделать глоток шампанского — пузырьки обжигают горло, но не прогоняют холод. Ставит бокал на стол. И, сам не зная зачем, поворачивает голову в сторону зала.       Находит взглядом Розанова.       И видит её.       Яркое, огненное пятно в толпе гостей. Великолепно сложенная, худенькая, в потрясающем чёрном платье с золотым шитьём, которое облегает её фигуру, как вторая кожа. Волосы — густая рыжая грива в виде воздушного кудрявого облачка. Она смеётся — заливисто, громко, запрокидывая голову, и этот смех разносится по залу, привлекая взгляды.       И она висит на шее у Розанова.       Буквально висит — обвив руками, прижимаясь всем телом, вызывая этим одобрительные улыбки у окружающих. Кто-то рядом смеётся, кто-то поднимает бокал, будто тост произносит.       Розанов улыбается.       Тепло. Открыто. Не той дежурной улыбкой, которой он встречал Сергея и других, а настоящей — уголки губ подняты, глаза чуть прищурены.       Она что-то говорит ему на русском; Шейн слышит только интонации — щебечущие, быстрые, с придыханием. Розанов слушает, склонив голову. Потом его рука ложится на её талию — собственнически, уверенно — и притягивает ближе.       Она смеётся снова. Он склоняется ниже. Они почти соприкасаются губами — она щебечет что-то прямо в его лицо, согревая дыханием, а он слушает и улыбается.       И его рука. Его проклятая рука гладит её по голой коже на спине — там, где вырез платья открывает позвонок за позвонком. Медленно, лениво, собственнически.       А её пальчики бегают по его груди — по идеально выглаженной рубашке, по лацканам пиджака, — и она что-то рассказывает, щебеча без остановки, и Розанов слушает, и кивает, и улыбается, и не замечает никого вокруг.       Шейн смотрит на это и чувствует, как пальцы сжимают бокал так, что костяшки белеют, а тонкое стекло начинает отдавать болью в ладонь.       Челюсть сводит. Зубы стискиваются до скрежета. В груди полыхает — холодом и жаром одновременно, и это… так больно видеть, что хочется заорать.       — Красиво смотрятся вместе, да? — раздаётся голос Роуз.       Шейн медленно переводит на неё взгляд. Она смотрит на пару в центре зала с задумчивой улыбкой.       — Не то слово, — цедит Шейн сквозь зубы.       Роуз отпивает шампанское. Поджимает губы. И в её глазах бегущей строкой проносятся понимание и догадка, а после — окончательный вывод.       Она смотрит на Шейна — на его побелевшее лицо, на сжатые челюсти, на руку, в которой тонкое стекло вот-вот лопнет — и вдруг осознаёт.       Этот Шейн Холландер. Секретный агент ФБР. Коллега Розанова.       Ни хрена подобного.       Этот мальчик — кто-то больший.       И сейчас, глядя на то, как Светлана виснет на шее у Ильи, он разваливается на части прямо у неё на глазах.       Роуз делает глоток шампанского, смакуя момент. Потом решает, что пора что-то сказать — нейтральное, безопасное, чтобы не спугнуть раньше времени.       — А ты давно знаешь Илью? — спрашивает она как можно беззаботнее. — Как вы познакомились и...       — Извини, — перебивает Шейн. Голос — хриплый, подавленный. — Мне душно. Надо выйти на воздух.       Он поднимается. Роуз моргает — быстро, неожиданно для себя. Шейн берёт её руку, подносит к губам и целует — сухо, совершенно по-джентльменски. Идеальный жест, от которого у любой другой девушки подкосились бы колени.       — Было приятно познакомиться, Роуз, — говорит он и улыбается, но в глазах — ни грамма тепла.       Разворачивается и идёт к выходу из зала. Плавно, ровно, ни единым движением не выдавая того, что происходит у него внутри. Только спина — прямая, напряжённая, — говорит о том, чего стоит ему это спокойствие.       Роуз смотрит ему вслед. Провожает взглядом, пока он не скрывается за дверьми, ведущими в холл.       — Вот чёрт, — выдыхает она одними губами.       И в этот момент чьи-то тонкие женские руки обвивают её шею со спины.       Тёплые. Мягкие. Знакомые до каждого миллиметра кожи.       Губы — пухлые, с остатками блеска — звонко чмокают её в щёку, оставляя на коже влажный след.       — Не скучаешь? — раздаётся голос. Щебечущий, игривый, от которого у Роуз внутри всегда разливается тепло.       Она улыбается. Поворачивает голову и встречается с зелёными глазами, обрамлёнными густо накрашенными тушью ресницами.       — Нет, детка, — отвечает Роуз мягко. — Всё в порядке.       Светлана скользит на соседнее кресло — грациозно, как кошка. Поправляет идеально сидящее чёрное платье с золотым шитьём, взмахивает рыжей гривой и смотрит на Роуз с явным любопытством.       — А кто был этот парень рядом с тобой? — спрашивает она. — Никогда его раньше не видела. Симпатичный. Очень.       Роуз усмехается.       — Кажется, кто-то очень важный для Ильи, — отвечает она. — Я его спугнула.       Света фыркает. Забирает у Роуз бокал с шампанским, делает большой глоток, не спрашивая. Они вместе достаточно давно, чтобы думать о таких условностях.       — Что ты ему сказала? — спрашивает Света, возвращая бокал.       Роуз делает глоток, поджимая губы. Затем смотрит на девушку.       — Спросила, как ему ваша с Розановым пара.       Света замирает. Её глаза расширяются — сначала от удивления, затем от понимания.       — А он что? — выдыхает она.       — Встал и вышел, — пожимает плечами Роуз. — Очень по-джентльменски. Поцеловал руку. И ушёл.       Света смотрит на неё. Заметно напрягается. Рот шокированно приоткрывается.       — Твою мать... — выдыхает она. — Это наверняка тот парень, о котором говорил мне Илья, — девушка прикусывает губу. — Тот самый. Из ресторана. С которым он... — она не договоривает, но Роуз понимает.       — И?       — Илья убьёт нас, — стонет Света сокрушённо. — Всё очень плохо.       — Почему ты не сказала мне? — спрашивает Роуз, нахмурившись.       — Я забыла! — Света всплёскивает руками. — Господи, я ведь не думала, что... что он появится здесь сегодня. Хотя, чёрт… это ожидаемо! Но я не знала, что ты с ним заговоришь. Что... — она машет головой, рыжие локоны мечутся по плечам. — Это катастрофа. Хуже некуда. Надо срочно предупредить Илью!       Она вскакивает, готовая бежать.       — Сядь, — говорит Роуз ровно.       Света замирает. Смотрит на неё.       — Останься, — повторяет Роуз. — Никуда не надо бежать. Не надо предупреждать.       — Но...       — Пусть всё идёт, как идёт, — Роуз откидывается на спинку кресла, допивает шампанское. — Если этот мальчик действительно важен для Ильи, то он сам разберётся. А если нет... — она пожимает плечами. — Значит, не судьба.       Света смотрит на неё. Медленно опускается обратно в кресло.       — Это жестоко, — говорит она.       — Это единственный правильный вариант развития событий в данной ситуации, — поправляет Роуз. — Не вмешивайся туда. Это может сделать лишь хуже.       Она берёт руку Светы, переплетает их пальцы. Подносит к губам, целует — не так, как Шейн целовал её руку, а по-настоящему — с чувством, с нежностью.       — А теперь, — говорит Роуз, — расскажи мне всё. Про этого мальчика. Про то, что Илья тебе говорил. И про то, что ты думаешь.       Света выдыхает. Придвигается ближе.       — Это долгая история.       — У нас впереди целый вечер, — улыбается Роуз. — Надо только запастись шампанским, — и щёлкает пальцами, подзывая официанта.

***

the city of prague philharmonic orchestra — farewell

      Шейн бредёт, не разбирая дороги.       Ноги несут его через холл, мимо мраморных колонн и хрустальных люстр, мимо удивлённых взглядов каких-то гостей, которые курят у входа; мимо Альфреда, который открывает перед ним дверь с невозмутимым лицом, будто ничего необычного не происходит.       Воздух ударяет в лицо — холодный, вечерний, пахнущий соснами и сыростью. Шейн делает несколько глубоких вдохов, но лёгкие всё равно горят. Или это не они. Или это всё внутри горит — там, где только что разверзлась ледяная пустота.       Он спускается по ступеням, и мысли в голове уносятся вскачь, перегоняя друг друга, сбиваясь в комья, оседающие на стенках черепной коробки.       Дурак.       Какой же он дурак.       О чём он вообще думал? На что надеялся? Что Илья проведёт весь вечер рядом с ним, держа за руку, представляя гостям как «своего человека»? Что они будут вместе смеяться, пить шампанское, танцевать под эту дурацкую музыку?       Он сразу оставил его.       «Скоро вернусь», — сказал он. И ушёл. К своим делам, к своим проблемам, к своему грузу и своим ублюдкам. А Шейн остался один. В этом огромном доме. С этими людьми. В незнакомом месте, где каждый взгляд резал, как нож, а каждое слово звучало как приговор.       Один.       Как всегда.       — Идиот, — выдыхает Шейн вслух. Голос звучит хрипло, сбито, разносится в тишине вечера. — Идиот, идиот, идиот...       Он спускается на гравийную дорожку. Под ногами хрустят камешки — единственный звук, кроме бешеного стука сердца в ушах. Вокруг — ни души. Только сосны, только фонтан, только этот проклятый особняк, который вдруг начинает казаться клеткой.       Галстук душит.       Шейн дёргает узел, ослабляя, дыша ртом, как выброшенная на берег рыба. Не помогает. Всё равно душит. Всё равно не хватает воздуха.       Он срывает галстук — резко, с каким-то остервенением — и швыряет под ноги. Чёрный шёлк извивается в воздухе, как змея.       Часы.       Он смотрит на свою руку. Змея из розового золота обвивает запястье, бриллиантовые глаза насмешливо поблёскивают в свете фонарей. Пятьдесят семь тысяч. Подарок. От него.       — Дурак, — повторяет Шейн. — Какой же ты дурак, Холландер.       Он шагает вперёд. Идёт всё быстрее и быстрее, прочь от особняка; по дорожке, ведущей к воротам. Куда он идёт? Зачем? Неважно. Лишь бы подальше. Лишь бы не видеть этого всего. Лишь бы не думать.       В голове шумит. Мысли не дают покоя, воздвигая в душе и сердце стену боли. Он вспоминает утро — как проснулся на диване, укрытый пледом, пахнущим Розановым. Как пил кофе на его кухне, глядя на голую спину у плиты. Как этот человек сказал: «Подари мне себя».       Он и подарил. Всего себя. Без остатка.       Сзади слышится шум — шаги по гравию; тяжёлые, быстрые. И голос. Такой знакомый, низкий, хриплый, срывающийся на крик:       — Холландер! Шейн, чёрт возьми!       Шейн сжимает зубы. Не оборачивается. Идёт быстрее.       — Шейн! Стой!       Голос приближается. Шаги становятся громче.       Шейн не останавливается. Не может. Если он остановится, если обернётся, если увидит эти глаза — он развалится окончательно. Рассыплется на части прямо здесь, на этой проклятой дорожке, под этими проклятыми соснами.       Он идёт вперёд, углубляясь в темноту, и каждый шаг отдаётся режущей болью в груди.       — Шейн!       Голос сзади. Близко. Очень близко.       Шейн зажмуривается на секунду — и делает ещё шаг.       Пока шум позади не становится почти оглушительным.       Рука — сильная, горячая, до невыносимости реальная — хватает его за локоть и резко разворачивает. Шейн не успевает даже вдохнуть, как уже стоит лицом к лицу с Розановым, и фонари светят откуда-то сбоку, выхватывая из темноты его лицо — раздражённое, непонимающее; сжатые челюсти, недовольный взгляд.       — Ты куда собрался? — голос низкий, с металлическими нотками. — Я зову тебя, а ты...       Розанов замолкает.       Шейн смотрит на него. Прямо в глаза. И не может ничего сказать.       Потому что если он откроет рот — всё. Это конечная. Разревётся, как девчонка, и это будет самое унизительное, что когда-либо случалось с ним в жизни.       В глазах начинает щипать. Предательски, остро, невыносимо. Шейн чувствует, как слёзы подступают — горячие и дурацкие. Сжимает челюсти до скрежета, до боли в зубах, только бы не дать им пролиться.       В груди разрывается сердце от злости, обиды и стыда. И от этого гадкого чувства, которое он не в состоянии идентифицировать, но которое разъедает его изнутри.       Розанов смотрит на него.       Изучает.       И вдруг лицо меняется. Раздражение уходит. Непонимание сменяется удивлением и тревогой. Он всё видит. Понимает.       Его рука тянется к лицу Шейна — медленно, осторожно, будто к раненому зверю. Та самая рука. Которую Шейн видел на спине рыжей девушки. Которая гладила её голую кожу, пока она щебетала что-то на русском и таяла в его объятиях.       Шейн дёргается.       Резко, со всей дури, отшатнувшись назад, будто от огня. Гравий скрипит под ногами. Он выдыхает — шумно, рвано, и из горла вырывается то, что копилось всю дорогу от зала до этой дорожки:       — Не прикасайся ко мне.       Голос грубый. С хрипом, в котором явственно слышатся слёзы, которые он так отчаянно пытается задавить.       Рука Розанова застывает в воздухе. Он смотрит на Шейна с непониманием и ответной болью, вызванной этой фразой.       — Шейн... — начинает он.       — Нет, — перебивает Шейн дрожаще, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони. — Ты... ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую. И я не хочу это обсуждать. Не здесь. Не с тобой.       Он отступает ещё на шаг. Гравий хрустит, ноги подкашиваются, но он держится. Из последних сил.       — Ты оставил меня там, — выдыхает он. — Одного. В этом доме. Среди этих людей. Сказал «скоро вернусь» и ушёл. А я... мне пришлось выслушивать, какая вы со Светланой красивая пара.       Розанов замирает.       — Шейн, это не то, что ты думаешь...       — А что я думаю? — Шейн усмехается — горько, зло, разбито. — Я думаю, что я идиот. Который повёлся на красивые слова. На тебя. На твою заботу. На внимание и на то, что ты... — голос срывается, приходится замолчать, сглотнуть ком в горле.       Он отворачивается. Не может больше смотреть в эти глаза. Не может.       — Я поеду домой. Вызову такси, если кто-то вообще приедет сюда, — говорит он тише. — Спасибо за вечер. Он был... познавательным.       И делает шаг к воротам.       — Шейн.       Голос Розанова — низкий, ровный, без того металла, что был в нём минуту назад. Шейн не останавливается.       — Шейн, прошу тебя, послушай меня. Мы со Светланой не встречаемся.       Шейн тормозит. Спина напрягается, но он не оборачивается.       — Что? — выдыхает он.       — У Светы есть любимый человек, — продолжает Розанов. — И это не я.       Холландер смотрит на него через плечо. В глазах Розанова — только правда. Ни тени насмешки, ни капли игры.       — Ты думаешь, я поверю в это? — голос Шейна ломается. — Я своими глазами видел, как ты её обнимал. Как гладил по спине. Как вы... вы почти целовались. Роуз — её подруга — всё рассказала мне.       Розанов хмурится. В его глазах застывает непонимание.       — Роуз тебе сказала, что она — подруга Светы? — переспрашивает он.       — Да. И что вы со Светой — пара. Что вы вместе уже давно. Ещё с России.       Розанов ухмыляется и покачивает головой. Медленно, но в этом движении ощущается… облегчение?       — Этого не может быть, — отвечает он.       Шейн вскидывает бровь. Внутри всё клокочет — злость, обида, и какая-то безумная, отчаянная надежда, которую он пытается задавить.       — Вот как? — усмехается он. — И почему же?       Розанов смотрит на него. Прямо в глаза. Спокойно. Твёрдо.       — Потому что Роуз и Светлана встречаются. Уже два года.       Шейн замирает с открытым ртом.       Слова не складываются в голове. Роуз и Светлана? Но Роуз сказала... она сказала, что она подруга Светы. Подруга его подруги. Она сказала...       — Что ты несёшь? — выдыхает Шейн. Голос садится окончательно, превращается в хрип. — Это... это не может быть правдой.       — Это правда, — Розанов шагает ещё ближе. Теперь между ними остаётся метр, не больше. — Они вместе. Живут вместе. Светлана — моя подруга детства, мы выросли в одном дворе. А Роуз... Роуз любит играть. Особенно с теми, кто ей интересен.       Шейн смотрит на него. Пытается найти ложь в этих глазах — и не может. Находит только усталость, боль и... мольбу? Чтобы поверил?       — Она проверяла тебя, — тихо добавляет Розанов. — Хотела понять, кто ты для меня. И ты... прошёл проверку. Слишком хорошо.       Шейн в очередной раз выдыхает. Весь воздух из лёгких — разом. Ноги подкашиваются, и он вдруг понимает, что стоит, согнувшись, оперевшись ладонями о колени, и пытается дышать ровно, но не может.       — Господи, — шепчет он. — Твою мать...       А потом из горла вырывается смех. Хриплый, рваный, истерический. Он смеётся и не может остановиться, чувствуя, как по щекам текут слёзы — уже не сдержать их, не спрятать.       — Это... сумасшествие, — выдавливает он между всхлипами и смехом. — Полное сумасшествие. Я схожу с ума? Это всё... реально?       Розанов шагает к нему, наблюдая.       — Реально, — отвечает он. — Всё реально. И то, что я чувствую к тебе — тоже реально.       Шейн поднимает голову. Смотрит на него залитыми слезами глазами, с мокрыми дорожками на щеках, с раскрасневшимся лицом. Вид у него сейчас наверняка не из лучших.       — Ты... — начинает он и осекается.       — Я, — кивает Розанов. — Идиот, который не догадался предупредить тебя о Светлане. Идиот, который оставил тебя одного в зале. Идиот, который...       — Заткнись, — перебивает Шейн.       Розанов замолкает.       Шейн выпрямляется. Вытирает лицо рукавом пиджака — бесполезно, слёзы всё равно продолжают литься, хоть он и не хочет этого.       — Ты действительно идиот, — продолжает Шейн. Голос дрожит, но в интонации пробивается привычная дерзость. — Но я, кажется, ничем не лучше.       Розанов выдыхает. Так, будто с плеч свалилась гора.       — Шейн...       — Молчи, — Шейн шагает к нему. — Просто молчи.       Он подходит вплотную. Берёт лицо Розанова в ладони — всё ещё мокрые от слёз, всё ещё дрожащие. Смотрит в эти голубые глаза, в которых сейчас нет ни капли стали — только тепло и нежность, благодаря которым сердце заходится в бешеном ритме.       — Если ты меня ещё раз так напугаешь, — говорит Холландер тихо, — я тебя убью. Честное слово.       Розанов улыбается. Краешком губ, осторожно, будто не веря.       — Договорились.       И Шейн целует его. Прямо там, на гравийной дорожке, под соснами, в свете фонарей, с мокрым лицом и собранным по кусочкам сердцем. Губы Розанова — солёные от его, Холландера, слёз. И тёплые. И такие родные, что Шейну хочется провалиться в этот поцелуй и никогда не выныривать.       Он забывает, где они. Забывает про особняк, про гостей, про эту безумную ночь. Остаются только руки на его талии, только губы, только дыхание, смешивающееся с его дыханием.       — Шейн, — шепчет Розанов на уровне его рта. — Прости меня...       — Тише, — Шейн прижимается сильнее. — Потом. Всё потом.       Они стоят, вцепившись друг в друга, и Шейн чувствует, как сквозь ткань пиджака бьётся сердце Розанова — часто, сильно, не в такт с его собственным.       А потом до его слуха доносится звук шагов.       Кто-то спускается по ступеням особняка. Медленно, не скрываясь. Гравий хрустит под подошвами.       — Кхм, — раздаётся предупредительное.       Шейн отшатывается от Розанова так резко, будто его ударило током. Глаза распахиваются, сердце подпрыгивает к горлу. Он лихорадочно вытирает лицо рукавом — бесполезно, конечно, слёзы оставили мокрые дорожки, глаза покраснели, губы распухли.       Поворачивает голову.       На ступенях сидит Виктор.       Спокойно, буднично, устроившись на мраморной поверхности, как на лавочке в парке. Пиджак расстёгнут, ноги вытянуты. Он достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет — тёмно-синюю, с золотыми буквами, — ловко вытряхивает одну, прикуривает от изящной зажигалки.       Глубоко затягивается. Выдыхает дым в вечернее небо. Смотрит на них — и в его взгляде нет осуждения. Только спокойное, чуть насмешливое понимание.       Шейн замирает. Рядом с ним Розанов стоит неподвижно, но Шейн ощущает, как тот напрягается.       Виктор выдыхает ещё одну струйку дыма. И говорит — ровно, отвлечённо, как о погоде:       — Илья Григорьевич, мне довелось побывать у вас в саду получасом ранее.       Пауза. Затяжка. Дым в небо.       — Хотел бы отметить его потрясающую красоту и благоговейную тишину, — он поворачивает голову, смотрит прямо на них. — Ни души. Можно побыть наедине с самим собой. Никто не помешает.       Шейн глядит на него. Обдумывает сказанное. Шестерёнки в голове щёлкают, проворачиваются, встают на место.       Сад. Ни души. Наедине.       Виктор даёт им возможность уйти. Спрятаться от гостей, от любопытных глаз, от этого безумного вечера. Там, где никто не увидит, не осудит, не задаст вопросов.       Холландер переводит взгляд на Розанова.       Тот смотрит на Виктора. И уголки его губ медленно ползут вверх. Улыбка — не та, дежурная, для гостей, а настоящая, тёплая.       — Спасибо, Виктор, — отвечает он, и в эту простую фразу вложено неимоверное количество искренней благодарности.       Виктор кивает. Коротко, едва заметно. И снова затягивается сигаретой, отвернувшись к фонтану и дав понять, что разговор окончен; и что он уже ничего не видит и не слышит.       Розанов поворачивается к Шейну. Берёт его за руку и переплетает пальцы.       — Идём, — говорит он тихо.       И тянет его за собой.       Они сворачивают с парадной дорожки на узкую тропинку, уходящую в темноту между сосен.       — Куда мы? — спрашивает Шейн. Голос всё ещё слегка дрожит от пережитых эмоций, но в нём уже появляются привычные нотки.       — В сад, — отвечает Розанов. — Туда, где никто не помешает.       Тропинка вьётся между деревьями, подсвеченная редкими фонариками, встроенными в землю. Гравий сменяется мягкой утоптанной землёй. Где-то вдалеке журчит фонтан — тот самый, что Шейн видел у входа, но отсюда всё звучит иначе, интимнее.       Впереди показывается небольшая беседка — ажурная, кованая, увитая плющом. Внутри горит мягкий свет, создавая романтичную атмосферу.       Розанов заводит его внутрь. Останавливается. Поворачивается.       Шейн стоит перед ним, шмыгая носом, в идеальном костюме, который вдруг кажется ему нелепым, и обхватывает себя руками за плечи.       — Прости меня, — произносит Розанов тихо и хрипло. — За всё. За то, что оставил. За то, что не предупредил. За то, что заставил это пережить, — он шагает ближе.       Между ними остаётся полметра — воздух, тепло, вибрация двух тел, которые хотят стать одним целым.       И в этот момент из дома доносится музыка.

3 Doors Down — Here Without You

      Тихая, тягучая, пробивающаяся сквозь закрытые окна. Гитара, низкий голос, мелодичные аккорды. Шейн узнаёт её сразу.       Розанов замирает на секунду. Прислушивается. И вдруг протягивает руку — ладонью вверх, приглашая.       — Потанцуй со мной, — произносит он тихо.       Шейн смотрит на его руку. Затем глядит в глаза. Считывает в них просьбу и… надежду.       Он вкладывает свою ладонь в его.       Розанов сжимает пальцы. Тянет, прижимая к себе. Вторая рука ложится на талию — осторожно, будто спрашивая разрешения. Шейн опускает свободную руку ему на плечо, чувствуя под пальцами тепло ткани пиджака и напряжение мышц.       Они застывают на секунду, прислушиваясь к музыке, плывущей из особняка.       А потом начинают двигаться.       Медленно. Почти невесомо. В тесноте беседки не так много места для широких шагов — только покачивания, только близость и дыхание друг друга.       Розанов ведёт. Твёрдо, уверенно, как делает всё. Шейн позволяет вести — впервые, наверное, в жизни позволяет кому-то управлять собой. И это не пугает. Это кажется правильным.       Щека Розанова касается его виска. Щетина — лёгкая, вечерняя — царапает кожу, и от этого мурашки бегут по предплечьям. Рука на талии чуть сжимается, притягивая ближе, пока между ними не остаётся ни миллиметра. Только ткань костюмов, только биение двух сердец, которые, кажется, пытаются пробиться друг к другу сквозь рёбра.       Шейн закрывает глаза.       В темноте под веками остаётся только этот момент. Только музыка, льющаяся откуда-то издалека. Только тепло большого тела, прижатого к нему. Только пальцы, переплетённые с его пальцами, и ладонь на пояснице, которая обжигает даже сквозь пиджак.       Они покачиваются в такт музыке, почти не двигаясь с места. Где-то там, в особняке, пьют шампанское, смеются, празднуют день рождения без именинника. А здесь, в беседке, под открытым небом, пахнущим соснами и цветами, выстраивается совершенно другая история.       Шейн чувствует, как напряжение уходит из его тела. Как разжимаются мышцы, которые были сведены судорогой. Как обида тает и растворяется в тепле, исходящем от Розанова.       Он утыкается носом в его шею. Вдыхает запах — дерево, табак и ветивер. Реальный. Родной. Его.       Рука Розанова скользит выше — по позвоночнику, по лопаткам, зарывается пальцами в волосы на затылке. Невесомо гладит, успокаивая. Шейн выдыхает — долго, с дрожью — и прижимается ещё теснее.       Музыка льётся. Голос поёт о том, как тяжело быть вдали от любимого человека. А они — здесь. Вместе. В этой тесной беседке, в этом ночном саду, в этом мире, который вдруг перестаёт быть враждебным.       Розанов чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В его взгляде собрано всё: сожаление, нежность, обещание. Он подносит руку Шейна к своим губам и целует — легко, едва касаясь; там, где бьётся пульс под тонкой кожей.       Шейн улыбается. Устало, счастливо, разбито и целостно одновременно.       — Надо же, какой джентльмен, — шепчет Холландер.       Розанов хмыкает, глядя глаза в глаза с той особенной нежностью, которую Шейн отмечал в нём лишь в самые интимные моменты. И вместо ответа — просто утягивает его в поцелуй, не похожий ни на один из предыдущих.       Не те голодные, жадные, с привкусом вишнёвого виски в пентхаусе и личной комнате Розанова. Не тот солёный, с привкусом слёз, на гравийной дорожке. Другой.       Медленный. Глубокий. Изучающий.       Губы Розанова двигаются по его губам так, будто пытаются выучить наизусть каждую линию, каждый изгиб. Язык скользит внутрь — не требуя, предлагая. Шейн выдыхает и открывается, позволяя, принимая и отдавая.       Руки поднимаются выше, зарываются в волосы. Пальцы гладят кожу головы, и Розанов мычит в поцелуй — довольно, счастливо.       Ладонь на талии скользит ниже, прижимая к себе вплотную. Тепло разливается по венам, плавит кости, заставляет забыть обо всех недоразумениях, которые случились ранее.       Он отвечает на поцелуй так же чувственно. Язык встречается с языком, зубы касаются губ, дыхание смешивается, становясь одним целым. В тесноте беседки, под открытым небом; под музыку, льющуюся из дома, — они растворяются друг в друге.       Розанов отрывается от его губ, чтобы перевести дыхание. Но не отстраняется — лоб ко лбу, нос к носу.       Шейн смотрит в его глаза — насыщенно-голубые в свете фонариков — и чувствует себя неожиданно самым счастливым человеком на земле, потому что…       — Я так сильно люблю тебя и не знаю, что с этим делать, — произносит Розанов.       На русском.       Шейн замирает.       Он знает перевод одного слова из всей фразы. Знает, потому что мать иногда смотрела русские фильмы. Знает, потому что в детстве у них были соседи-эмигранты. Знает, потому что... потому что это невозможно не узнать.

«Люблю»

      Шейн смотрит на него. И вспоминает разговор с Виктором в машине; думает о том, что Розанов, наверное, сказал это впервые в жизни именно так — как сейчас ему. Думает, думает… и чувствует, как глаза снова начинает щипать.       — Я знаю, как переводится «люблю», идиот, — бормочет он хрипло.       Розанов улыбается.       Шейн утыкается лицом ему в плечо. Прячется, зарывается носом в ткань пиджака — в тепло и запах.       — Поэтому замолчи, — тянет он в воротник, шмыгнув носом. — Замолчи, пока я не разрыдался и тебе не пришлось меня успокаивать.       Розанов смеётся — тихо, счастливо. Прижимает его к себе крепче, обхватывает руками, укрывая от всего мира. Губы касаются виска — невесомо, бережно и заботливо.       Шейн стоит, зарывшись лицом в его плечо, и понимает, что слёзы всё-таки текут по щекам — но уже другие. Не от обиды. От счастья.       И думает про себя, не решаясь озвучить вслух, но уже понимая это абсолютно точно:

“ … и я тебя “