BUNNY

***

      Свет пробивается сквозь что-то плотное — веки, шторы, пелену сна. Шейн лежит неподвижно, пытаясь понять, почему так сильно болит голова, как вообще он очутился на чём-то мягком и по какой причине тело ломит так, будто он отбегал полноценную смену в ресторане.       При первом же взгляде на мир его встречает не облезлая побелка в Вильямсбурге. Не бежевый гипсокартон в съёмной студии. Высокий потолок, белоснежный, с рельефными узорами по краям — теми, которые он разглядывал вчера, когда... когда...       Шейн резко вскакивает.       Голова взрывается болью — острой, пульсирующей, агонизирующей в затылке и висках одновременно. Сердце подпрыгивает к горлу и колотится неистово, как загнанная птица.       Огромная постель.       Нереальная. Королевских размеров, с балдахином — лёгкой тканью, ниспадающей по углам. Простыни — шёлковые, прохладные, сбившиеся от сна. Подушек — великое множество, и все пуховые, мягкие, в которые хочется зарыться с головой и не выбираться из этого уютного кокона больше никогда.       Постель Розанова.       Шейн замирает, боясь дышать. Медленно поворачивает голову.       Рядом — пустота. Но подушка продавлена, одеяло откинуто, на смятой простыне ещё угадывается след чужого тела.       Он спал здесь. С ним.       — Вот чёрт, — протягивает Шейн, и дыхание его в моменте сбивается.       Холландер закрывает лицо руками. Сдавливает виски, пытаясь унять пульсацию. Из горла вырывается сдавленный стон — не то от боли, не то от осознания, что он — Шейн Холландер — проснулся в постели самого опасного человека Нью-Йорка.       — Твою мать, — шепчет он вновь. — Твою же мать.       Шейн откидывает одеяло — резко, будто под ним может оказаться нечто страшное. Выдыхает с облегчением.       Трусы на месте. Чёрные боксеры, которые он надел вчера под костюм. Остальное... пиджак, рубашка, брюки — аккуратно развешаны на стуле у окна.       Он что, сам разделся? Или... Шейн напрягает память, и она отзывается новой порцией болезненной пульсации в висках и обрывками картинок, которые никак не хотят складываться в целое.       Беседка. Слёзы. Поцелуй. Розанов, говорящий «люблю» по-русски.       А потом?       Потом они пошли внутрь. Да. Розанов держался рядом — не за руку, не слишком откровенно, но близко. Так близко, что Шейн чувствовал тепло его тела сквозь ткань пиджака. Он представлял его своим людям — коротко, сухо, но с какой-то особенной интонацией в голосе. «Это Шейн». И все кивали, и улыбались, и поднимали бокалы.       Они ели. Боже, этот кролик... Маттео — гений, итальянская душа — сотворил нечто невероятное. Мясо таяло на языке, соус был просто божественным, овощи — идеальными. Шейн с каждым новым укусом чувствовал, как напряжение отпускает.       Затем была музыка. Энергичная, быстрая — кажется, что-то латиноамериканское. Розанов вдруг потянул его за руку и затащил в центр зала, где уже танцевали несколько человек. И они присоединились к ним — и Шейн смеялся так, как не смеялся, наверное, никогда в жизни.       А после...       После к нему подошли две девушки.       Светлана и Роуз.       Они встали перед ним, и Света пихнула Роуз локтём в бок так, что та ойкнула, а затем сделала шаг вперёд, посмотрела на Шейна своими большими карими глазами — и в них не отражалась больше прежняя хитрость. Только смущение.       — Я дура, — сказала она просто. — Прости меня. Я хотела... не важно, что я хотела. Я была неправа. Давай познакомимся заново? Правильно?       Шейн посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Свету, которая стояла рядом, прикусив губу, явно переживая.       И вдруг рассмеялся. Громко, открыто, запрокидывая голову. Роуз замерла, не понимая — обижаться или радоваться. Света выдохнула с облегчением.       — Пойдёмте, — сказал Шейн, приобнимая Роуз одной рукой за плечи. — Выпьем. И ты мне расскажешь, как вы познакомились. Всё расскажешь. Без игр.       Они пили, разговаривали, смеялись, пили ещё.       А потом...       — А потом я отключился, — заканчивает Шейн вслух, изучая потолок с декоративной штукатуркой.       Голова гудит. Во рту — сухо, как в пустыне, и на рецепторах чувствуется неприятный привкус выпитого накануне алкоголя. Тело ноет — то ли от вчерашнего, то ли от напряжения; то ли от того, что он спал в неудобной позе.       Он снова закрывает лицо руками.       — Господи, — стонет Холландер. — Надеюсь, я не сделал ничего такого, о чём буду жалеть.       Воспоминания обрываются где-то на пятом бокале шампанского, когда Роуз рассказывала, как они со Светой впервые поцеловались в Париже — на мосту, под звуки уличного музыканта.       Дальше — провал.       Шейн отнимает руки от лица. Выдыхает и приподнимается. Осторожно спускает ноги с кровати. Пол оказывается невероятно приятным — прохладным и гладким, резко контрастирующим с духотой постели.       Дверь вдруг открывается.       Шейн переводит взгляд на неё и гулко сглатывает.       Розанов стоит на пороге. В руках — поднос, от которого поднимается пар, пахнущий кофе, свежей выпечкой и ещё чем-то невероятно аппетитным. На мужчине только домашние штаны — низко посаженные, серые, мягкие — и больше ничего.       Волосы влажные, кудри вьются сильнее и падают на лоб. Кожа после душа чистая, с капельками воды на плечах. И эта улыбка — лёгкая, тёплая, с хитринкой.       Он проходит в комнату, не говоря ни слова. Ставит поднос на дубовый столик у изножья кровати и расставляет аккуратно две чашки, тарелку с круассанами и крошечные миски с джемом и мёдом; фрукты, нарезанные идеальными дольками, и ещё что-то, прикрытое серебряной крышкой.       Затем опускается на край постели. Смотрит на Шейна — и ничего не говорит. Просто смотрит. Спокойно. Выжидающе.       Шейн смущается. Сердце снова подпрыгивает к горлу.       Молчание затягивается. Внутри всё сжимается.        Он напился. Вчера. На глазах у всех. У его людей. У Светы и Роуз. У Виктора, который, наверное, всё видел. Напился в хлам, отключился, и теперь Розанов смотрит на него так, будто...       Стыд накрывает горячей волной. Щёки вспыхивают. Шейн открывает рот, чтобы сказать хоть что-то — извиниться, объяснить своё поведение, оправдаться, — но в голове пусто, только паника пульсирует где-то в висках.       Он успевает лишь вдохнуть.       И в этот момент Розанов перехватывает его одной рукой поперёк тела — горячей, сильной, уверенной — и заваливает обратно на постель.       Шейн охает, теряя равновесие. Спина тонет в перине, руки взмывают вверх от неожиданности, а сверху уже нависает крепкое тело — широкоплечее, тёплое, пахнущее гелем для душа и этим его древесным парфюмом, который сводит с ума.       — Эй! — только и успевает выпалить Шейн, прежде чем рассмеяться — громко, счастливо; с облегчением, которое накрывает с головой. Смех вырывается из груди, сотрясает плечи, и Шейн не может остановиться, даже когда Розанов зависает над ним, глядя сверху вниз с ленивой, довольной улыбкой.       — Доброе утро, — произносит Розанов. Голос низкий, утренний, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробегают мурашки.       — Ты... — Шейн пытается говорить между приступами смеха, — ты придурок! Я думал…       — Что я буду злиться? — Розанов наклоняется, касается губами его виска. — Из-за того, что ты напился с моей лучшей подругой и её девушкой?       — Ну... да? — Шейн выдыхает, успокаиваясь. — Я вчера... я отключился. Совсем. Почти ничего не помню.       — Я знаю, — Розанов чуть отстраняется, заглядывая в глаза. — Ты уснул у меня на плече, пока Света рассказывала историю про то, как они с Роуз чуть не утонули в Венеции.       Шейн замирает.       — Я... что?       — Уснул, — повторяет Розанов. Улыбка становится шире. — Прямо посреди рассказа. Света чуть пообижалась, а затем мы отнесли тебя сюда.       Шейн закрывает лицо руками.       — Боже, — стонет он. — Это ужасно. Она наверняка теперь считает меня идиотом. Я...       — Ты был пьян, — перебивает Розанов. — Сильно пьян. И выглядел милым.       — Милым? — Шейн убирает руки от лица. — Это что-то новенькое…       — И это приятно меня удивило, — Розанов хмыкает, наклоняется и целует его в кончик носа. — Бормотал что-то про то, что хочешь сходить на «настоящее свидание» и про то, что я «самый лучший на свете, хоть и идиот». Повторил это раз десять.       Шейн чувствует, как краска заливает щёки.       — Я этого не говорил.       — Говорил. И Света записала видео.       — Что?!       Розанов смеётся — низко, довольно, пряча лицо в изгибе шеи Шейна.       — Шучу, — выдыхает он куда-то в кожу. — Не записала. Но могла бы.       Шейн стискивает зубы от бессилия и рвущих грудь эмоций невероятного спектра. Толкает его в плечо — беззлобно, просто чтобы выпустить пар.       — Не издевайся надо мной.       — Не могу обещать, — Розанов поднимает голову, смотрит в глаза. — Завтрак остывает. И кофе. Как самочувствие?       — Честно? — Шейн морщится. — Голова гудит. Во рту — мерзко. И есть ощущение, что вчера я танцевал весь оставшийся вечер. Потому что тело болит ужасно.       — Танцевал, — подтверждает Розанов. — И довольно неплохо. Пытался склонить Свету к бачате…       — Я не умею танцевать бачату.       — Тебя это не останавливало.       Шейн вновь стонет и в который раз закрывает лицо руками.       — Я хочу умереть.       — Я не позволю, — Розанов невесомо целует его запястье. — Вставай. Кофе, завтрак, а потом я покажу тебе дом. Ты вчера толком ничего не увидел.       — Ты серьёзно? — спрашивает Шейн тихо, убирая руки.       — Ну да, — отвечает Розанов, пожимая плечами. — Здесь есть много всего интересного. Тебе понравится. Скучать не придётся.       Шейн улыбается. Тянется и целует его сам — благодарно и счастливо.       — Ладно, — говорит он, отстраняясь. — Давай свой кофе. И круассаны. И всё, что там под серебряной крышкой. Я умираю с голоду.       Розанов усмехается и поднимается, протягивая ему руку.       Утро только начинается.

***

      Душ смывает остатки вчерашнего вечера — и головная боль отступает, уступив место приятной истоме во всём теле. Шейн стоит под тугими струями воды в ванной, которая по размерам схожа с его крохотной комнаткой в квартире, и пытается осознать себя в пространстве.       Мраморные стены с золотистыми узорами, тропическая душевая лейка, встроенная в потолок, из которой вода падает ровным и плотным потоком, окутывая тело теплом. Пол с подогревом — такой горячий, что ступни плавятся после прохладного пола в спальне. Огромное зеркало во всю стену, ещё не запотевшее, отражает его — поджарого, с покрытой веснушками кожей и тёмными кругами под глазами, но почему-то счастливого. Полотенца — пушистые, огромные, пахнущие лавандой и чем-то помимо — неуловимо дорогим. Лежат они на полке из настоящего дерева, аккуратно сложенные стопкой, рядом с халатом — мягким, махровым; таким большим, что в нём наверняка можно утонуть.       И ни одной посторонней вещи, кроме его собственных, аккуратно разложенных заранее — видимо, дело рук Альфреда. Зубная щётка в стаканчике, баночка с гелем для душа, дезодорант. Его скромные пожитки среди этого великолепия выглядят почти нелепо, но Розанов, судя по всему, сам позаботился о том, чтобы их принесли.       Шейн выдыхает, утыкается лбом в прохладный кафель и позволяет себе улыбнуться. Кафель — гладкий, чуть шершавый — приятно холодит кожу после горячей воды.       Он вылезает из душа спустя минут пятнадцать, вытирается, натягивает чистые джинсы и футболку — простые, свои, привычные. Джинсы сидят на бёдрах свободно, футболка мягко облегает плечи. В них он чувствует себя комфортно, уютно, а не манекеном из дорогого бутика.       Когда он выходит — Розанов ждёт его в спальне. Сидит в кресле у окна, закинув ногу на ногу, листая что-то в телефоне. На нём, помимо простых серых штанов, появилась чёрная безрукавка, благодаря ткани которой грудные мышцы аппетитно подчёркиваются, а сильные предплечья с чётким рисунком вен заставляют рвано выдохнуть. Солнечный свет падает на его профиль, высвечивая волосы и делая некоторые пряди почти золотистыми; усиливая глубину глаз, когда он поднимает взгляд.       Видит Шейна — приподнимает уголки губ.       — Живой?       — Вроде, — Шейн потягивается, хрустит позвоночником. Тело приятно ноет после сна, мышцы расслаблены, голова — чиста. — Веди уже. Показывай свои владения.       Розанов поднимается. Подходит ближе, берёт Холландера за руку — так просто, будто для них обоих это абсолютно естественно. Пальцы переплетаются, ладони находят друг друга, и это простое прикосновение — тёплое, сухое, уверенное — проходит горячей волной от макушки до пят Шейна.       — Идём, — произносит Розанов. И ведёт его за собой.

***

      Дом оказывается ещё больше, чем Шейн предполагал.       Они идут по бесконечным коридорам, мимо закрытых дверей и картин на стенах, мимо скульптур в нишах — с патиной времени и живыми изгибами. Шейн узнаёт одну — миниатюра Давида. Рядом с ней — абстрактная композиция из бронзы — струящаяся, летящая, неуловимая.       Розанов рассказывает — коротко, сухо, но в каждом слове чувствуется гордость. Не хвастовство — нет, он не хвастается. Просто показывает. Делится. Будто бы давно этого ждал.       — А это библиотека. Здесь собрано около трёх тысяч книг. Одно из моих любимых мест в доме.       Шейн заглядывает внутрь и присвистывает.       Двухэтажное пространство. Стеллажи из тёмного дуба, уходящие вверх, к потолку, заставленные книгами — рядами, плотно. Между ними — узкий балкон с коваными перилами, ведущий на второй уровень. Внизу — огромные кожаные кресла, словно воздушные, с высокими спинками. Камин из серого камня, в котором аккуратно сложены дрова. Запах старой бумаги и древесины — густой, терпкий, уютный. Свет от старых ламп с зелёными абажурами, развешанных по всему помещению, делает окружение более комфортным.       — Невероятно, — выдыхает Шейн, проходя дальше. Проводит пальцами по корешкам книг — кожа, ткань, позолота. Некоторые с выцветшими буквами, некоторые ещё пахнут типографской краской. — Ты всё это читал?       — Не всё, — Розанов стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Но большую часть. Здесь собрано то, что я люблю, о чём слышал когда-то, что могло заинтересовать меня, ну или чего уже нет на полках в простых книжных.       — Любишь, — вторит ему Шейн тихо. — Пытаюсь, но никак не пойму. Когда ты находишь время на чтение?        — Чаще всего читаю ночью, — отвечает Розанов. — Когда не спится.       Шейн представляет его здесь — одного, в этом кресле у камина, с книгой в руках. В тишине, которую нарушают только потрескивание дров и шелест страниц.       — Я бы здесь поселился, — произносит он, оборачиваясь.       Розанов смотрит на него с теплотой во взгляде и улыбается, без лишних слов.       Они движутся дальше, минуя бильярдную — со столом в центре, покрытым зелёным сукном, кожаными диванами вдоль стен, барной стойкой с подсветкой и рядами бутылок, от которых стекло переливается янтарём и рубином; и домашний кинотеатр — уютную комнатку с мягкими креслами, экраном во всю стену и акустикой, от которой волосы на руках встают дыбом.       Задерживаются в уютном закутке с панорамными окнами, выходящими на сад. За стеклом — зелень, сосны, тишь да благодать. Внутри — стол из тёмного дерева с шахматной доской, инкрустированный перламутром, и два кресла с высокими спинками. Фигуры уже стоят на доске — чёрные и белые, из слоновой кости, резные и тяжёлые.       — Сыграем? — предлагает Розанов, устраиваясь за столом.       Шейн усмехается, плюхается напротив.       — Ты проиграешь.       — Посмотрим.       Они играют молча. Лишь щёлкают фигуры, касаясь доски, да шуршит ткань, когда они сдвигаются в креслах. Розанов ведёт агрессивно, продуманно — наступает, захватывает центр, не оставляя пространства для маневра. Шейн — интуитивно, чувствуя доску, просчитывая на несколько ходов вперёд, но не по правилам, а из соображений внутренней логики. Он не защищается — ускользает, обходит, ставит ловушки там, где их не ждут.       Розанов атакует ферзём, пытаясь разорвать его оборону. Шейн отступает, жертвуя пешку и заманивая в угол. Розанов выводит коня — и попадается. Шейн объявляет шах ладьёй, затем — слоном, и через три хода чёрный король оказывается заперт без защиты и путей к отступлению.       Розанов замирает спустя ещё минут двадцать игры, глядя на доску удивлённо и одновременно восхищённо. Белый ферзь стоит в центре, перекрывая все возможные варианты.       — Шах и мат, — произносит Шейн довольно. Откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди. Улыбается — широко, победно. — Я же говорил.       — Не торопись гордиться, — хмыкает Розанов, складывая руки на груди и хитро щурясь. — Я возьму реванш.       — Хочешь сыграть ещё раз? — Шейн улыбается, стараясь не выдать, насколько ему приятно видеть признание равного в глазах напротив.       — Обязательно, — Розанов поднимается, обходя стол. Протягивает руку. — Но чуть позже. Пойдём, покажу тебе ещё кое-что.

***

      Спортзал оказывается на нижнем этаже. Свет заливает его, отражаясь от полированного пола и делая пространство ещё больше, чем кажется на первый взгляд.       Ряды тренажёров — от кардио до силовых, от простых до сложных, с электроникой и без. Стойки с гантелями — от маленьких, двухкилограммовых, до огромных, которые, наверное, весят под пятьдесят, если не больше. Боксёрская груша в углу — массивная, подвешенная на тяжёлых цепях. Беговые дорожки, эллипсы, велотренажёры. И зеркала — во всю стену, чтобы видеть себя, контролировать каждое движение.       Шейн замирает на пороге. Представляет Розанова здесь — разгорячённого, в одних шортах, с капельками пота на груди, стекающими по рельефным мышцам. Как он жмёт штангу, как напрягаются бицепсы, как перекатываются мышцы спины. Как бьёт грушу — сильно, резко, красиво, с глухим ударом, от которого цепь звенит.       Представляет себя рядом — как он подходит сзади, обнимает за талию, прижимается грудью к покрытой испариной спине...       Холландер прикусывает губу. Отводит взгляд. Слишком горячо. Слишком реально.       — Здесь ещё есть сауна, — говорит Розанов, проходя мимо Шейна; и тот чувствует запах родного уже парфюма — древесина, табак и ветивер. Якорь, от которого кружится голова.       Шейн движется следом, стараясь держать лицо.       Сауна оказывается отдельной маленькой комнатой — дерево, мягкий свет, исходящий откуда-то снизу, лавки из ароматного кедра, ведро с ковшиком, каменка, от которой сейчас не поднимается пар, но воздух всё равно кажется влажным; запах эфирных масел.       Шейн представляет их здесь вдвоём. Визуализирует горячий пар, обжигающий кожу. Влажные тела, скользящие друг по другу. Капли воды, стекающие по груди Розанова, по его животу, ниже. И он сам — рядом, в этом адски горячем мареве, с этим великолепным мужчиной, который перевернул всю его жизнь с ног на голову всего за три недели и так сильно привязал к себе, так сильно заставил желать, хотеть, лю…       — Холландер? — голос Розанова вырывает его из фантазий. — Ты краснеешь.       — Жарко, — бубнит Шейн, отворачиваясь. Щёки действительно горят так сильно, что от этого он краснеет, кажется, ещё больше. — Пойдём дальше.       Розанов хмыкает. Ничего не говорит. Только улыбается и хрипло посмеивается — довольно, понимающе, и этот звук, этот тихий, низкий смех прошивает позвоночник Шейна электрическим разрядом.

***

      Гараж… поражает.       Обширное помещение с бетонным полом — идеально чистым, блестящим, — высокими потолками и ярким светом. Шесть машин — как на выставке. Каждая — на своём месте, каждая — вымытая, отполированная, блестящая.       — Это майбах, его ты уже знаешь, — Розанов указывает на чёрный, матовый, огромный седан, на котором Шейну довелось прокатиться несколько раз. — Повседневный. Не привлекает внимания, но внутри всё, что нужно.       Рядом — ягуар тайп, ярко-зелёный, с низкой посадкой и длинным капотом. Спортивный, быстрый, агрессивный.       — Для выходных, — поясняет Розанов. — Когда хочется прокатиться.       Дальше — рэндж ровер, массивный зверь с огромными колёсами и защитными накладками. Внедорожник, который, наверное, может проехать там, где другие застревают.       — Для поездок за город. Или когда нужно что-то перевезти.       Шейн переводит взгляд с одной машины на другую, чувствуя, как у него разбегаются глаза. Порше 911 турбо — серебристый, с обтекаемыми формами, похожий на космический корабль. Бентли континенталь — тёмно-синий, элегантный, с салоном из кремовой кожи. И феррари 458 Италия — ярко-красный, низкий, широкий; с двигателем, который наверняка рычит так, что закладывает уши.       — Ты что, коллекционируешь их? — спрашивает Шейн, обходя феррари.       — Нет, — Розанов пожимает плечами. — Просто люблю быстрые машины.       — И сколько ты на ней ездил? — Шейн кивает на феррари.       — Два раза, — усмехается Розанов. — Потом понял, что на такой скорости в Нью-Йорке делать нечего.       Шейн покачивает головой. Он смотрит на эти машины — идеальные, дорогие, быстрые — и думает о том, что хотел бы прокатиться на каждой из них. А потом его взгляд цепляется за нечто в углу гаража.       Мотоцикл.       Не спортбайк, не чоппер — что-то среднее, опасное, хищное. Он стоит в углу, накрытый прозрачным чехлом, но даже сквозь плёнку видно, как блестят обтекатели, как переливается лак на изгибах бензобака.       — Это что? — спрашивает Шейн, подходя ближе.       — Дукати монстр, — отвечает Розанов, следуя за ним. — Стоит уже года три.       Шейн снимает чехол, складывает его аккуратно. Проводит рукой по бензобаку — металл прохладный, гладкий, с идеальным покрытием. Руль — широкий, низкий, захватывающий. Седло — кожаное, узкое. Всё в этой машине создано для скорости.       — Ты умеешь ездить на мотоцикле?       Розанов подходит ближе, встаёт рядом. Их плечи почти соприкасаются.       — Да, — отвечает он. — Гонял лет семь назад. С друзьями, по ночам. По пустым трассам. Ветер, скорость, адреналин... — он замолкает на секунду. — А затем подумал, что двойной риск — возможность быть убитым в перестрелке и вероятность улететь в отбойник — мне ни к чему.       Шейн замирает. Рука застывает на бензобаке.       Перестрелка. Убитым.       Он знает, конечно. Знает, чем занимается Розанов. Но здесь, в этом гараже, среди этих игрушек для взрослых мальчиков, слова о смерти звучат иначе. Буднично. Просто. Как факт биографии. Как то, с чем он живёт каждый день.       — Шейн? — Розанов касается его плеча. Пальцы слегка сжимаются. — Ты чего?       Шейн покачивает головой, прогоняя наваждение.       — Всё нормально, — отвечает он. — Просто... иногда я забываю — кто ты.       Розанов молчит. Смотрит на него внимательно, изучающе. В глазах — не угроза, не желание защищаться. Просто... ожидание.       — А потом вспоминаю, — тихо добавляет Шейн. — И это... немного пугает.       — Тебе нечего бояться, — Розанов разворачивает его к себе. Берёт за плечи, заглядывая в глаза. — Я не причиню тебе вреда. Никогда. Слышишь?       Шейн смотрит в голубые глаза напротив. Смотрит пристально и не без труда подавляет желание сорваться и выпалить: «я не за себя боюсь, а за тебя», потому что Розанов не поймёт, потому что от этого ничего не изменится — он не оставит криминал, не бросит своё дело ради него.       — Слышу, — шёпотом отвечает Холландер и кивает.       Розанов притягивает его ближе, целует в макушку. Губы — тёплые, сухие, бережные. Шейн закрывает глаза, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, сердце перестаёт колотиться, а мир вновь становится безопасным.

***

      В гостиной их встречает Альфред. Он сидит за роялем, который Шейн заметил ещё вчера. Инструмент занимает приличную часть комнаты, но не подавляет, а наоборот — делает пространство завершённым, полным.       На дворецком классический костюм, белая рубашка, идеально завязанный галстук. Только пиджака нет — видимо, чтобы не стеснял движения. Пальцы его лежат на клавишах, не касаясь, просто отдыхая на белых и чёрных пластинах.       — Мистер Холландер, — произносит он, когда они заходят. — Мистер Розанов. Я как раз настраивался.       — Играйте, Альфред, — Розанов опускается на диван, утягивая Шейна за руку, усаживая рядом. — Что-нибудь... спокойное.       Альфред кивает. Закрывает глаза. И его пальцы касаются клавиш.       Это не просто исполнение. Это что-то другое. Музыка буквально льётся из-под его рук — чистая, живая, текучая. Первые аккорды звучат тихо и осторожно, будто он пробует их на ощупь, ищет что-то. Затем мелодия крепнет, разливается громче, полнее, захватывая помещение, заполняя его собой.       Шейн залипает. Он не знает, что это за произведение — может быть, Бах или Шопен, а может ещё что. Но музыка говорит на языке, который он понимает без слов. О чём-то потерянном и обретённом. О чём-то, что было и ушло, но осталось в памяти навсегда.       Пальцы Альфреда движутся по клавишам легко, почти невесомо, но в каждом касании чувствуется сила, которую он, наверное, редко показывает. Кисти летают над роялем, то замедляясь, то ускоряясь, извлекая из инструмента звуки, от которых у Шейна перехватывает дыхание.       Он с искренним восторгом смотрит на пожилого мужчину, который сидит с прямой спиной и закрытыми глазами, полностью отдаваясь музыке. В его пальцах живёт душа музыканта — та, которую он так искусно прячет за безупречной выправкой дворецкого, за невозмутимым лицом, за тихим голосом. И сейчас она выходит наружу, звучит в каждой ноте, в каждом аккорде, в каждом вздохе, которым он отмечает паузы между мелодичными переходами.       Шейн переводит взгляд на Розанова. Тот сидит, откинувшись на спинку кресла, с закрытыми глазами. Лицо его спокойное, расслабленное, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. И в этом выражении, освещённом мягким светом, не чувствуется ни угрозы, ни власти, ни той тяжёлой ауры, что всегда окружает его. Сейчас он — обычный человек, слушающий хорошую музыку. Дома. В безопасности.       — Он был музыкантом? — шепчет Шейн, не отрывая взгляда от Розанова.       — Да, — так же тихо отвечает Розанов, не открывая глаз. — Пианистом. Очень талантливым. Играл в филармонии, объездил полмира. Пока не... — он замолкает, подбирая слова. — Пока не случилось то, что случилось.       — Что? — Шейн поворачивается к нему.       Розанов открывает глаза. Смотрит на Альфреда, который всё ещё играет, не замечая ничего вокруг.       — Его дочь попала в аварию, — отвечает Розанов. — Он продал всё, чтобы хватило на лечение. Не помогло. А когда она умерла, он... не смог продолжить играть. Долгие годы не прикасался к роялю.       Шейн смотрит на Альфреда. На его руки, которые сейчас летают над клавишами, извлекая из инструмента звуки, полные жизни.       — А потом? — спрашивает он.       — Потом я его нашёл, — Розанов говорит тихо, почти шёпотом. — Случайно. Забрёл в один из баров, в котором он мыл посуду, вышел покурить — он предложил зажигалку. Разговорились. Он рассказал о своей жизни — я предложил ему работу. Дом, безопасность, покой.       — Получается, этот рояль — для него?       — Для него. Я не играю.       Шейн косится на инструмент, стоящий, должно быть, целое состояние. И на Альфреда за ним, пальцы которого касаются клавиш с той нежностью, с какой касаются только того, что любят по-настоящему.       — Ты дорожишь им, — заключает Шейн.       — Да, — кивает Розанов. — Он — семья.       Музыка стихает. Последний аккорд замирает в воздухе, растворяясь в тишине; и когда Альфред открывает глаза, обращая взгляд в их сторону, — Шейн смотрит на него совсем иначе.       Он — семья.

***

      Чуть позже, вернувшись к изучению дома, они минуют ещё один коридор и спускаются по лестнице — ниже уровня земли, судя по отсутствию окон и лёгкой прохладе, которая тянется откуда-то из глубины. Розанов останавливается перед массивной металлической дверью с кодовым замком.       — А здесь у нас самое интересное, — произносит он, набирая комбинацию.       Замок щёлкает. Дверь бесшумно отъезжает в сторону.       Шейн шагает внутрь и застывает с открытым ртом.       Оружейная комната.       Она значительно превосходит своим размером его квартиру — и вся заставлена оружием. Стены увешаны карабинами и винтовками — от классических деревянных прикладов до современных, матово-чёрных, с оптическими прицелами и лазерными указателями. Стеклянные витрины вдоль стен хранят пистолеты — десятки, если не сотни. Маленькие, изящные, рядом — огромные, хищные, с длинными стволами. Револьверы с барабанами. Автоматические, с глушителями.       Отдельный стенд занимают помповые ружья — массивные, брутальные, от одного вида которых становится не по себе.       В центре комнаты стоят стеллажи с боеприпасами. Коробки, ящики, цинки — Шейн не знает, как это правильно называется, но он видел достаточно фильмов, чтобы понять масштаб. Ряды патронов разного калибра, от крошечных до пугающе крупных.       У дальней стены висят бронежилеты. Четыре штуки — чёрные, тяжёлые на вид, с керамическими пластинами. Рядом — каски, наколенники, какие-то тактические пояса, ножи в чехлах, несколько пар защитных очков.       На отдельном стеллаже лежат глушители — длинные, толстые, похожие на трубы. Прицелы — оптические, коллиматорные, ночного видения. Лазерные целеуказатели. Подствольные фонари.       И запах. Металла, масла, пороха — острый, мужской.       — Охренеть, — выдыхает Шейн. — Это... целый арсенал.       Розанов проходит следом, проводит рукой по стойке с пистолетами. Движения спокойные, почти ласковые — здесь он чувствует себя как рыба в воде.       — Это обычный глок, — говорит он, взяв в руку один из пистолетов со стойки. — Надёжный, простой, не подводит, — перекладывает в другую руку. — А это беретта, — указывает пушкой на ствол рядом. — Итальянская классика. Тяжелее, но баланс лучше.       Шейн подходит ближе, разглядывая витрину. Его взгляд цепляется за небольшой пистолет с перламутровой рукояткой.       — А это что? Для убийства конкурентов с особой элегантностью?       Розанов усмехается.       — Это дезерт игл. Пятидесятый калибр. Им можно остановить грузовик. И руку сломать при отдаче, если не умеешь пользоваться.       — Серьёзно?       — Хочешь попробовать?       Шейн поднимает на него глаза. Розанов смотрит с вызовом — лёгким, дразнящим.       — Хочу, — отвечает Шейн.       Розанов ухмыляется, выразительно изгибая бровь.       — Уверен?       — Абсолютно.

***

      Тир находится за следующей дверью — длинное помещение с пуленепробиваемыми стенами, мишенями в глубине и стойкой с наушниками у входа.       Розанов выбирает пистолет — глок, аргументируя это его простотой для новичка. Показывает, как держать, как целиться, как дышать.       — Смотри, — говорит он, вставая в стойку. — Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперёд. Руки прямые, но не напряжённые. На цель смотришь внимательно.       Выстрел грохочет так, что Шейн вздрагивает, несмотря на наушники. Пуля уходит точно в центр мишени.       — Попробуй, — Розанов протягивает пистолет.       Шейн принимает его. В руке оружие ощущается тяжелее, чем ему казалось. Он встаёт в стойку, как показывал Розанов. Прицеливается.       Выстрел.       Пуля уходит куда-то в край мишени, едва задевая её.       — Чёрт, — выдыхает Шейн.       — Неплохо для первого раза, — Розанов подходит ближе. — Давай помогу.       Он берёт его руку, сжимающую пистолет, в свою. Поправляет хват. Вторая рука ложится на плечо, разворачивая корпус.       — Локоть чуть выше. Ствол ровно. Целишься не в мишень, а в точку, куда хочешь попасть.       Шейн кивает. Пытается сосредоточиться. Но не получается.       Потому что Розанов стоит слишком близко. Вплотную. Его грудь касается спины Шейна, твёрдая и горячая даже сквозь тонкую ткань безрукавки. Дыхание — ровное, глубокое — щекочет ухо, оседает на шее, смешивается с его собственным — сбившимся, слишком частым.       Руки Розанова обхватывают его запястья, корректируя. Пальцы — длинные, сильные, уверенные — опускаются поверх его пальцев, смыкаясь на рукояти пистолета. Кожа к коже.        — Расслабь плечи, — голос звучит прямо над ухом, низко и хрипло. Губы едва касаются раковины, и от этого вдоль позвоночника пробегает дрожь, спускается вниз и оседает в паху и пояснице.       Шейн правда пытается расслабиться. Но всё тщетно. Потому что Розанов прижимается плотнее — всем телом, от груди до бёдер. Правой рукой накрывает его талию, поправляя положение корпуса, вжимая пальцы в бок, чувствуя рёбра под футболкой. Левая рука скользит по предплечью, направляя ствол.       — Дыши, — выдыхает Розанов куда-то в шею.       Шейн выпускает дрожащий и прерывистый вздох.       Он чувствует каждую линию тела за своей спиной. Широкую грудь, прижатую к лопаткам. Твёрдый пресс. И бёдра, которые касаются его ягодиц, когда Розанов чуть смещает вес.       Мысли в голове расплываются.       Сознание раздваивается — между тем, что нужно делать, и тем, чего хочется на самом деле. Пистолет в руках. Мишень впереди. Но этот контакт тел…       Шейн пробует поймать мушку. Перед глазами — мутная пелена. Он моргает, фокусируется. Розанов чуть качает бёдрами, поправляя положение, и Шейн чувствует, как по телу прокатывается волна жара. В тире прохладно, а он горит.       — Целься, — голос — шёпот, хрипотца; вибрация, проникающая под кожу.       Шейн выдыхает. Задерживает дыхание. Палец на спусковом крючке дрожит.       И в этот момент Розанов убирает одну руку с его талии. Перемещает ниже. На таз. Пальцы ложатся на выступающую косточку бедра, чуть сжимают, и это движение ощущается таким собственническим, таким интимным, что Шейн гулко сглатывает, приоткрывая губы.       — Ещё один выдох, — шепчет Розанов. — И жми.       Шейн слушается. Плавно. Медленно. Нажимает на спусковой крючок.       Выстрел разрывает тишину, а отдача толкает его назад — прямо в грудь Розанова, в жар его тела. Спина вжимается в твёрдую грудную клетку, бёдра — в бёдра, и Шейн чувствует всё. Каждый миллиметр. Каждый вздох, каждое напряжение мышц. И то, как Розанов сильнее стискивает пальцы на его тазу, удерживая и прижимая.       Пуля ушла в мишень — ближе к центру, чем в прошлый раз, но Шейн не обращает на это внимания. Не смотрит. Он ощущает, как бёдра Розанова плавно толкаются вперёд, притираясь к его заднице плотнее, как пальцы смещаются, проникая немного под футболку и поглаживая косточку через джинсы.       Случайно? Нарочно?       Шейн не может анализировать.       Пистолет в руке становится тяжёлым, ненужным. Всё его внимание собирается там, где их тела соприкасаются.        Он хочет выдохнуть — и не может. Воздух застревает в лёгких. В паху сладко тянет, и он сжимает зубы, пытаясь сдержаться и не выдать, что его накрывает.       Розанов чуть склоняет голову. Губы порхают по виску, задерживаются на секунду. Не поцелуй — так, дыхание. Жаркое, влажное, обещающее.       — Хороший выстрел, — он опаляет кожу горячим воздухом.       Шейн зажмуривается.       В голове — ни единой мысли. Только пульс, стучащий в ушах. Только жар, разливающийся по венам.       Рука с пистолетом опускается. Медленно, словно во сне. Щелчок предохранителя на мгновение оглушает.       — Молодец, — шепчет Розанов.       И не отстраняется — скользит губами по скуле Холландера, замирая в сантиметре от уголка губ.       — Хочешь продолжить стрельбу? — спрашивает он хрипло.       Шейн открывает глаза. В полумраке тира, в отсветах ламп, глаза Розанова кажутся почти чёрными от расширенных зрачков. Губы — приоткрытые, ждущие и жаждущие.       — Нет, — выдыхает Шейн.       Он разжимает пальцы — пистолет глухо ударяется о прорезиненное покрытие пола, — и утягивает Розанова в поцелуй — глубокий и жадный, теряя остатки контроля.       Розанов отвечает мгновенно. Руки, которые только что держали его, учили целиться, сжимали таз, — поднимаются выше, зарываются в волосы, притягивая ближе и вжимая в себя. Шейн стонет в поцелуй — низко, гортанно, чувствуя, как звук вибрирует в груди Розанова, отзывается в его собственных рёбрах.       Они сдвигаются, не размыкая губ, пока задница Холландера не упирается во что-то холодное и металлическое. Он не видит — не смотрит, — но знает: стол. Тот, у стены, где лежат другие стволы — разобранные, смазанные, готовые к работе.       Розанов не отрываясь от его губ, сгребает всё с поверхности одной рукой. Железо грохочет, сыпется на пол — глухие удары, звон металла, — но им нет до этого дела. Руки скользят под ягодицы Шейна, приподнимая его и усаживая на столешницу.       Холод проникает сквозь джинсы, заставляет выгнуться — и это движение соединяет их ещё теснее. Бёдра Розанова вклиниваются между его ног, раздвигая и вжимаясь так, что Шейн чувствует как отзывается на близость член мужчины через ткань.       Розанов впивается в его нижнюю губу зубами, прикусывая и оттягивая на себя, проводя по контуру кончиком языка и лаская, пока его ладони оглаживают упругие ягодицы, сминают, вырывают всё больше непристойных звуков из приоткрытого рта. Шейн отстраняется первым, призывно откидывает голову, открывая шею, и тут же чувствует губы на кадыке, на яремной ямке; на ключице, выглядывающей из-за ворота футболки. Розанов кусает, зализывает, оставляет влажные дорожки, которые то холодеют на воздухе, то вновь вспыхивают от очередной порции прикосновений.       Пальцы его впиваются в бёдра Холландера почти до боли. Шейн обхватывает Розанова ногами, притягивая ближе, вжимаясь в его пах своим и притираясь, из-за неудачно выбранного места и позы двигаясь не так точно и правильно, как хотелось бы, как он сам себе представлял в своих самых смелых фантазиях, когда дрочил в душевой или перед сном — на конкретный образ в голове, — но оттого не менее горячо и вызывающе.       Розанов отрывается от его шеи, смотрит в глаза. Дыхание сбитое, губы припухшие, одна прядь волос падает на лоб, и Шейн, не думая, тянется к ней, заправляет за ухо; проводит следом пальцами по скуле, по щеке, по губам — его руку вдруг перехватывают, целуют запястье — там, где бьётся пульс. Язык скользит по коже, под которой безумно колотится сердце. Шейн выдыхает — громко, рвано — и сжимает пальцы на чужом плече.       Металл всё ещё ощутимо холодит ягодицы, но сам он горит, когда Розанов вновь накрывает его рот своим, грубо и властно; и Шейн подчиняется, раскрывается, впуская и чувствуя, как язык встречается с языком, как зубы сталкиваются и царапают губы, как дыхание становится общим.       Руки Розанова скользят под футболку, на голую кожу. Пальцы — горячие, шершавые на подушечках — проходят по позвоночнику, заставляя Шейна выгнуться, когда Розанов толкается вперёд, надавливая, стимулируя член Холландера через ткань, властно и твёрдо удерживая ладонью за поясницу и не позволяя отстраниться, хотя тот и не хочет — жмётся всё ближе и ближе, сильнее разводит ноги, подаётся навстречу и закатывает глаза, срываясь на сдавленный стон, когда трение становится невыносимым.       — Илья, — выдыхает он. Голос превращается в хрип. — Господи...       Розанов мычит нечто невнятное на русском вперемешку с английским в его шею, ключицу, плечо. Пальцы сжимают талию, спускаются ниже — на уровень пояса, расстёгивают джинсы и тянут их вниз.       Шейн приподнимается, помогая освободить себя от ткани, и краем уха улавливает собственное дыхание — частое, рваное. Видит, как дрожат пальцы, вцепившиеся в плечо Розанова. И знает: он не остановится. Не сейчас. Хватит убегать. За прошедшие три недели этот мужчина проявил себя лучше, чем его прошлые партнёры. Окружил его таким количеством заботы и внимания, сколько он не получал ни в одних отношениях. Поэтому…       Футболка летит на пол — к стволам и откинутым в сторону джинсам. Шейн даже не замечает, как с него её снимают — только чувствует в последний момент, как ткань скользит по коже, сдирая последние барьеры, и металл впивается в голую спину, когда Розанов толкает его в грудь и заваливает на спину, нависая сверху. Стол под лопатками практически ледяной и жёсткий, и этот контраст — холод сзади, жар спереди — заставляет его выгнуться, прижаться ближе.       Розанов покрывает его тело поцелуями-укусами. Жадно, голодно, оставляя за собой мокрые дорожки. Шея, ключицы, грудь. Язык скользит по соску, обводит контуры ореола, зубы захватывают и оттягивают, и Шейн хватает ртом воздух, цепляясь пальцами за край стола и выдыхая грубое ругательство.       Розанов движется дальше. Медленно. Невыносимо медленно. Губы скользят по рёбрам, по животу, язык обводит каждый изгиб мышц под кожей. Ему нравится то, как Холландер тает в его руках, как отзывчиво реагирует на поцелуи и касания рук, как мелко и почти незаметно дрожат его бёдра, когда Розанов доходит до резинки боксеров, смотрит снизу вверх, ловя чужой взгляд своим, а затем вдруг проводит кончиком языка по напряжённому члену через ткань, смачивая слюной, заставляя Шейна вздрогнуть и заматериться, уронив голову обратно на стол.       — Илья... — Шейн стонет его имя, не сдерживаясь, и это самый прекрасный звук, который Розанов когда-либо слышал.       — Тише, — выдыхает он в ответ. Губы касаются внутренней стороны бедра, язык скользит по чувствительной коже, зубы прихватывают, оставляя след, и пальцы поддевают резинку нижнего белья, стягивая его и оставляя Холландера полностью обнажённым, открытым и уязвимым — невероятно прекрасным. — Расслабься.       — Я не могу расслабиться, когда ты...       Розанов поднимает голову. Усмехается — криво, голодно, но в глазах мелькает знакомая хитринка.       — Прости, детка, — произносит он, и в голосе сквозит игривая нотка. — Я не ношу с собой смазку.       Шейн моргает, пялит в потолок всего мгновение непонимающе, а затем глаза его расширяются. Он тянет одну свою руку вниз, путает пальцы в кудрях Розанова, пытается отодвинуться, но сильная и грубая хватка широких ладоней на бёдрах не позволяет этого сделать. Холландер ощущает горячее дыхание на заднице; чувствует, как Розанов впивается в неё пальцами и сжимает, разводит, и Шейн стонет в голос:       — О, господи... — закатывая глаза от удовольствия.       Потому что Розанов проводит языком меж ягодиц, лаская тугую дырку и пуская по телу Холландера волну неконтролируемой дрожи.       Он действует медленно, дразняще, вылизывая кругами, вжимаясь кончиком языка в складки, заставляя Шейна — пальцы которого сжимают волосы Розанова в кулаке ещё сильнее и тянут уже на себя — задыхаться от каждого движения. Холландер кусает губы, ёрзает, пытается свести ноги невольно, но властное и сильное движение чужих ладоней возвращает их на место, раскрывает его ещё больше и заставляет слегка покраснеть — и от напряжения, и от позы, которая открывает его Розанову полностью.       Розанов мычит довольно. Язык скользит глубже, надавливает и проникает; и Шейн ловит ртом воздух, которого не хватает. С губ всё-таки срывается стон — громкий, откровенный, не стыдливый. Рука дёргает за волосы Розанова, прижимая ближе.       — Ещё… — выдыхает он.       И Розанов даёт ему это.       Язык работает ритмично, настойчиво, проникая, дразня, вылизывая с той медленной, изнуряющей тщательностью, от которой у Шейна плавятся мозги. Он чувствует каждое движение — как кончик языка обводит край, как скользит внутрь, как расплющивается, надавливая на стенки. Руки Розанова сжимают его бёдра, впиваются пальцами в плоть, удерживая на месте, не давая выгнуться слишком сильно, контролируют каждое движение его тела на этом холодном столе.       — Больше, — выдыхает Шейн, не узнавая собственный голос — низкий, срывающийся, умоляющий. — Илья, пожалуйста.       Розанов чуть отстраняется, целует внутреннюю сторону бедра — нежно, почти благоговейно. И Шейн ощущает, как палец, смазанный слюной, касается увлажнённой дырочки.       — Дыши, — произносит Розанов.       Шейн выдыхает. Палец скользит внутрь — медленно, плавно, и Холландер тихо мычит, пытаясь податься навстречу — его останавливают. Розанов ждёт, давая привыкнуть, и добавляет к стимуляции язык, выписывая им медленные круги, отвлекая и расслабляя.       — Ещё, — выдыхает Шейн вновь.       Розанов подчиняется. Второй палец присоединяется к первому, и Шейн чувствует растяжение — тянущее, приятное, заставляющее сжимать край стола одной рукой до хруста в суставах. Розанов двигает пальцами медленно, методично, раздвигая, подготавливая, и тело Шейна покорно открывается ему, сопротивление тает, а каждое движение отзывается глубоко внутри.       Холландер разлепляет веки, смотрит на потолок оружейной. На лампы в защитных решётках. На тени, которые они отбрасывают. И думает о том, как дошёл до этого. Как месяц назад стоял в зале ресторана в белой рубашке и смотрел в голубые глаза. Как бесил его, дразнил, не давал сломать себя. Как ждал сообщений, как перечитывал их ночами, как представлял этот момент. Здесь. Сейчас. В его руках.       Это… странное место для первого раза. Не шёлковые простыни, не мягкий свет, не романтика. Оружейная комната, запах масла и пороха, холодный металл под спиной. Но Шейн вдруг понимает: это правильно. Потому что это Розанов. Со всем его миром — опасным, жестоким, пугающим. И Шейн принимает этот мир. Принимает его целиком. Потому что в этом мире есть этот мужчина, который сейчас стоит на коленях между его ног и делает всё, чтобы ему было приятно; который хочет его так сильно, что это чувствуется на интуитивном уровне.        Розанов добавляет третий палец, и Шейн выгибается, впиваясь пальцами в его плечо. Пальцы двигаются глубже, разводятся шире, раздвигая, находя простату — маленький комочек нервов, от прикосновения к которому перед глазами вспыхивают звёзды.       — Блядь, — выдыхает Шейн. — Там... да, там...       Розанов надавливает вновь, снова и снова, и Шейн воет — глухо, сквозь зубы, чувствуя, как волны удовольствия накрывают с головой, разливаются по телу, заставляют толкаться навстречу, просить больше, требовать. Пальцы внутри двигаются ритмично, настойчиво, язык продолжает ласкать снаружи, и Шейн понимает, что не выдержит долго. Что он на грани. Что ещё немного — и мир взорвётся.       — Илья... — выпаливает он. — Я сейчас... я...       Он чувствует, как волна поднимается от самого низа живота и проходит по телу, как поджимаются яйца и пульсируют тугие стенки, сокращаясь вокруг пальцев Розанова, как нестерпимо хочется кончить и как невыносимо приятно это будет — у него давно не было секса. И он так долго мечтал о Розанове, что боится спустить сразу как тот прикоснётся к его члену.       Но Розанов отстраняется.       Мгновенно. Резко. Шейн дёргается, стонет от пустоты и от того, что волна уходит, не успев накрыть, оставив его дрожащим, влажным, открытым на этом проклятом столе.       — Твою мать... — выдыхает он раздражённо. — Зачем ты...       Не договаривает, потому что поднимает голову и… видит.       Розанов стоит между его раздвинутых ног. Смотрит на него — и в этом взгляде собрано всё. Желание, голод, контроль, который трещит по швам. Пальцы — те, которые только что были внутри него — дёргают резинку домашних штанов. Спускают их вниз, освобождая.       Шейн пялится. Не может отвести взгляд.       Член Розанова — большой, напряжённый, с блестящей от предэякулята головкой, по которой хочется провести языком, чтобы ощутить вкус; которую хочется вобрать в рот, чтобы познать тяжесть. Провести по каждой венке, заглотить глубже, застонать — если Розанов толкнётся и, взяв за волосы, вобьётся в горло. Шейн сглатывает. Внутри всё сжимается от предвкушения и мелкого страха, скребущего тихонечко в груди.       Розанов нависает сверху. Опускает ладони по обе стороны от его головы, накрывая своим телом и заслоняя свет. Их лица разделяют сантиметры. Шейн видит каждую деталь — приоткрытые губы, сбившееся дыхание; капельку пота, скатившуюся по виску.       — Я хочу видеть твоё лицо, — произносит Розанов хрипло, — когда ты будешь кончать.       Шейн прикрывает глаза всего на секунду. Пульс ускоряет свой бег.       Они шли к этому почти месяц. Целый месяц. От «доброе утро» в мессенджере до этого стола в оружейной. От первого «не играй со мной» до «я хочу видеть твоё лицо». И сейчас, когда это наконец происходит, Шейн чувствует каждую секунду этого месяца — в дрожи своих рук и в том, как сбивается дыхание; в том, как его тело раскрывается навстречу.       Розанов приподнимает его бедро одной рукой, прижимая к себе. Другой направляет член. Шейн ощущает головку у растянутого отверстия — горячую, влажную — и почти что скулит от желания, балансирует на тонкой грани между чувством собственного достоинства и желанием сорваться на «прошу, трахни меня».       — Смотри на меня, — выдыхает Розанов.       Холландер открывает глаза.       И чувствует толчок.       Пробный. Плавный. Не на всю длину. Шейн впивается в крепкие плечи напротив, чувствуя, как тело растягивается, принимая, как наполняется изнутри, впуская дальше. Боль смешивается с невероятным удовольствием, которое вызывают чувство растяжения стенок и размер члена Розанова, и Холландер стонет, пытаясь подмахнуть бёдрами и — твою мать — матерясь, потому что у него не получается это сделать — его держат крепко.       Розанов замирает. Дрожит всем телом, сдерживаясь. Смотрит на него сверху вниз — так голодно и жадно, что Шейн забывает как дышать.       — Всё нормально? — выдыхает он.       — Ещё, — тянет Шейн, как на повторе, игнорируя «да/нет». — Пожалуйста, Илья…       Розанов толкается на всю оставшуюся длину, соприкасаясь яйцами с голой кожей.       Шейн стонет — громко, чувственно, когда член заполняет полностью, а стенки сжимаются вокруг него так, что становится невыносимо тесно и горячо. Ноги обвивают талию Розанова, притягивая ближе. Пальцы впиваются в его плечи, царапают спину.       — Блядь... — выдыхает Розанов. — Ты такой узкий, такой…       Он не договаривает. Начинает двигаться.       Глубоко. Каждый толчок отзывается в позвоночнике, пояснице, затылке. Шейн ощущает всё до единого миллиметра — как член скользит внутри, как головка давит на стенки, как трение становится влажным, горячим, невыносимым.       Холод стола впивается в спину, в ягодицы, в лопатки. Но внутри — жарко. Невыносимо жарко. Розанов двигается ритмично, настойчиво, и с его нарастающими толчками накатывает новая волна — не та, что схлынула раньше, а другая, идущая из самого нутра.       Розанов меняет угол, и Шейн стонет в голос, потому что головка давит на простату, стимулируя её, заставляя ноги дрожать, а голос — срываться. Пальцы Розанова сжимают его бёдра, впиваясь в кожу. Толчки становятся быстрее, глубже, жёстче.       — Да, — выдыхает Шейн, откидывая голову назад и закатывая глаза, слова слетают с губ бесконтрольно; сейчас ему так хорошо, что он не обдумывает, отдаваясь моменту. — Да, вот так… да…        Розанов наваливается сверху, вжимая его в стол, целуя шею, кусая плечо, шепча что-то на русском, чего Шейн не понимает, но ловит от этого своё извращённое удовольствие. Язык скользит по коже, зубы прикусывают, втягивают. Ритм ускоряется. Розанов движется жёстко, глубоко, почти выходя и снова входя, и член Холландера, зажатый между их телами, — течёт бесконтрольно от трения и стимуляции простаты.       — Я сейчас... — выдыхает Шейн. Голос срывается, звучит надломленно. — Сейчас кончу...       Розанов поднимает голову. Смотрит глаза в глаза. Лицо — влажное от испарины, губы припухшие, взгляд — безумный.       — Кончай, — выпаливает он, опуская одну свою руку вниз и накрывая ладонью член Холландера, надрачивая быстро, уверенно, срывая с губ Шейна очередные несдержанные стоны. — На мне.       Он входит резко, глубоко, намеренно задевая чувствительную точку, и Шейн не выдерживает. Оргазм накрывает с головой, разрывает на части, заставляет выгнуться, застонать громко и вцепиться в плечи Розанова одуревшей хваткой. Он чувствует, как сперма бьёт на живот, на грудь, на пальцы Розанова, сжимающие его. Как мышцы внутри сжимаются вокруг члена, пульсируют, не отпускают.       Розанов замирает, толкнувшись ещё несколько раз особенно сильно. Вжимается до конца, прижимаясь лбом ко лбу, закрывает глаза и позволяет себе тихий и хриплый стон удовольствия, сводит брови к переносице. Шейн чувствует, как пульсирует член внутри, как горячо его заполняют. Чувствует, как дрожит тело Розанова, как сбивается дыхание, как бьётся сердце — где-то совсем рядом с его собственным.       Они лежат так несколько долгих мгновений. На холодном столе оружейной. Среди разбросанных стволов и вороха одежды. Розанов покрывает лицо и шею Холландера россыпью ленивых и обжигающе горячих поцелуев, а Шейн водит пальцами по его спине и улыбается абсолютно довольно и счастливо, потому что, оказывается, — мечты имеют свойство сбываться.

***

      Вечер опускается на особняк незаметно. За окнами спальни догорают последние отблески заката, превращая сосны за стеклом в чёрные силуэты, а небо — в глубокое, тёмно-синее полотно, усыпанное первыми звёздами.       Шейн лежит, уткнувшись носом в плечо Розанова, и чувствует, как усталость от насыщенного дня потихоньку вытягивает из него последние силы.       На экране телевизора, встроенного в стену напротив кровати, мелькают кадры какого-то старого фильма — кажется, «Пятый элемент»; Розанов включил его, когда они поднялись в комнату, приняли душ и рухнули в эту огромную постель, пахнущую лавандой и чем-то родным.       Шейн не смотрит. Он просто лежит, почти что мурлыча, потому что пальцы Розанова лениво перебирают его волосы, а тепло его тела приятно согревает и успокаивает. Он уже почти засыпает, когда телефон Розанова отзывается вибрацией с тумбочки.       Короткая и настойчивая — она нарушает блаженную тишину и заставляет Шейна вздрогнуть. Розанов протягивает руку, берёт смартфон, глядит на экран — и кладёт его обратно.       — Не хочешь ответить? — сонно бормочет Шейн, не открывая глаз.       — Не хочу, — голос Розанова звучит ровно, спокойно.       Телефон вибрирует снова. Через минуту.       Розанов поднимает его, нажимает на кнопку сброса, опускает экраном вниз.       Шейн приподнимает голову, смотрит на него. В полумраке спальни лицо Розанова кажется высеченным из камня — спокойным, непроницаемым. Но Шейн уже научился читать его. Поэтому сейчас он замечает, как напряжены мышцы челюсти и как пальцы, лежащие на его плече, сжимаются на долю секунды.       — Может, что-то срочное? — спрашивает Шейн тихо.       — Для срочного есть... — начинает Розанов.       И не договаривает.       Потому что в этот момент звонит другой телефон.       Стационарный. Тот, что стоит в углу комнаты на отдельном столике из тёмного дерева. Черный, массивный, с мигающей красной кнопкой на корпусе. Его Шейн заметил ещё днем, когда они заходили сюда, но не придал этому значения.       Розанов напрягается всем телом.       Шейн ощущает это — как каменеют мышцы под его щекой, как перестают двигаться пальцы, как замирает дыхание. Это мгновенное, животное напряжение — хищник, почуявший опасность.       — Илья? — Шейн приподнимается, глядя на него.       Розанов встаёт с постели. Осторожно, плавно, но в каждом движении чувствуется сдерживаемая мощь, от которой становится не по себе. Он проходит к столику, поднимает трубку. Шейн смотрит на его спину — широкую, напряжённую, с выступающими лопатками, на которой остались слабые следы от его ногтей.       — Слушаю.       Голос низкий, ровный. Маска главаря снова на месте.       Тишина.       Шейн не слышит, что говорят на том конце. Только видит, как хватка пальцев Розанова на трубке становится жёстче. Как поднимается и опускается грудная клетка — слишком ровно, слишком контролируемо.       Розанов же слышит всё.       Хриплый, сдавленный голос Виктора, полосующий без ножа по сердцу. Кашель — влажный, надрывный, через который с трудом пробиваются слова. Голос человека, который дышит через боль.       — Илья, Дэнни мёртв.       В уютной обстановке спальни и расслабленной атмосфере прошедшего дня эти слова больше походят на выстрел в упор.       Шейн видит, как Розанов замирает. Совсем. Ни одного движения. Только желваки ходят под кожей — быстро, напряжённо, выдавая то, что происходит внутри. Спокойствие трескается, глаза становятся темнее. Челюсти стиснуты. Ноздри раздуваются.       — Где ты? — спрашивает он. Голос всё ещё ровный, но в нём появляется сталь.       Пауза. Виктор с трудом называет адрес одного из принадлежащих Розанову складских помещений, кашляет, задыхается. Сука. Вот же сука. Там куча порошка, несколько тонн чистейшего кокса. И облава. И его люди погибли.        — Я понял. Не двигайся. Буду через час.       Он кладёт трубку.        Шейн хочет что-то сказать. Подняться, подойти, обнять. Но не может. Потому что в этот момент Розанов — не его Илья; не тот, кто целовал его в беседке, учил стрелять, шептал «люблю» на русском. Сейчас он — Илья Розанов. Глава преступного синдиката. Человек, которому звонят среди ночи, чтобы сообщить о плохих новостях. И что ему могли сказать? Кого-то убили? Что-то украли? На него готовится покушение и ему надо срочно валить из страны? Один вариант «приятнее» другого.       Розанов медленно поворачивает голову. Смотрит на Шейна. На дне его глаз плещется усталость. Такая глубокая, что, кажется, ей нет дна.       — Твою мать, — совершенно убито произносит он, и Холландер понимает одно — красивая сказка закончилась.

Добро пожаловать в суровый реальный мир кровавой русской мафии.