BUNNY

***

      Розанов ведёт тачку и краем глаза следит за Шейном.       Тот устроился на пассажирском с видом человека, который едет не на встречу с людьми, для которых убийство сравнимо с легкой прогулкой, а в парк аттракционов. Ноги закинуты на торпеду, и белые кроссовки небрежно касаются панели. Любой другой давно сделал бы замечание, но Розанов молчит. Потому что Шейн выглядит счастливым. По-настоящему — расслабленно, беззаботно; так, как не выглядел все эти четыре дня, проведённые в «заточении».       Холландер жуёт жвачку — развязно так, надувая пузыри и лопая их. Одной рукой листает ленту в телефоне, другой — барабанит по подлокотнику в такт музыке, которая играет у него в наушниках. Иногда усмехается чему-то на экране, иногда вздыхает; а иной раз просто смотрит в окно — и тогда Розанов видит, как меняется выражение его лица — становится удивлённым, почти детским, будто мир за стеклом всё ещё не перестает его поражать.       Розанов сжимает руль сильнее.       Он не хотел брать Шейна с собой. Не после всего, что случилось. Не тогда, когда ниточки, которые он распутывал несколько дней, начали складываться в картину, от которой становилось гадко.        Марк.       Тот, кто с ним рядом уже почти столько же, сколько и Виктор. Тот, кто знает все маршруты, людей, явки и пароли, а самое главное — когда и где ударить. Который, судя по всему, сдал Дэнни и остальных, потому что захотел большего — больше денег и власти. Или потому, что его перекупили. Есть вероятность и того, что он всегда был крысой, — просто умеет ждать.       Быть может, он и вовсе хочет стать новым «боссом»? Вариантов масса, но все они ведут к одному — предательству.       Розанов проверил. Через своих людей и информаторов; через каналы, которые не светятся, не палятся и не ошибаются.        Марк встречался с людьми с восточного побережья — теми, кто когда-то давно предлагал Розанову «дружбу», а он отказался. Встречался трижды за последний месяц. После каждой их встречи что-то случалось: пропадал груз, срывалась поставка, умирали люди. Слишком много совпадений.       Сегодня он соберёт тех, кому доверяет, кто прошёл с ним огонь и воду. Тех, кто знает, что такое верность. Он скажет им, что дела идут плохо, что среди них есть предатель и они должны быть готовы. Им нужно чистить ряды, перекрывать каналы, готовиться к следующему удару и вместе с тем начинать искать Марка, залегшего на дно. А пока — понемногу доставать из норы всех тех, кто перешёл на его сторону. Начать, пожалуй, можно будет с Трэвиса.        Розанов предвкушает завтрашний день — Трэвиса должны будут доставить прямиком к нему в руки для допроса с особым пристрастием.       Так или иначе, Холландер не должен быть здесь. Не должен видеть эти лица, слышать ненужные ему разговоры и чувствовать осязаемое напряжение в воздухе. Но утром, стоя посреди кухни, в футболке Розанова, которая болталась на его худых плечах, с взъерошенными волосами и глазами, в которых плескалось то самое — кошачье, дерзкое и живое, он сказал: «если я не поговорю с кем-нибудь ещё, кроме тебя и Альфреда, — я точно сойду с ума». И Розанов не смог отказать ему. Не смог сказать «нет», потому что Шейн смотрел на него так, будто от этого зависело — останется ли он вообще.       И вот — они здесь. Холландер терзает жвачку, бездумно скроллит ленту и надувает пузыри, даже не подозревая, что внутри у Розанова всё сжимается от тревоги. Не знает, что каждый километр, который приближает их к складу, отдаётся в висках пульсирующей болью. Не знает, что Розанов мысленно просчитывает, как бы разместить его так, чтобы он был в стороне, чтобы его даже не заметили. Чтобы никто — никто из этих пятнадцати человек, которым он доверяет больше, чем кому-либо, — не запомнил его лицо. И приходит к выводу, что это попросту невозможно. Шейн слишком яркий, чтобы оставаться в тени. Остаётся надеяться лишь на Виктора, который уже в курсе намеченного плана и был вызван на склад часом ранее лишь для того, чтобы присмотреть за Холландером.        Всё не так плохо, верно?       Машина сворачивает с шоссе на грунтовку, и Шейн отрывает взгляд от телефона и смотрит вперёд — на ворота, которые уже виднеются в конце дороги. Он перестаёт жевать. Пузырь жвачки лопается с тихим хлопком, и Холландер лениво поджимает губы, убирая остатки кончиком языка.       — Мы приехали? — спрашивает он. Голос абсолютно беззаботный, слегка заинтересованный.       — Да, — Розанов сбрасывает скорость.       Шейн смотрит на ворота, на камеры по периметру, на колючую проволоку сверху. Его лицо не меняется — ни страха, ни вопросов. Он просто примеряется с тем, что закрытая территория, охрана и бетонные коробки складов становятся его реальностью; в то время как Розанов не может перестать думать о том, что через минуту Холландер войдёт в мир, от которого он так сильно хотел его уберечь.       Они паркуются у входа, где, прислонившись к стене, стоит Виктор. В руке — сигарета, вторая — согнута и прижата к животу, плечо перебинтовано под курткой, но он держится прямо — как всегда. Розанов выходит первым, Шейн — следом, хлопая дверцей чуть громче, чем нужно; и этот звук разносится по периметру, как выстрел.       Виктор поднимает взгляд. Кивает Розанову, а затем смотрит на Шейна и едва заметно поводит бровью, будто бы удивлённый тем, что тот вообще решился сюда сунуться.       — Присмотри за ним, — произносит Розанов. — Как договаривались.       Виктор затягивается, выпускает дым в сторону. Кивает.       Розанов поворачивается к Шейну, который уже отошёл на пару шагов и теперь разглядывает камеры в углах и колючую проволоку с таким видом, будто это не база русского мафиози, а выставка современного искусства.       — Без глупостей, — говорит Розанов.       Шейн переводит на него взгляд. Улыбается — игриво, многообещающе и томно, подмигивая и сразу меняясь и в лице, и в языке тела.        — Буду сидеть тихо, как мышка, — обещает он.       Конечно же, ни единому слову Розанов не верит. Но времени спорить нет. Он бросает быстрый взгляд на Виктора — тот кивает: понял, всё под контролем. И Розанов уходит внутрь, оставляя их во дворе.       Холландер провожает его взглядом; дожидается, пока дверь захлопнется, и только потом поворачивается к Виктору. Тот докуривает сигарету молча. Шейн подходит ближе, убирает руки в карманы джинсов и смотрит, как Виктор тушит бычок о стену и бросает в урну.       — Ну что, познакомишь меня с самыми отпетыми головорезами Нью-Йорка? — лениво тянет Холландер, кривя губы в наглой улыбке. — Хочу прикоснуться к легенде.       Виктор ухмыляется.       — Она и так в твоих руках, — отвечает он, хитро щурясь и чуть поводя повреждённым плечом, устраивая руку удобнее. Пальцы слегка дрожат, а лицо не искажается гримасой боли лишь благодаря усилию воли. — Буквально.       Шейн всё замечает.       — Что с тобой? — спрашивает он как бы между делом. — Потянул мышцу? — вбрасывает вариант наобум, прекрасно понимая, что причина куда глобальнее.        Виктор замирает на секунду. Губы поджимаются, лицо становится непроницаемым; а затем тихо хмыкает и отвечает:       — Производственная травма, — давая интонацией понять, что разговор об этом продолжать не имеет желания.       Взгляд Холландера становится чуть пристальнее, острее. Он ведь не глупый. Он помнит ту ночь, когда Розанов сорвался и уехал, вернулся под утро и переодевался в темноте, пах чем-то чужим — металлическим. Тогда Шейн не придал этому значения, потому что не хотел знать правду. Самым главным для него был факт того, что Илья жив и вернулся домой. Сейчас же…       Производственная травма.       Шейн усмехается. Невесело. Но ничего не говорит — только кивает, вкидывает что-то вроде «ну, бывает» и под изучающий и пристальный взгляд Виктора проходит к двери, ведущей на склад, толкает её и пропускает их обоих в помещение.       Внутри — просторно, сумрачно, пахнет бетоном, смазкой и кофе. В центре — длинный стол, несколько стульев и диван, который видал лучшие времена; стойка с туркой и кружками. В углу — дверь в кабинет Розанова, чуть дальше — ещё одна, за которой угадывается оружейка. Лампы дают тусклый, желтоватый свет, и в нём всё кажется приглушённым, спокойным, почти домашним.       Виктор проходит к столу, садится на свой стул — привычный, с продавленным сиденьем, — берёт газету, которая лежит здесь, наверное, ещё с утра, и отпивает кофе из кружки. Шейн остаётся в дверях, оглядывается. Он не торопится. Просто смотрит — на стол, на стулья, на диван; на дверь, за которой исчез Розанов. Прислушивается к голосам людей, которые уже собрались в кабинете, — фразы доносятся едва различимо — не разобрать слов.       Он делает шаг. Второй. Проходит вдоль стены, разглядывает какие-то схемы на доске, коробки с документами, стойку с кофе. Пальцы касаются края стола, холодного металла. Он чувствует на себе взгляд Виктора — спокойный, наблюдательный, но не враждебный.       А затем раздаётся голос. Низкий. Гулкий. Такой грубый, что вдоль позвоночника пробегает противная мелкая дрожь.       — Ты ещё кто такой?       Шейн оборачивается.       Из тени у дальней стены выплывает фигура. Крупный мужчина, небрежно одетый, с явным недовольством во взгляде и такими здоровыми руками, что ими наверняка можно сворачивать трубы. Лицо жёсткое, квадратное, с глубокими морщинами вокруг рта. Он смотрит на Холландера с тем выражением, которое здесь, наверное, всем привычно — оценивающим, тяжёлым, не обещающим ничего хорошего.       Шейн замирает на секунду. Затем его лицо расплывается в улыбке — дразнящей, хитрой и опасной. Он выпрямляется, поправляет воротник, смотрит на мужчину сверху вниз — хотя тот выше его на голову, и со стороны это должно выглядеть смешно, но почему-то заставляет мужика напрячься.       — Ваш новый босс, — отвечает он ровно и спокойно, не без нотки дерзости.       Тишина.       Виктор замирает с кружкой у губ. Брови взлетают вверх — на долю секунды, прежде чем он успевает спрятать выражение лица. Он делает глоток и медленно опускает кружку на стол, прикрывает глаза. И прячет усмешку. Прячет, но Шейн видит — краем глаза, боковым зрением; тем чутьём, которое не обманывает.       Мужчина у стены смотрит на Холландера молча. Оценивает. В его взгляде — недоверие, насмешка и что-то совершенно новое, чему он с трудом может подобрать название.       — Новый босс, — повторяет он тупо, перекатывая фразу Шейна на языке.       — Именно, — кивает тот. — Рад познакомиться.       Холландер протягивает руку. Ладонь открыта, пальцы расслаблены — жест, который здесь, наверное, никто не использует. Потому что все привыкли к другому — оружию, контролю и тому, что протянутая рука может оказаться ловушкой.       Мужчина смотрит на его ладонь. Затем на лицо. После переводит взгляд на Виктора, который сидит за столом, уткнувшись в газету, и делает вид, что ничего не происходит. Виктор не поднимает глаз. Только плечи чуть заметно подрагивают — то ли от боли в плече, то ли от смеха, который он сдерживает из последних сил.       — Ты... — начинает мужик.       Дверь кабинета открывается. Розанов выходит — быстрый, собранный, со сведёнными к переносице бровями. Взгляд скользит по комнате: Виктор с газетой, Шейн с протянутой рукой и мужчина у стены, замерший в позе человека, не понимающего, что вообще происходит.       — Бобби, — тон Розанова не терпит возражений. — Зайди. Есть разговор.       Мужчина — Бобби — бросает последний взгляд на Шейна. В его глазах — недоумение, подозрение и нечто из разряда «я тебя запомнил». Он разворачивается, идёт к кабинету, и дверь за ним закрывается.       Шейн опускает руку. Смотрит на Виктора.       — Бобби, значит, — произносит Холландер тихо.       Виктор поднимает взгляд.       — Ты везучий, — отвечает он. — Он мог бы тебя убить.       — Но не убил, — Шейн пожимает плечами, подходит к столу, берёт кружку с кофе у Виктора и делает глоток. — Значит, хоть немного поверил. Я само очарование, не так ли?        Виктор покачивает головой, ухмыляясь, и прячет одобрительную улыбку за газетой; а Холландер садится напротив, закидывает ногу на ногу, достаёт телефон и вновь погружается в ленту.       Лишь пальцы едва заметно дрожат, выдавая волнение.       Из кабинета выходят пятеро.       Дверь открывается резко, со стуком, и мужчины вываливаются в общий зал — громкие, взбудораженные произошедшим разговором и полученными указаниями. Они что-то бурно обсуждают — голоса накладываются друг на друга и смешиваются с хриплым смехом, который сотрясает бетонные стены общего зала. Кто-то хлопает соседа по плечу, кто-то поправляет кобуру под мышкой, кто-то достаёт телефон, на ходу набирая сообщение.       А потом они видят Холландера.       Смех обрывается. Не затихает — обрывается, как финкой срезает. Десяток глаз упирается в фигуру, восседающую за столом; и вновь воцаряется тишина.       Самый смелый из ребят — тот, что повыше и погрубее на вид, — переводит взгляд с Шейна на Виктора. Взгляд тяжёлый, оценивающий, с той же ноткой, какая была у Бобби: «чужой, надо проверить, надо понять, можно ли доверять».       — Чей? — спрашивает он. Голос низкий, с хрипотцой, и в этом одном слове — всё. Кто он? Откуда? Почему здесь? Почему сидит за нашим столом, пьёт наш кофе и раздражает своим присутствием?        Холландер не отвечает. Даже головы не поворачивает. Продолжает листать ленту, жевать жвачку и делать вид, что его это не касается. Только уголок губ едва заметно дёргается — то ли от усмешки, то ли от напряжения, которое он не показывает, но которое чувствуется в том, как его пальцы сжимают телефон.       Виктор медленно перелистывает газету. Бумага шуршит — в наступившей тишине этот звук кажется неестественно громким. Он изучает заголовки, пробегается взглядом по строчкам, делает глоток кофе. Затем издаёт тихое «кхм» — короткое, сухое, прочищая горло, словно хочет сказать что-то важное, несмотря на свой скучающий вид.       Губы его поджаты. Он не поднимает взгляд. И Шейн, который видит это краем глаза, вдруг понимает: Виктор готов ляпнуть несусветную чушь и подыграть — ему, кажется, всё равно на то, что Холландер выставляет себя «боссом» и пытается устроить анархию. Он сидит, уткнувшись в газету, и в его спокойствии чувствуется что-то древнее, непоколебимое; что-то от человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё.       — Наш, — говорит Виктор.       Голос ровный, спокойный, будто он вещает о пробках на выезде из города или о том, что кофе в турке сегодня вышел отвратительно горьким. Он переворачивает страницу, ведёт глазами по заголовкам, делает глоток.       — Новый босс, — добавляет. И делает акцент на последнем слове — едва уловимо. Но Шейн смекает. И видит, как уголки губ Виктора дрожат — он едва сдерживает ухмылку.       Тишина становится ватной. Кто-то из мужиков открывает рот, закрывает, снова открывает. Лица меняются — от недоверия к удивлению, от удивления к чему-то, похожему на попытку переварить услышанное. Они перебегают взглядами с Виктора на Шейна и с Шейна на дверь кабинета, где заканчивается совещание, где Розанов раздавал приказы, где решались их судьбы. Кто-то тихо присвистывает, но быстро замолкает, когда на него шикают.       Шейн барабанит пальцами по столу. Поднимает глаза. Смотрит на пятерых мужчин, которые замерли перед ним, и улыбается — улыбкой, которая делает его похожим на кота, чувствующего себя полноправным хозяином.       — Что, — говорит он, — новостями не поделитесь? А то я тут сижу, скучаю.       Ноль эмоций.        Кто-то из мужиков издаёт звук, похожий на сдавленный кашель. Кто-то отводит взгляд и делает шаг назад, будто хочет исчезнуть. А кто-то вдруг смотрит на Шейна и ухмыляется. Не зло, не насмешливо — скорее, с любопытством, интересом и чем-то, что, пожалуй, можно назвать уважением.       — Новый босс, значит, — говорит мужчина, обращавшийся к Виктору. В голосе так и сквозит ирония.       — Именно, — Шейн кивает. — Рад, что мы поняли друг друга.       Он снова берёт телефон, вальяжно откидывается на спинку стула с намеренно безразличным лицом — хотя сердце колотится бешено — и листает ленту, лопая пузырь из жвачки с тихим хлопком.       Мужчины переглядываются, пожимают плечами, что-то бормочут себе под нос и направляются к выходу. Через минуту зал пустеет.       Виктор переворачивает страницу. Не поднимает глаз. Но Шейн видит, как его плечи вновь вздрагивают — от беззвучного, сдерживаемого смеха.       — Ты опасный человек, Холландер, — говорит он.       Шейн усмехается.       — Я просто знакомлюсь с милыми ребятами, — отвечает, невинно хлопая ресницами и забрасывая ноги на соседний стул.       Виктор наконец поднимает глаза. В его взгляде отчетливо прослеживаются усталость, веселье и одобрение.       — Ну-ну, — только и произносит Виктор, возвращаясь к газете.       Дверь кабинета открывается снова, выпуская остальных. Тех, кто задержался обсудить детали, уточнить маршруты, получить последние указания. Их четверо, и они выходят плотной группой, погружённые в разговор; фразы — обрывистые, но чёткие, профессиональные.       — Третья точка будет здесь, — один из них тычет пальцем в планшет, который держит в руках. — Если они пойдут по основному маршруту, то мы встретим их на въезде.       — Не пойдут, — отвечает другой, с сединой и тяжёлым взглядом. — Марк знает, что мы ждём. Он будет хитрить.       — Пусть хитрит. У нас есть ещё один вариант.       Они поднимают глаза.       И замирают.       Потому что за столом, на котором они привыкли раскладывать карты, обсуждать поставки, пить кофе в перерывах, — сидит парень. Молодой. Явно не из их круга. Ноги закинуты на стул, телефон в руках, челюсть так и ходит — вниз-вверх, вниз-вверх.       Тишина становится ещё плотнее. Потому что теперь здесь все. Все, кроме Розанова. И все смотрят на Шейна.       — Это ещё что за... — начинает тот, с сединой, но не заканчивает. Потому что Виктор поднимает голову.       Газета сложена, отложена в сторону. Кофе допит. Виктор сидит, положив одну руку на стол, и смотрит на них спокойно, ровно, — как смотрит человек, который знает больше, чем они, и явно наслаждается этим знанием и неосведомлённостью остальных.       — Наш, — говорит Виктор. Голос такой же, как и в первый раз — спокойный, будничный, без тени улыбки. Но в нём слышится то, что заставляет мужчин замереть, перестать переглядываться, перестать искать объяснения. — Новый босс.       Слова падают в тишину — и никто не знает, как на это реагировать. Потому что босс у них один — был, есть и будет. И этот парень под определение «босса» не вписывается. Не может вписаться. Но Виктор ведь сказал. Так? Виктор, который с ними восемь лет. Виктор, который пережил три войны, потерял половину друзей, но никогда не ошибался. Виктор сказал — значит, так и есть.        Или почти так.       Шейн поднимает глаза. Смотрит на них — на этих людей, которые привыкли решать вопросы стволами, деньгами и связями. На их лица, на которых читается невероятный спектр эмоций: от полного шока до очевидного любопытства. И улыбается.       — Здравствуйте, мальчики, — говорит он. — Как прошёл разговор?       Кто-то из них — тот, что с планшетом, — открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает. Потому что из кабинета выходит Розанов.       Он останавливается в дверях. Смотрит на Шейна. И напряжение, которое всегда витает между ними, которое они прячут за улыбками, прикосновениями и словами, которых никто не слышит, — вспыхивает. Ярко. Горячо. Так, что воздух в комнате, кажется, начинает плавиться.       Шейн не отводит взгляд. Сидит себе спокойно, поводя стопами на стуле; телефон в руке, жвачка замерла во рту. Смотрит на Розанова — и в его глазах нет вызова. Нет игры. Есть лишь то, что Розанов видит, когда они остаются одни. Когда свет в спальне приглушён, и Шейн смотрит на него снизу вверх с доверием, желанием и преданностью.       Розанов делает шаг, другой. Подходит к столу. Останавливается напротив Шейна. Их разделяет метр, который так и хочется закрыть в одно движение.       — Ты что устроил? — спрашивает Розанов низко и хрипло.       Шейн пожимает плечами.       — Скучал, — говорит он. — Решил познакомиться с командой.       — И как знакомство?       — Нормально. Меня уже назначили новым боссом.       Розанов смотрит на него. Долго. Тяжело. И Шейн чувствует, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от того, что этот взгляд делает с его телом. От того, как пальцы Розанова, лежащие на столе, чуть сжимаются. Как его грудная клетка поднимается и опускается — слишком часто для человека, который пытается держать себя в руках на людях.       — Пойдём, — произносит Розанов, не спрашивая, а приказывая; и кивает головой в сторону своего кабинета.       Холландер медленно поднимается. Убирает телефон в задний карман, вытаскивает жвачку изо рта, бросая в пустую кружку, смотрит на Розанова снизу вверх, и в его глазах — игривая, опасная искра.       — Так уж и быть, — соглашается он.       Они уходят вместе. За ними закрывается дверь кабинета. И никто из тех, кто остался в зале, не произносит ни слова. Потому что Виктор тут же поднимается из-за стола и разгоняет всех по домам, действуя согласно данным ему указаниям Розанова и наставляя мужчин отдохнуть как следует перед завтрашним днём — силы им пригодятся.       Розанов проходит к столу. Падает в кресло — жёстко, устало, позволяя себе ту слабость, которую не показывает никому, кроме, возможно, лишь этого человека напротив. Откидывается на спинку, проводит рукой по лицу, трёт переносицу, глаза, виски. В кабинете сумрачно; только настольная лампа бросает желтоватый круг на бумаги, пепельницу и бокал с виски, который он так и не допил; на пистолет. Чёрный. Матовый. Тот, что всегда при нем, когда он работает. На всякий случай. По привычке. Потому что в его мире расслабляться нельзя никогда. Потому что однажды в него пытался выстрелить человек из собственной же команды, в кругу своих.       Шейн не садится. Останавливается посреди кабинета, оглядывается — с особым любопытством, которое Розанова слегка забавляет. Взгляд скользит по стеллажам с папками, по мониторам, по карте на стене, где отмечены точки, которые никто, кроме них, не должен видеть. Останавливается на столе. На пистолете. На пепельнице. На бокале. На Розанове, который смотрит на него из полумрака, и в глазах его — усталость, напряжение, и то невероятно притягательное, что появляется только когда Шейн рядом.       — Ну, — говорит Розанов. Голос расслабленный, тягучий, глаза чуть прищурены. — Новый босс. И как тебе роль?       Шейн усмехается. Подходит к столу, проводит пальцами по краю, чувствует холод дерева, шероховатость бумаг, край пепельницы. Не смотрит на пистолет. Или делает вид, что не смотрит.       — Неплохо, — отвечает он. — Народ впечатлен. Виктор в восторге. Бобби, кажется, хочет меня убить, но это уже детали.       Розанов хмыкает — понимающе, безрадостно. Тянется к пачке сигарет, лежащей рядом с пистолетом. Достаёт одну, зажимает в губах, щёлкает зажигалкой. Шейн видит это впервые. Розанов курит редко — может, пару раз в месяц, когда напряжение зашкаливает, когда руки начинают дрожать, когда нужно успокоиться, но ничего не помогает. Сейчас — такой момент. Он затягивается глубоко, держит дым в лёгких, а затем выпускает медленно — в потолок, — и в этом движении есть нечто почти ленивое, но Шейн знает: это маска.       — Ты правда думаешь, что справился бы? — спрашивает Розанов с нескрываемым любопытством, проводя некую проверку.       — С чем? — Шейн проходит вокруг стола, пальцы скользят по спинке кресла, по подлокотнику.       — С ролью.       Шейн останавливается напротив. Смотрит на Розанова сверху вниз — тот откинулся в кресле, сигарета зажата между пальцев, дым вьётся вверх, и в глазах его — голодная искра, вызванная поведением Холландера.       — А что там сложного? — Шейн пожимает плечами. — Сидеть в кресле со страшным лицом и говорить людям, что им делать. Любому по силам.       — А что насчёт оружия? — Розанов выпускает дым. — Держать-то хоть правильно сможешь?       — Практиковался недавно, — Шейн усмехается. — У меня был хороший учитель.       — А стрелять?       — Попадаю в мишень. Иногда.       Розанов смотрит на него. Пристально. В глазах — смесь усталости, веселья и предостережения.        — А если не в мишень, — спрашивает он, — а в человека?       Шейн молчит с пару секунд. Затем плавно опускается к нему на колени.       Лицом к лицу. Колени упираются в подлокотники, бёдра сжимают его бёдра, руки ложатся на плечи. Розанов замирает — сигарета застывает в пальцах, дым вьётся между ними, и в глазах его — темнота; такая глубокая, что Шейн проваливается в неё, как в омут.       — Не знаю, — отвечает Холландер, захватывая зубами нижнюю губу и задумчиво пожёвывая её. — Не пробовал.       Розанов смотрит на него. Дышит глубоко, медленно, и Шейн чувствует, как его грудная клетка поднимается и опускается, как напрягаются мышцы под его бёдрами; как пальцы, держащие сигарету, едва заметно дрожат.       — Боишься? — спрашивает Розанов вновь, приподнимая уголки губ в ухмылке и стряхивая пепел с сигареты пальцем; подносит её к губам, затягивается и вновь отводит кисть в сторону.       Шейн наклоняется ближе. Губы почти касаются его губ, дыхание смешивается с дымом, теплом и невыносимым притяжением.       — Нет, — шепчет он.       Розанов хмыкает с толикой недоверия, искренним восхищением и вспыхнувшим желанием, которое Шейн чувствует на себе каждой клеткой тела.       — Вот как, — тянет Розанов. — И не испугаешься, если ствол наставят на тебя?       Шейн смотрит в его глаза. В них — отражение лампы, отражение дыма, отражение его самого. Он чувствует, как пальцы Розанова сжимаются на подлокотнике, как его тело напрягается под ним, как воздух между ними становится густым и невыносимым.       — Ммм... нет, — выдыхает Шейн.       Розанов ухмыляется. Сигарета отправляется в пепельницу. Рука ложится на бедро Шейна — тяжёлая, горячая; пальцы впиваются в джинсы, сжимают, притягивают ближе. Вторая рука тянется к столу. К пистолету.       — Проверим? — спрашивает Розанов.       Голос хриплый, томный и властный, не терпящий возражений. Пальцы обхватывают рукоять. Металл глухо ударяется о дерево, когда Розанов поднимает пистолет, перехватывает его и направляет вверх — к потолку.       Затем опускает. Плавно. Дуло замирает у груди Шейна. Холодный металл давит на ткань футболки, на рёбра и сердце, которое бьётся так сильно, что, кажется, его слышно во всём кабинете.       Шейн не двигается. Смотрит на Розанова. В его глаза, которые потемнели, стали почти чёрными. На его пальцы, которые сжимают рукоять. На его губы, слегка приоткрытые и влажные от слюны.       — Не страшно, ничуть? — спрашивает Розанов.       Шейн выдыхает. Тихо, глубоко; чувствуя, как металл давит на грудную клетку, с каждой секундой упираясь в неё все сильнее, как дико стучит сердце напротив дула пистолета и как, вопреки всему, от низа живота по телу разливается горячая волна запретного удовольствия от близкого физического контакта, хриплого тембра, пристального взгляда, ауры властности и опаснейшего хождения по тонкой грани.        — Нет, — отвечает он.       И не врёт.       Розанов не отводит взгляд. Не может. Глаза Шейна — тёмные, расширенные, с влажным блеском, который появляется, когда он возбужден, когда сбрасывает маску, когда позволяет себе быть тем, кто он есть на самом деле, — без игры, без защиты.        Ствол скользит выше.        Шейн чувствует каждую царапинку на металле, каждый микроскопический шов, каждый миллиметр холодной, смертоносной стали, которая движется по его телу так, будто знает — куда нажать, чтобы сломать окончательно.       Дуло огибает соски — и Шейн выдыхает, чувствуя, как те твердеют от близости холода, от контраста с жаром, который разносится по взбудораженному организму. Розанов видит. Замечает, как дрожат ресницы, как расширяются зрачки, как губы приоткрываются, впуская воздух, которого не хватает. Ствол поднимается выше — к шее, где бьётся жилка — бешено, часто, как сердце в клетке из рёбер. Розанов нажимает. Легко, почти невесомо, но Шейн чувствует это давление; чувствует, как металл вжимается в кожу, как пульс ускоряется, а дыхание перехватывает.       — Дыши, — шепчет Розанов. Голос хриплый, с вибрацией, которая пробирает до костей.       Шейн дышит. Рвано, часто, чувствуя, как ствол движется дальше — по линии челюсти, обводя кость, касаясь уголка губ. Останавливается. Давит на нижнюю губу — и она поддаётся, влажная и горячая; раскрывается, впуская холод.       Вздох. Тонкий, тихий, почти неслышный, но Розанов улавливает. Улавливает, как Шейн выдыхает, как его бедра подаются вперед — непроизвольно, инстинктивно, прижимаясь, позволяя Розанову ощутить через несколько слоев ткани возбужденный член.       — Черт, — выдыхает Розанов. Пальцы на бедре сжимаются сильнее, впиваются в джинсы, в упругие мышцы, словно желая оставить следы. — Холландер. Тебе это нравится, да?       Шейн не отвечает. Вместо этого, в следующий миг, его язык касается ствола.       Мокрый и горячий — он скользит по холодному металлу, обводя дуло, пробуя вкус стали, масла и пороха. Чего-то острого, металлического, что оседает на языке, обжигает и возбуждает. Шейн чувствует эту горечь рецепторами и слизывает её, ощущая непроизвольную дрожь в руках от контраста опасности и доверия.       Розанов смотрит. Не дышит. Пальцы на рукояти дрожат — почти незаметно, но Шейн отмечает, как Розанов теряет контроль — тот, который держит всю жизнь и не отпускает ни на секунду, который сейчас трещит по швам, потому что этот парень на его коленях, это стихийное бедствие с его пистолетом во рту, лижет ствол и смотрит на него так, будто отсасывает член.        Шейн смыкает губы вокруг ствола, представляя, как бы ощущался на его месте член Розанова. Обхватывает металл, впуская холод, сжимается вокруг него, дразнит. Язык обводит дуло кругами, вжимается в сталь, оставляет влажные следы. Он чувствует вкус Розанова на этом металле — соль, порох и нечто темное, опасное, что оседает на языке, в горле и легких; заполняет его, вытесняя все остальное.       — Твою мать, — выдыхает Розанов. Голос садится, превращаясь в хрип. Пальцы, сжимающие бедро Шейна, впиваются в плоть сильнее. Вторая рука — та, что держит за рукоять — немного дрожит, и Холландер чувствует эту дрожь; чувствует, как металл вибрирует на языке.       Розанов на грани, ещё секунда — и он сломается.       Шейн смотрит на него. Снизу вверх, из-под ресниц, поплывшим взглядом, в котором нет ни капли игры. Только желание. Только этот мужчина. Только этот момент, когда он будто бы беспрекословно подчиняется тому, кто держит его на мушке, но на самом деле мастерски оборачивает ход игры в свою пользу.       Он двигает головой. Медленно. Вперед-назад, насаживаясь на ствол, чувствуя, как металл скользит по языку, по нёбу, касается горла и почти вызывает рвотный рефлекс, который Холландер давит, сводя брови к переносице, и заглатывает глубже; берет так, как хотел бы отсосать Розанову той ночью в оружейной, как хочет сейчас — здесь, пока тот раскинут в кресле.       — Шейн… — выдыхает Розанов и тянет ствол в сторону, вытаскивая изо рта, и воздух врывается в легкие — холодный, резкий, обжигающий. Холландер замирает; губы влажные, приоткрытые. Язык облизывает их, собирая остатки металлического привкуса.       — Господи, блядь, — Розанов смотрит на него. В глазах — темнота, такая глубокая, что Шейн тонет в ней, не пытаясь предпринять попыток выбраться. — Ты...       Он не договаривает. Не успевает. Потому что Шейн наклоняется, перехватывает его руку с пистолетом, отводит в сторону, и ствол глухо ударяется о столешницу, откатывается к краю, падает на бумаги и замирает.       — Я, — шепчет Шейн. И целует его. Глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё — вкус стали, горечь пороха, жар своего тела и дрожь, которая ещё не прошла. Розанов отвечает — хрипло, сдавленно, вжимая его в себя, сминая ткань футболки, оставляя следы на коже, на бедрах, на спине.       Шейн мычит в поцелуй, чувствуя, как руки Розанова сжимают его, как пальцы впиваются в кожу, как дыхание становится единым, как мир за пределами этого кабинета перестает существовать.       — Так тебе это нравится, м? — шепчет Розанов ему в губы. Голос хриплый, наполненный вожделением.       Шейн ухмыляется. Проводит языком по его нижней губе, обводя контур, прикусывая нежную плоть и оттягивая её.       — А тебе? — спрашивает он.       Розанов сжимает его бедра. Притягивает ближе. Вжимается так, что Шейн чувствует собственной задницей его уже твердый член.       — Догадайся, — выдыхает он.       Шейн отстраняется плавно. Губы влажные, припухшие, дыхание сбившееся, и в глазах — тьма, которая появляется, когда человек сбрасывает последние оковы. Он смотрит на Розанова. На его лицо — заострившиеся скулы, расширенные зрачки, почти стершие голубизну глаз, приоткрытые губы. На пистолет, который лежит на краю стола в ворохе бумаг, — всё ещё хранящий тепло его рта.       — Не убирай далеко, — шепчет Холландер и сползает с колен, опускаясь на пол.       Руки ложатся на бедра Розанова — горячие, сквозь ткань брюк. Он смотрит снизу вверх, из-под ресниц, и в этом взгляде чётко прослеживается вызов. Розанов сжимает подлокотники кресла. Пальцы впиваются в кожу, костяшки белеют. Дыхание становится глубже, тяжелее. Он чувствует, как кровь отливает от головы, собирается где-то внизу живота и паху.       — Холландер, — начинает он, но Шейн уже тянется к столу. К пистолету.       Пальцы обхватывают рукоять. Легко, будто он делал это сотни раз. Шейн поднимает пистолет. Смотрит на него. На курок. Пальцы ложатся поверх — и внутри у Розанова что-то щелкает от этого простого жеста. Перемыкает окончательно. Шейн подносит пистолет к губам. Целует ствол — легко, почти невесомо; оставляет очередной влажный след на металле. И протягивает Розанову пушку рукоятью вперед.       — Держи, — шепчет он. Розанов принимает. Пальцы смыкаются на рифленой поверхности, где только что были пальцы Шейна. Металл теплый. Живой. Он смотрит на Холландера, который стоит перед ним на коленях, и чувствует, как плавится мозг.       — Ты знаешь, что делаешь? — спрашивает Розанов.        Шейн лишь улыбается. Руки тянутся к ремню Розанова, пальцы ловко расстегивают пряжку, тянут вниз, освобождая. Пуговица. Молния. Белье. Ткань скользит чуть ниже по бедрам, и Шейн смотрит на член, открывшийся его взгляду; облизывает губы.       — Догадайся, — отвечает он, копируя реплику Розанова.       И наклоняется.       Губы касаются головки — влажные, горячие, жадные. Розанов сжимает подлокотники, чувствуя, как язык Шейна скользит по стволу, как его рот раскрывается, впуская. Шейн берет глубоко — почти сразу, как брал пару минут назад ствол. Губы смыкаются у основания, язык обводит, давит, ласкает. Розанов выдыхает — хрипло, сдавленно, ощущая, как влажность, жар и глубина затягивают его, как тают остатки контроля.       Он смотрит на пистолет в своей руке. На курок, который можно взвести одним движением. Пальцы ложатся на него...       Щелчок.       Громкий, резкий, как выстрел в тишине кабинета. Шейн вздрагивает. Всего на секунду — тело напрягается, плечи поднимаются, руки сжимаются на бедрах Розанова. Затем он замирает. Закрывает глаза. Чувствует, как сердце колотится в районе глотки, куда упирается член. Рука тянется вниз — и он сжимает себя через ткань джинсов; сильно, почти до боли, ловя пульсацию, которая разливается от паха по всему телу.       Стон вырывается из горла — глухой, сдавленный, но Розанов слышит. Чувствует, как вибрация проходит сквозь него, как Шейн берет глубже, ещё и ещё, до спазма, до слез; до того момента, когда воздух кончается, а легкие горят, но он не останавливается. Голова работает вверх-вниз, ритмично и жадно, губы скользят по влажной коже, язык давит, обводит, заглатывает. Слюна течет по подбородку, смешивается с потом и тем вкусом, который он уже знает, помнит и хочет снова.       — Черт, Холландер, — выдыхает Розанов хрипло, срываясь на стон. — Ты, блядь, создан для этого. Твой рот... твою мать...       Шейн мычит — согласно, довольно, чувствуя, как пальцы Розанова впиваются в его волосы, сжимают, тянут, направляют. Вторая рука всё так же сжимает пистолет. Ствол упирается в висок Шейна — холодный, твердый, как напоминание. Шейн чувствует его. Чувствует, как металл касается кожи, пока палец Розанова лежит на спусковом крючке. И берет еще глубже. До пошлых чавкающих звуков, до влажных дорожек на щеках, до боли в горле и слюны, капающей на брюки Розанова.        Боль в челюсти становится острой, нестерпимой, но он не прекращает. Не может. Розанов смотрит на него сверху вниз так пристально и властно, что оторваться нет сил.       — Так хорошо принимаешь мой член, — хрипит Розанов, заставляя Шейна застонать и сжать себя сильнее. — Неужели ствол у виска так сильно заводит тебя, Холландер? Хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, м?       Шейн мычит. Глаза закрыты, ресницы мокрые, лицо влажное от слез. Он кивает — насколько может, насколько позволяет глубина, насколько хватает сил. Розанов запускает пальцы в его волосы и сжимает их. Притягивает ближе. Вбивается в рот — жестко, глубоко; так, что Шейн задыхается, давится, но не отпускает. Ствол у виска давит сильнее, вжимаясь в кожу и оставляя след.       — Такой грязный, — выдыхает Розанов. — Но такой хороший мальчик. Идеальный. Ты создан для меня, да?       Шейн слышит. Чувствует. Каждое слово отзывается в нем слишком ярко. Он дрожащими руками расстегивает молнию и пуговицу на своих джинсах, запускает ладонь под ткань и сжимает свой член сильнее, двигая рукой в такт движениям Розанова, чувствуя, как поджимаются яйца, как нарастает удовольствие.       Розанов отбрасывает пистолет в сторону. Тот прокатывается по столу. Пальцы второй руки тоже вплетаются в волосы Шейна, притягивают ближе, и он толкается снова и снова. Горло сжимается вокруг головки, и Розанов чувствует, как подкатывает оргазм, как стираются все возможные грани под языком и губами этого парня, который стоит перед ним на коленях и смотрит снизу вверх мокрыми, безумными глазами.       — Смотри на меня, — выдыхает Розанов. — Смотри, когда буду кончать.       Шейн смотрит. Не закрывает глаза, хотя слезы и делают взор мутным. Смотрит, как лицо Розанова искажается, как он откидывает голову на спинку кресла и приоткрывает губы, как мышцы бедер напрягаются; чувствует, как хватка в волосах становится сильнее, как его тянут на себя и удерживают, как член пульсирует на языке, а солоноватый вкус заполняет глотку; и Холландер сглатывает — жадно, принимая все и не спеша отстраняться.       Рука Шейна под плотной тканью движется быстрее, отчаяннее. Он на грани, на той тонкой линии, где боль и удовольствие становятся едины, где мир сужается до одного конкретного человека, его вкуса, запаха и голоса.       — Вот так, — шепчет Розанов. — Хороший мальчик. Кончи для меня.       Шейн позволяет себе это. Оргазм накрывает с головой, выгибает. Он зажмуривается, чувствуя, как тело содрогается, как сперма заливает пальцы и нижнее белье. Стон вырывается из горла — не стон даже, скорее скулеж, и Розанов ощущает вибрацию горла, которое сжимается вокруг него, пока язык собирает последние капли; вылизывает, не оставляя ничего.       Шейн медленно отстраняется. Облизывает губы. Смотрит на Розанова снизу вверх, и в его глазах — удовлетворение, усталость, и по-кошачьи игривая и опасная искорка — он знает, что выиграл.       — Ну как, решили вопрос? — спрашивает он. Голос хриплый, севший, но в нем слышна улыбка. — Не так уж и страшно.       Розанов смотрит на него внимательно. На мокрое лицо, припухшие губы, взъерошенные волосы. На джинсы с проступающим на них влажным пятном. На пальцы, которые слегка дрожат. Тянет его вверх, притягивает к себе, усаживает на колени — лицом к лицу. Обнимает, прижимая и чувствуя, как сердце Шейна колотится где-то рядом с его сердцем.       — Решили, — тянет он тихо в его волосы, ухмыляясь. — Самый бесстрашный босс.       Шейн утыкается носом в его шею. Вдыхает запах — ветивер, табак, порох и он. И хмыкает довольно, расслабляясь под скользящими по его спине руками Розанова и думая о том, что пушка больше и в самом деле не пугает. 

Теперь она не про страх.