BUNNY

***

      Доки пахнут гнилью, солью и кровью.       Запах въелся в бетон, ржавые балки и темную воду, которая лижет сваи в такт медленному, ленивому прибою. Где-то за стеной — маслянистый Гудзон, скрывающий то, что люди предпочитают не видеть. Здесь, в этом богом забытом районе, который синдикат контролирует уже несколько лет, никто не задает вопросов. Никто не слышит криков. Никто не видит, как два чёрных мерса въезжают в распахнутые ворота в два часа ночи, как из одного выходят четверо, а из другого — трое; и двое из них тащат мужчину, который бьется, хрипит, пытается вырваться, но не может — руки связаны за спиной, а рот заклеен скотчем.       Склад огромен.       Когда-то здесь хранили рыбу — душок сохранился, осел навечно на бетонному полу, стенах и потолке; смешался с запахом пороха, масла и той особенной, ни с чем не сравнимой вонью, которую оставляет после себя человеческий страх. Сейчас здесь пусто — только ржавые бочки, разводы, лужи на полу и пятна неизвестного происхождения на стенах; и свет — тусклый, выхватывающий из темноты фигуры и лица.        Пятеро с автоматами.        Трое расставлены по периметру — у ворот и запасного выхода. Двое — ближе к центру; лениво курят, прислонившись к ржавой колонне — стволы опущены, но пальцы на спусковых крючках. На всякий случай. На тот самый, который в их работе всегда ожидаешь.       Трэвис стоит на коленях в центре склада.       Руки связаны за спиной пластиковыми стяжками, которые впиваются в запястья, оставляя кровоточащие полосы. Скотч сдирают резко, вместе с сухой кожей на потрескавшихся губах, и теперь он дышит ртом — хрипло, часто, как загнанная лошадь. Лицо его — серое, мокрое от пота, слез и слюны, которая течет по подбородку, капает на грязную футболку и бетонный пол. Он трясется. Мелко, крупно, всем телом — плечи, руки, ноги; челюсть, которая ходит ходуном, не в силах остановиться. Глаза бегают — от ботинок Розанова до его лица, от лица до автоматчиков, которые курят в стороне, а затем — до тех, у ворот, слушающих плеск воды.       Он уже молился — в машине, пока его везли сюда. Когда понял, куда они едут. Молился всем богам, которых знал, и тем, о которых только слышал. Обещал. Клялся. Но боги не внемлют предателям.       Розанов стоит в трех шагах от него. Черные джинсы; тяжелые ботинки, которые оставляют следы на грязном полу. Темная рубашка с закатанными рукавами, открывающая предплечья, которые кажутся высеченными из камня, когда он сжимает и разжимает пальцы. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. Только желваки ходят под кожей — ритмично и тяжело, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда все начнется. И глаза — пустые. Такие, какими они становятся, когда внутри все горит, но наружу не вырывается ни искры. Когда ярость — не пожар, который можно потушить, а он сам.       — Илья, — выдыхает Трэвис, когда Розанов подходит ближе. Голос срывается, ломается, превращается в визг. — Илья, клянусь, я не... я не знал, я...       — Заткнись, — голос Розанова низкий и ровный, режущий без ножа.       Трэвис замолкает. Рот закрывается, но губы продолжают дрожать, и из груди вырывается всхлип — тонкий и жалкий; как у зверька, который попал в капкан.       Розанов смотрит на него. На того, кто ещё недавно поднимал тост за его здоровье, желал удачи в делах. На руки, которые наверняка набирали сообщения тем, кто перерезал глотки его ребятам, стрелял в Виктора, убил Дэнни.        Кровь стучит в висках и пульсирует в пальцах, сжимающих рукоять пистолета, но лицо — спокойное. Он знает: время есть. Время работает на него.       — Ты знаешь, зачем ты здесь, — говорит Розанов. И это не вопрос — утверждение.       Трэвис машет головой — резко, отчаянно; так, что капли пота разлетаются в стороны.       — Нет, Илья, я не... я ничего... я не предавал, клянусь, я не...       — Дэнни мертв, — перебивает Розанов. Голос все так же ровен, но в нем появляется то, от чего у Трэвиса поджилки трясутся; он повисает на руках того, кто держит его сзади. — Виктор ранен. Остальные — убиты. И ты знаешь, кто их сдал.       — Это не я, — Трэвис почти кричит, голос срывается на фальцет. — Илья, я не... я работаю на тебя, я всегда... эти поставки, я...       — Поставки, — Розанов останавливается напротив. Смотрит сверху вниз. Тяжелые армейские ботинки касаются коленей Трэвиса, и тот вжимается в бетон и пытается отползти, но руки держат крепко. — Расскажи мне про поставки, Трэвис.       Тот замирает. Лицо белеет — не бледнеет, а белеет; как бумага. Рот открывается, закрывается; из горла вырывается сдавленный, хриплый звук.       — Я... я не...       — Три кило в прошлом месяце, — Розанов наклоняется. Голос становится тише, но от этого только страшнее. — Два — месяцем раньше. Схема простая: пока груз идет от точки до точки — ты отсыпаешь себе, продаешь через своих людей, а деньги кладешь в карман. Думал, я не замечу? Думал, я тупой?       Трэвис вновь трясет головой. Плечи ходят ходуном, лицо залито слезами, соплями, слюной; страх сковал тело, превратил его в дрожащую и жалкую массу.       — Это не я, — шепчет он. — Илья, это не я, это... это Марк, он...       — Марк, — Розанов выпрямляется. В голосе — усмешка, от которой кровь стынет в жилах. — Марк, значит. И что же он?       — Он... — Трэвис давится словами, кашляет, из горла вырывается всхлип. — Он сказал, что ты... убьешь меня, если узнаешь... про поставки. Что ты не прощаешь. Что он может... может прикрыть, если я...       — Если ты сдашь ему маршруты. Людей. Время, когда Дэнни будет на складе.       Трэвис молчит. Глаза бегают — и Розанов видит в них ответ, который знал с самого начала.       — Он сказал, что ты... — Трэвис начинает, но Розанов уже не слушает.       — Молчи, — он наклоняется. Хватает Трэвиса за волосы — жестко; пальцы впиваются в мокрые, спутанные пряди, и сжимают так, что мужчина вскрикивает, дергается, пытается вырваться, но не может, потому что руки за спиной держат крепко, а сам Розанов сильнее, намного сильнее; и это чувство — бессилие, беспомощность — хуже любой боли. — Молчи, я сказал.       Он тащит его.       Трэвис падает на бок, колени скользят по бетону, он пытается встать, но Розанов тянет — за волосы, к бочке, которая стоит в трех метрах. Бочка старая, ржавая, до краев наполненная черной водой, которая пахнет смертью.

ВДОХ

      Розанов опускает его лицом в воду. Глубоко. Так, что голова скрывается полностью, а волосы расплываются по черной поверхности, как водоросли. Трэвис бьется — ноги скользят по бетону, руки дергаются за спиной, плечи ходят ходуном. Пузыри воздуха поднимаются на поверхность — крупные, частые, с каждым выдохом их становится меньше. Розанов держит. Считает про себя. Не для того, чтобы не переборщить — чтобы знать, сколько у этого дерьма воздуха в легких, сколько страха в сердце, сколько правды на языке. Трэвис начинает трепыхаться сильнее — тело выгибается, пальцы сжимаются в кулаки, ноги скребут по бетону, оставляя светлые полосы на грязной поверхности. Розанов ждет. Еще секунду. Чуть больше.        Затем выдергивает.

ВЫДОХ

      Трэвис вылетает из воды, как пробка из бутылки шампанского. Он кашляет, давится и хрипит; изо рта и носа льется вода, смешанная со слюной и кровью из разбитых губ. Мужчина стоит на коленях, трясется; и воздух, который он ловит ртом, свистит и булькает, превращается в хриплый, сдавленный вой.       — Илья, — хрипит он. — Илья, я... я скажу. Все скажу. Только... только не...       — Не надо, — Розанов хватает его за волосы снова. Пальцы сжимаются, поднимают голову, заставляют смотреть в глаза. — Я сам скажу. Ты — крыса. Ты сдал своих ребят. Ты продал всех, кто был с тобой несколько лет. И за сколько? Сто, двести? Сколько стоит жизнь, Трэвис? Сколько стоит твоя?       — Пожалуйста, прошу тебя…

ВДОХ

      Вода смыкается над головой Трэвиса; и крик, который он не успевает выпустить, превращается в пузыри, которые поднимаются на поверхность, лопаются и исчезают. Теперь он бьется быстрее, сильнее, отчаяннее. Ноги скользят, а пальцы за спиной раздирают кожу ладоней, оставляя кровавые полосы. Он пытается вырваться, но Розанов держит — железной хваткой, не отпуская, не давая вынырнуть. Трэвис захлебывается — вода заливается в рот, в нос, в легкие, он кашляет и давится. Пузыри становятся мелкими, редкими, затем исчезают. Тело дергается — конвульсивно, неконтролируемо, и Розанов знает: еще немного, и он потеряет сознание. Еще самую малость — и он утонет. Еще чуть-чуть — и некому будет задавать вопросы.       Он выдергивает его.

ВЫДОХ

      — Марк, — произносит Розанов. Голос все так же ровен, но в нем появляется нотка, уловив которую автоматчики у стен перестают курить, замирают и смотрят. — Рассказывай.       Трэвис кашляет. Давится. Пытается что-то сказать, но слова не складываются — только хрип, кашель и мокрый, сдавленный звук, похожий на молитву.       — Я... я не...

ВДОХ

      Розанов опускает его снова.       Вода смыкается над головой. Трэвис дергается — вода плещет через край, заливает пол, ботинки и штаны. Розанов держит. Считает. Семь. Восемь. Девять.       Поднимает.

ВЫДОХ

      Трэвис висит на его руке, как тряпичная кукла. Голова мотается из стороны в сторону, лицо — потерянное, глаза закатились, изо рта течет. Он пытается дышать, но вместо воздуха из горла вырывается булькающий хрип.       — Марк, — повторяет Розанов. — Сколько раз вы встречались? Кто еще в курсе? Что он планирует предпринять дальше?       Трэвис смотрит на него. В глазах — ужас; такой глубокий, что зрачки почти не видны. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырывается очередной кашель с водой, которую он не смог проглотить.       — Я... не знал, что он... что Дэнни...       — Дэнни, — голос Розанова становится тише, но от этого только страшнее. — Дэнни работал со мной семь лет. Он был моим другом. А ты...       Он не договаривает. Опускает Трэвиса в очередной раз.       Тот трепыхается, но уже не так сильно, как прежде. Пальцы, заломленные за спину, дергаются, вода выплескивается на пол, и кто-то из стоящих рядом автоматчиков отступает на шаг назад.       Трэвис слабеет. Движения становятся медленнее, дерганье — реже, пузыри — мельче. Он уже не борется — просто висит на руке; и вода смыкается над его головой, и кажется, что сейчас он уйдет, не вынырнет, — останется здесь, в этой бочке, в этом забытом богом месте.       Розанов ждет.        Ещё секунду. Ещё.        И поднимает, разжимая пальцы.       Трэвис выныривает с кашлем, хрипом и рвотой. Валится на бетон, свернувшись калачиком, и его трясет — мелко, часто, не переставая. Губы синие, а глаза мутные, но он смотрит. Смотрит на Розанова, и в этом взгляде — страх, который, кажется, вот-вот раздавит его, разорвет, уничтожит.       — Он сказал, — выдыхает Трэвис, и слова даются ему с трудом, через боль. — Марк... сказал, что ты... слабый. Что потерял хватку. Что... что увлекся... чувствами. Что больше не можешь... вести дело.       Розанов смотрит на него. Лицо — каменное, глаза — ледяные. Внутри — все кипит, рвется, хочет выйти наружу, но он держится. Держится, потому что если сорвется сейчас, то убьет Трэвиса. И не узнает, где Марк, когда следующий удар, кто еще в деле.       — И ты поверил, — отвечает он.       Трэвис кивает. Вода капает с волос, с лица и одежды, смешиваясь со слезами, соплями и той грязью, в которую превратилась его жизнь.       — Он сказал, что ты... убьешь меня, если узнаешь про... поставки. Что ты не прощаешь. Что мне... не выжить.       — А теперь? — Розанов наклоняется. Голос становится тихим, почти ласковым. — Теперь ты веришь, что выживешь?       Трэвис смотрит на него. В глазах — надежда и мольба.       — Я... я скажу все, — шепчет мужчина. — Где Марк, кто с ним... Я все скажу. Только... пожалуйста, не...       Он не договаривает. Слов нет. Остается только дрожь, которая сотрясает его тело.       Розанов выпрямляется. Смотрит на него — мокрого, грязного и раздавленного — сверху вниз.       — Сначала, — говорит он, — ты расскажешь мне про Марка. А затем… мы подумаем, что с тобой делать.       Трэвис кивает. Плечи дрожат, из груди вырывается всхлип — тонкий и жалкий. Он говорит. Слова вырываются из него рвано, с кашлем, с хрипом и той отчаянной торопливостью, которая присуща людям, знающим, что молчание может стать роковым. Рассказывает, как Марк подошел к нему полгода назад, как прижал фактами о кражах, как сказал: «Илья не прощает. Ты труп». И как после, когда страх сделал свое дело, появился другой вариант: работать на Марка. Сливать информацию. Отсыпать не себе, а ему. Ждать.       — Он давно это планировал, — выдыхает Трэвис, и голос его срывается. — Годами. Думал, выжидал. Но исполнять начал... когда ты... когда ты стал...       Он запинается вдруг и замолкает, потому что знает — любое неверное слово может стоить ему жизни.       — Когда ты расслабился, — шепчет мужчина. — Когда потерял бдительность и стал... уязвимым.       Розанов не двигается. Стоит, смотрит сверху вниз, и лицо его — каменное, непроницаемое. Но внутри — там, где он прячет то, что не должен показывать никому, — все сжимается болезненно.        Шейн. Он говорит о Шейне. О том, что тот стал его слабостью, и Марк увидел это — увидел, как Розанов смотрит на мальчишку в ресторане, как таскается за ним, ухаживает, представляет своим людям. Увидел и понял: вот оно. То, чего он ждал. Брешь в броне.       — Что Марк знает о нём? — спрашивает Розанов. Трэвис слышит, как сталь звенит под слоем спокойствия; и вжимается в бетон, пытаясь стать меньше, незаметнее, и просто исчезнуть.       — Всё, — шепчет он. — Всё, Илья.       Розанов молчит. Пальцы сжимаются в кулаки — с хрустом, который в тишине дока звучит оглушительно. Кровь отливает от лица, но он упрямо держит маску, хоть и разрывается от желания найти Марка и стереть его с лица земли.        Он думает о Шейне. О том, что тот даже не подозревает, что его лицо, имя, адрес, работа, привычки, маршруты — всё это теперь в руках человека, который хочет уничтожить Розанова. И который не остановится ни перед чем.       — Изначально, — Трэвис продолжает, потому что боится, что если замолчит, то его опустят снова, а он не выдержит больше ни этой воды, ни этой тьмы, ни того ужаса, который сжирает его изнутри, — Марк хотел... он думал убрать его. Холландера. Сразу. Пока вы... пока ты ещё не... — он проглатывает слова и давится ими, потому что видит, как лицо Розанова меняется. — Он думал, что если убрать его, ты будешь... сломлен. Что потеряешь хватку и можно будет ударить сразу, пока ты...       — Он не был уверен наверняка, — перебивает Розанов, стискивая челюсти. — Сомневался, что моя любовь настолько велика, что это будет способно сломить меня.       Трэвис кивает.       — Он решил ударить иначе, — шепчет он. — Изнутри. По людям. Чтобы ты ослаб, а остальные увидели, что ты не можешь их защитить, и начали сомневаться. Восточное побережье давно точит на тебя зуб. Марк сказал им, что время пришло и тебя можно взять.       — И они повелись, — Розанов усмехается, но абсолютно безрадостно.       — Они отбитые, — Трэвис сглатывает, и кадык его нервно дергается. — Они... они порезали ребят на складе и глазом не моргнули. Своих тоже не пожалели. Марк сказал, что так надо. Что это... предупреждение. Что груз его не интересует. Он хочет, чтобы ты знал: он может добраться до тебя, твоих людей и...       Он не договаривает. Не смеет. Но Розанов понимает. До Шейна — того, кто наполнил его жизнь смыслом.       — Что ему нужно? — спрашивает Розанов. — Что он планирует делать дальше?       Трэвис смотрит на него. Глаза красные, опухшие, белки налиты кровью; мечутся из стороны в сторону.       — Он хочет, — хрипит мужчина, — чтобы ты переписал на него всё, что у тебя есть. Точки. Каналы. Деньги.       Тишина.        Такая, что слышно, как вода капает с волос Трэвиса, как хрустит гравий под ногами автоматчиков, как где-то далеко, за стенами дока, кричит чайка.       Розанов смеется.       Сначала тихо — сдавленный и хриплый смешок вырывается из горла будто бы невольно, а затем перерастает в раскатистый смех, звук которого эхом разносится по докам, отражаясь от бетонных стен. Автоматчики переглядываются. Те, что курят, замирают с сигаретами в зубах. Тот, что держит Трэвиса, чуть ослабляет хватку, потому что смех Розанова — это то, что они слышат крайне редко.       Трэвис сжимается и теперь выглядит так, словно пытается стать частью этого места с запахом смерти, который витает в воздухе.       — И как он планирует этого добиться, — Розанов хмыкает, хищно прищуриваясь, — пока я жив?       Трэвис нервно сглатывает. Язык прилипает к нёбу, и он не может выдавить ни слова; лишь смотрит на Розанова с полным осознанием, что сейчас из его рта вылетят слова, которые решат его судьбу.       — Он хочет приехать к тебе домой.       Слова падают в тишину, и Розанов чувствует, как где-то глубоко, в той части сознания, которая отвечает за выживание, щелкает предохранитель.        Дом. Его дом. Там, где стены хранят тишину, а в сейфе, под слоем бетона и стали, лежат документы. Маршруты, точки, каналы, имена, счета, коды — всё, что он собирал годами и что делает его тем, кто он есть. Всё, что может уничтожить его за один вечер.       — Когда? — голос спокойный, но внутри — пламя, которое поднимается из самого нутра, жжет горло и легкие.       — Сегодня, — мужчина сглатывает, кадык дергается. — Он будет у тебя через час.       Розанов не двигается. Стоит, смотрит, обдумывает услышанное и закипает. Трэвис чувствует это — воздух в доке становится тяжелым, а напряжение сгущается, превращаясь в нечто осязаемое, почти живое.       — Он сказал, — голос мужчины ломается, превращаясь в хрип, — что ты должен будешь выбрать — империя или его жизнь.       Розанов прикрывает глаза всего на мгновение, не в силах совладать с мыслью о том, что его предали те, кого он поднял со дна, кому дал работу, помог обрести высокий статус и шанс на безбедную жизнь.       — Твою мать, — выдыхает Розанов. Сквозь зубы, с хрипом и яростью, которая копилась в нем несколько дней; которая рвалась наружу, когда он смотрел на тела своих людей на складе, когда зашивал плечо Виктору, когда сжимал в руках фотографию, где все они ещё были живы.       Трэвис вздрагивает. Инстинктивно, по-звериному — пытается уползти, спрятаться. Голова вжимается в плечи, а руки, заломленные за спину, рвутся из стяжек; из горла вырывается сорванный звук — не то молитва, не то всхлип.       Розанов выхватывает пистолет.        Движение — уверенное, отточенное годами. Дуло смотрит между глаз.       Трэвис замирает.        Глаза расширяются, зрачки сужаются, рот открывается, но слов нет — только беззвучный, сдавленный крик, который застревает в глотке, не успев вырваться наружу.

Выстрел.

      Грохот сотрясает пространство.        Пуля входит точно в центр лба — чисто, профессионально, как учил Кайл много лет назад. Трэвис падает. Не дергается, не бьется в агонии — просто падает навзничь на бетон; как кукла, у которой обрезали нитки. Глаза широко распахнуты, и в них — удивление. Словно он до последнего верил, что правда спасет его.       Розанов направляется к выходу. Не смотрит на тело. Не оглядывается.       — Уберите это, — бросает он одному из автоматчиков. Тот кивает, жестом подзывает двоих. — И созовите лучших ребят. Пусть будут у меня через полчаса.       Второй кивает, уже доставая телефон.       — Звони Виктору, — Розанов почти у выхода. — Скажи, что Марк едет ко мне и будет через час. Пускай поднимает всех. И Шейн... — он замолкает на секунду и сжимает челюсть, желваки ходят под кожей. — Я должен быть уверен, что он в безопасности.       Третий кивает, набирая нужный номер.       Розанов выходит на улицу. Ветер — холодный, сырой, пахнущий Гудзоном и ржавчиной — бьет в лицо, но не помогает, не отрезвляет.        Он идет к машине, не оборачиваясь. Сзади — голоса, короткие команды и шуршание брезента, который расстилают на бетонном полу. Он не вслушивается. Не хочет слышать.       Машина стоит у входа, черная и хищная, с тонированными стеклами. Розанов открывает дверь, садится за руль. Ключ в замке зажигания поворачивается с глухим щелчком.       Он не будет ждать, пока соберутся остальные. Не будет тратить время на то, чтобы ехать в колонне, прикрываясь бронированными стеклами и стволами. Потому что время — единственное, чего у него нет. Потому что Марк уже в пути, а Шейн и не подозревает вовсе, что через час его жизнь может либо измениться, либо оборваться.       Розанов выжимает газ.        Машина вылетает с парковочного места, шины взвизгивают, и он вдавливает педаль в пол, чувствуя, как скорость вжимает его в кресло; деревья за окном сливаются в сплошную стену, а время сжимается.       Он не должен позволить случиться этому — рухнуть в пропасть миру, который он строил годами и теперь делит с мальчишкой с веснушками и чарующей улыбкой.       Пальцы сильнее впиваются в руль, костяшки выступают под кожей. Он смотрит на дорогу и на огни, которые мелькают за окном, и думает о том, что сказал Трэвис. Выбрать. Империю или его жизнь. Марк не знает. Не понимает, что выбора нет. Потому что империя — она лишь на бумаге. Власть, деньги. Стоит ли оно того? Ведь Шейн — это...        Розанов не додумывает. Не может.        Стрелка спидометра ползет вверх.        В голове — лишь одна мысль:

успеть успеть успеть