Идеальный порядок вещей

Уборка заняла четыре часа. Четыре часа ада, тонну чистящих средств и приглушённых матов уборщиц. Когда они наконец погрузили инвентарь в машину и уехали, Леви остался стоять у подъезда. Он мог уйти. Должен был уйти. Следующий заказ уже ждал. Но ноги не слушались. — Я на минуту. Проверю качество, — сказал он вслух, будто оправдывался перед кем-то. Он вернулся в подъезд, поднялся на её этаж и замер перед дверью. У него был ключ. Хистория передала дубликат, потому что был оплачен целый месяц уборки. А Селин могла отсутствовать. Теперь он стоял и смотрел на этот ключ в своей руке. — Проверю качество, — повторил он. — И только. Замок послушно щёлкнул, и Леви вошёл. В прихожей было пусто. Чисто. Пахло лимоном и свежестью. Обувь стояла ровными рядами (он сам настоял). Почта лежала аккуратной стопкой (он сам разобрал). Из комнаты доносилась тихая музыка. Леви прошёл по коридору и остановился в дверях мастерской. Селин стояла у мольберта в наушниках. Она не слышала, как он вошёл. Не видела его. Она была полностью погружена в работу — водила кистью по холсту, чуть склонив голову, и что-то напевала себе под нос. На ней была та же дурацкая футболка с пятнами краски. Светлые волосы совсем выбились из пучка и падали на лицо. Она то и дело сдувала их, но они упрямо лезли обратно. Леви смотрел и не мог отвести глаз. Потом бросил взгляд на холст. Та же девушка у окна. Почти готовая. Только сейчас он заметил, что в этой версии видно её лицо, что она немного улыбается. Совсем чуть-чуть. Рядом на столике лежала открытая папка с набросками. Леви не удержался, подошёл ближе и заглянул. Эскизы, зарисовки, лица. И среди них — он. Леви замер. Это был тот самый день в музее. Мужской силуэт стоял у картины, рассматривая раму (кривую, он помнил). Мужчина был изображён со спины. Но Леви узнал бы себя где угодно. Внизу подпись карандашом: «Перфекционист. Наверное, у него дома всё разложено по полочкам. И жизнь тоже». У Леви дёрнулся уголок губ. Он хмыкнул. Селин обернулась и вздрогнула, едва не выронив кисть. — Леви?! — она стащила наушники. — Ты... вы... Как вы... — Забыл кое-что проверить, — соврал Леви. — Зашёл... — Но дверь была закрыта. — У меня ключ. Хистория дала. — И вы решили... проверить? Практически спустя час после окончания уборки? — Качество — это процесс. — Леви шагнул в комнату. — Я должен убедиться, что вы довольны. Селин смотрела на него круглыми глазами, перевела взгляд на папку с набросками и снова на него. Затем отложила в сторону палитру и кисть. — Вы... вы это видели? — Что именно? — Рисунок. — Какой рисунок? — Ну... там... Леви выдержал паузу. Самую малость. — Тот, где я стою в галерее? Нет. Не видел. — Вы не просто стоите! Вы... Она осеклась, заметив его прищур. — Вы издеваетесь. — Немного. — Леви! — Да, я Леви. И да, я видел. Вы рисуете незнакомых мужчин в галереях. Это новый художественный метод? Селин закрыла лицо руками. — Боже. Это не метод. Это просто... набросок. Я часто рисую людей, которые... — Которые замечают кривые рамы? — Которые смотрят на картины так, будто видят душу. Леви замолчал, сделал ещё пару шагов вглубь комнаты и приблизился к мольберту. Он встал так, чтобы видеть холст целиком. — Ваша новая работа? — спросил он. Селин с интересом посмотрела на него. — Да. Раньше мои девушки не улыбались. И их лица практически не было видно. — А теперь? — А теперь... — она запнулась. — Наверное, настроение поменялось. Леви кивнул. Он не стал спрашивать, с чем именно связано это настроение. Не сейчас. Вместо этого он перевёл взгляд в правый нижний угол холста. Его глаза округлились. Там, где полагалось быть подписи художника, стояло: «Сиель». Леви моргнул. Один раз. Второй. Подпись не исчезла. Сиель. Художник с выставки. Тот самый перфекционист, чьё «чистое одиночество» заставило его замереть в музее. Тот, чью картину он рассматривал с таким вниманием, что Эрвин потом неделю шутил про «тонкую душевную организацию». Сиель — это она. Эта девушка в дурацкой футболке, с дыркой на штанине. Которая живёт в археологическом слое. Которая не моет чашки до состояния плесени. Которая сейчас стоит в двух метрах и с ужасом смотрит, как он разглядывает её подпись. Леви почувствовал, как по шее разливается тепло. Он не краснел, наверное, лет десять. Он вообще не помнил, когда в последний раз испытывал что-то, кроме раздражения или спокойствия. Но сейчас щёки предательски нагрелись. — Вы, — сказал он хрипло. — Это вы. Селин проследила за его взглядом и побледнела. — Я. — Сиель. — Ну... да. — Художник с выставки. — Я там была, да. — И вы сказали, что художник — перфекционист. — Я не говорила. Это вы сказали. — А вы промолчали. — Я... ну... неудобно как-то было. Вы так искренне восхищались... — Я восхищался вами. Селин открыла рот. Закрыла. — Чем? — Порядком. Структурой. Чистотой. — И теперь вы видите это, — она обвела рукой комнату, а потом себя, — разочарованы? Леви посмотрел на неё. Селин стояла, закусив губу, и ждала приговора. В её глазах было что-то детское, будто она сейчас услышит, что её работу забраковали. — Нет, — сказал он коротко. И сам удивился тому, как легко это вышло. Селин выдохнула. — Правда? — Правда. — Но я... у меня бардак. И чашки с плесенью. И... — Краски по цветам, — перебил Леви. — Кисти чистые. Палитра вымыта. Рабочее место относительно в порядке. Остальное — детали. — Детали? — Я бы сказал, жизнь. Она смотрела на него так, будто он сказал что-то невероятно важное. А Леви стоял и надеялся, что в полумраке мастерской не видно, как у него горят уши. Он специально отошёл чуть в тень, подальше от окна. Чтобы свет не выдавал. Но Селин вдруг шагнула ближе и вгляделась в его лицо. — Леви, — сказала она тихо. — Вы... вы краснеете? — Нет. — Краснеете. Я вижу. — Это свет. — Там нет света. Вы в тени. — Это... аллергия. — На что? — На... краску. — Леви, вы врёте. Леви стиснул челюсть. — Я никогда не вру. — Сейчас врёте. И краснеете ещё сильнее. Он сжал губы. — Селин. — Да? — Заткнитесь. Она громко рассмеялась. — Вы невозможны! — Я знаю. Селин всё ещё смеялась, глядя на Леви. — Леви, — сказала она, отсмеявшись. — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что видите не только грязь. Он промолчал. Потом перевёл взгляд на холст. На девушку, которая почти улыбалась. — Она теперь тоже улыбается, — сказал он тихо, чтобы разбавить тишину. — Кто? — Ваша одинокая девушка. Перестала быть одинокой. Селин посмотрела на картину. — Да, — сказала она. — Нашла компанию. — Какую? — Самого странного уборщика в мире. Леви фыркнул. — Я не странный. Я методичный. — Это одно и то же. — Нет. — Да. — Нет. Селин улыбнулась. — Идите сюда. Я покажу вам, как смешивать охру, чтобы она не превращалась в грязь. — Я знаю, как смешивать краски. — Правда? — Нет. Но хочу узнать. Она взяла его за руку и подвела к столу с красками. Леви послушно пошёл. И только краем глаза заметил, что Селин снова с улыбкой смотрит на его щёки. Он отвернулся. Но уши горели ещё долго. Через час Леви вышел из подъезда. В кармане лежал клочок бумаги. Он сам не заметил, как написал. «Сиель = Селин. Краски по цветам. Кисти чистые. В жизни — хаос. Улыбается, когда говорит о тенях. Хочется слушать ещё. Иногда краснеет. Я — тоже. Чёрт». Он убрал записку и посмотрел наверх. Селин стояла у окна и махала ему рукой. — Тц, — цыкнул он на себя и сел в машину. Уши всё ещё горели.