Девочка-война

Я проснулась утром. Вспомнив прошедшую ночь, я улыбнулась, еще раз облизывая губы. Было так хорошо... Я доставляла ему удовольствие, и сама чувствовала невероятное наслаждение. И мне безумно хотелось повторить... Я встала, расчесалась , умылась и сделала макияж, снова ярко. Черное короткое платье, приглаженные волосы... Осторожно вышла из комнаты. Солдаты в коридоре не обратили на меня никакого внимания. Проходя по коридору, я увидела его... Зеленский стоял у стены и говорил с одним из своих охранников. Заметив меня, он ничего не сказал, а продолжил разговор. Только потом, договорив, подошел ко мне. Я протянула к нему руки, обнимая, и тихо сказала: — Помнишь, вчерашнюю ночь? Тебе понравилось? Он не обнял меня в ответ, а слегка смутился. Было видно что ему немного неловко за вчера, за его реакцию на мои ласки, за то что он показал свою слабость... Зеленский ответил, стараясь быть спокойнее: — Конечно помню. Это... да , это было очень приятно. Я прошептала ему на ухо: — Может, повторим? Он отстранился: — У меня нет времени, я занят. Оставь меня пока что. Я отошла на шаг назад. Мне стало немного обидно, но я усмехнулась и тихо, томно сказала: — Ты можешь делать вид что тебе не хочется, но я-то помню, как ты вчера стонал и вертелся под моими ласками, как просил продолжать... Я все еще помню твой вкус на своих губах.. Он смутился еще больше, но теперь уже был не только раздражен, но и слегка возбуждён. Но было ясно: он и правда сильно занят. — Иди, иди! Мне некогда. Потом... — быстро сказал украинец, махнув рукой в мою сторону. Я усмехнулась, глядя на Зеленского, и ушла. Он знал: вчера я по сути доминировала над ним, я узнала все его слабости, я довела его до сильнейшего оргазма, я свела его с ума. И то что он потерял вчера контроль, это раздражало его. — Вот сучка... — прошипел он, глядя на меня, уходящую по коридору обратно в комнату. А наши уже передали все моему отцу... меня посчитали предательницей и изменницей. Решили, что я сдала Короленко украинцам, и сама бежала с ними. Я этого пока не знала, и может, хорошо что не знала... Полковник Олегов, мой отец сидел за своим столом в штабе. Он всё-таки поверил их словам, поверил в то, что я изменила Родине. Его бледное лицо было грустным, в глазах и гнев и боль. — Настя... она мой единственный ребенок... это какое-то безумие! Зачем, зачем она это сделала? Кто ее вынуждал? Ведь судя по всему она бежала с ними по своей воле! Ему отвечал подполковник Кемеров: — Товарищ полковник... мы не знаем мотивов, но одно ясно: она предатель Родины. И судьба ее одна — гибель как у всех предателей. Простите, но по другому никак. Отец сжал кулаки, в голосе — отчаяние: — Я не поверю, пока не узнаю сам, пока не поговорю с ней! Это может быть подстава, ошибка! А вдруг ее взяли в плен? Но Кемеров объяснил, что я уже была в плену, и по его мнению я и была тогда завербована. Отец, слушая его, не выдержал и бросил в стену стеклянный стакан, разбив его вдребезги: — Я не верю!!! — в отчаянии закричал он, хотя понимал, что не поверить трудно. Подполковник вздрогнул, слыша звук разбивающегося стекла, видя как осколки летят по комнате... он замолчал, зная, что слова сейчас излишни. Отец закрыл лицо рукой, и тихо сказал: — Как же она могла... мы так ей верили. Если б я все это знала, я бы наверное не пережила. Мне, находясь в плену у ВСУ, оставалось только догадываться, что там обо мне думают. Но меня не покидала мысль о том, что меня кто-то подставил. Всё это было неслучайно, но кто? Я мысленно возвращалась в те дни, когда я еще не была разведчицей. Кто мне это предложил? Майор Терентьев... и предлагал он мне это тогда так странно, как будто уговаривал. Я и раньше замечала у него какие-то странности, но не придавала значения. А теперь все это казалось чем-то неправильным, не таким, что ли... И я решила выяснить, в чем было дело. Следующим вечером я пришла к кабинету Зеленского. Его там не было, а дверь была приоткрыта. Я вошла внутрь, увидела его стол, горящую лампу. На столе лежали какие-то бумаги, документы. И вдруг мне на глаза попался странный документ... на нем была фотография нашего майора Терентьева, только было подписано: "Якименко Петро Олександрович" - украинское имя... Там было указано что он - украинец, шпион, привторявшийся российским майором Терентьевым... мое сердце сильно забилось, я была в ужасе и шоке. Неужели?.. в голове появилась мысль: я вернулась из плена, а он побоялся что я что-то знаю... решил таким образом избавиться от меня. Как же подло! Стоя с бумагой и думая, я не заметила как открылась дверь. На пороге стоял Зеленский. Увидев меня, он грубо спросил: — Ты что здесь забыла? Я резко повернулась , выронила документ. Он увидел, что я нашла. Закрыл дверь и подошёл ко мне. — Я... ничего. — растерянно сказала я, отступая. Он взял документ, взглянул на него, потом на меня. Резко, жестко спросил: — Кто тебе разрешил приходить сюда без разрешения, да еще и рыться в моих вещах? — Никто... извини, я только хотела... — я не знала, что сказать, но он прервал меня. — Мне плевать, что ты хотела. Зачем тебе этот документ? — Я знаю этого человека. Он был у нас майором! Это он отправил меня в разведку. — быстро стала говорить я, схватив бумагу и показывая ему. Зеленский нахмурился, потом отобрал документ и кинул на стол: — Даже если это и так, то теперь тебе уже что? Домой ты точно живой не вернёшься. Я почувствовала отчаяние. Мне было обидно: — Меня предали! Это он, ваш агент сделал все так чтоб я сюда попала! — закричала я. Он резко схватил меня за руку: — Заткнись! Да, это так, потому что ты выжила тогда после плена! Ты бы сто процентов проболталась, маленькая сучка! Тебя не грохнули, а значит, ты бы проговорилась! Терентьев, а точнее Якименко, наш человек, и он мог бы просто прибить тебя, но план у него был другой. Теперь устранен и ваш Короленко, и ты! Я слушала его объяснения, и мне стало больно... я была просто предана. Я попыталась выдернуть руку, но он сам оттолкнул меня. Мой взгляд упал на еще одну бумагу: "дочь полковника Олегова оказалась изменницей Родины. Полковник все узнал". Мои глаза округлились, я в ужасе показала ему на бумагу. Зеленский взял ее, и протянул мне. Я, дрожащими руками взяла документ. Сердце пронзило болью... Отец и все наши считают меня предателем. Но ведь это я была предана! Я не выдержала, кинула бумагу обратно и закричала: — Как вы могли??? За что? Он жестко ответил: — Ты получаешь по заслугам. Нечего было воевать против нас. Я была в гневе и отчаянии. Резко повернулась к Зеленскому и крикнула: — Ты нацист! Сумасшедший нацист и русофоб! Я развернулась к выходу, но он схватил меня за плечо и сильно пригнул к полу. Я пискнула от боли. А он... снова почувствовал свою власть надо мной. Один его удар, и я упала на пол. Пытаюсь встать, но он ложится на меня сверху, прижав к полу. — Не трогай меня! — прошу я, пытаясь вырваться. Мне безумно плохо от того что я узнала. — Молчи! — жестко сказал он мне, и приподнял мое платье. Затем грубо снял мое белье, расстегнул свои брюки... А я снова стала влажной, и дрожу от возбуждения... почему? Зеленский прижимает меня к полу сильнее, и резко, грубо входит в меня. Я выгибаюсь и издаю долгий стон, наполовину от боли, наполовину от наслаждения. Он трахает мою киску своим членом, грубо целует меня в шею, крепко прижимает меня к полу. — Глубже! — сдавленно прошу я, обняв его. Он выполнил мою просьбу. Я крепко прижимаюсь к нему, обхватываю его бедра своими ножками, издаю громкие стоны, прикрыв глаза. Удовольствие, смешанное с болью... Через несколько минут, обильно кончив в меня, Зеленский встает с меня, тяжело дыша и проводя рукой по своему лицу. Я надеваю трусики, поправляю платье и осторожно встаю на ноги. Зеленский даже не глядя на меня, говорит: — Это тебе за то что лезла в мой кабинет без спроса и рылась в бумагах. "Надо же, какое сладкое наказание..." — думаю я, а потом, переведя дыхание говорю: — Мне было хорошо... Но урок я усвоила, больше не полезу. Он смотрит на меня, потом вдруг берет со стола документ где написано о моем "предательстве", и протягивает мне. — Забери себе, у меня есть еще один. Почитай, тебе понадобится. Зеленский говорит это явно с сарказмом, ведь он знает, как мне будет больно подробно об этом читать. Но я беру бумагу, крепко держа в руке. Придя в комнату, я закрываю дверь и кладу документ на колени. Сердце прожигает боль, но я начинаю читать.