My Will Is Good

Майк понятия не имеет, что сделал не так. И проблема в том, что он даже не уверен, злится ли на него Уилл. Следующая неделя идёт своим чередом, как обычно: они ходят на занятия, делают домашнее задание, тусуются, и всё по кругу. Уилл приносит Майку маленький кофе с одним пакетиком сливок и остатки своей выпечки. Когда кто-то из них задерживается допоздна — в библиотеке или в студии, — они покупают ужин на двоих, чтобы съесть его вместе за журнальным столиком, смотря телевизор. Обычно. Однако главное отличие в том, что они молча перестали заниматься сексом. Не то чтобы вся неловкость ушла из тех моментов, когда они обменивались Тем Самым Взглядом и двигались навстречу друг другу. Просто теперь неловкость настолько сильна, что Майк не может даже представить, что когда-либо бросит этот Взгляд. Что-то… не так. Они не смотрят друг на друга так, как раньше. Уилл снова начал закрывать дверь в свою комнату, когда переодевается. Однажды ночью Майк ловит себя на том, что смотрит на Уилла, растянувшегося на диване со своим Game Boy, и думает, как, чёрт возьми, он вообще когда-то смог набраться смелости, чтобы отсосать ему. Он понимает, что странность исходит не только от Уилла. Это и его вина тоже. Уилл официально его не хочет. То, что они с ним занимались сексом, всегда должно было быть просто этим: сексом. Весёлым, нежным, сближающим, разгружающим сексом, но в конечном счёте бессмысленным, несмотря на всю любовь, которую Майк вкладывал в это каждый чёртов раз. Теперь, когда Майк это знает, его мысли о сексе с Уиллом наполнились печалью. Он хочет его так, как никогда ничего не хотел прежде. Он хочет прикасаться к нему, целовать его и быть внутри него. И всё же он знает: каждый раз, когда он делает эти вещи, то приближается к последнему — к тому моменту, когда Уилл встретит кого-то, с кем захочет встречаться, и Майк снова превратится в неловкого, одержимого соседа, который пишет рассказы о совершенно безобидных мужчинах, попавших под городские автобусы. Если бы у Майка Уилера была хоть капля любви к себе, он перестал бы тратить силы зря. Двинулся дальше. Был бы лучшим другом Уилла и его источником постоянной поддержки и заботы. Он бы общался с большим количеством людей, чаще куда-нибудь выбирался, звонил маме, проводил время с другими парнями, которые однажды, возможно, смогли бы полюбить его. Увы: Майк, кажется, не способен ни на что, кроме как причинять себе боль. Это не мазохизм. Ему это не нравится. Это желание, на самом деле — желание чего-то лучшего. Это надежда, возможно. Возможно, худшая, самая ёбаная часть всей этой ситуации в том, что Майк Уилер, несмотря ни на что, несмотря на то, что оценивает свои шансы примерно в полпроцента, продолжает надеяться. И из-за этой крошечной искорки надежды он готов лечь перед этим автобусом, позволить ему переехать себя, раздавить. Уилл, возможно, всё-таки поднимет его. Отряхнёт. Поцелует его ссадины. Он уверен, что покинул Оптимизм давным-давно и теперь едет в поезде, направляющемся прямиком к Заблуждению. Возможно, следующая остановка — психушка. Если уж совсем ничего не поможет, по крайней мере там ему смогут продлить его просроченный рецепт на Прозак. Возможно, в анкете при поступлении он сможет просто предоставить маркированный список того, чем он занимался в течение двух недель после своего дня рождения.

***

В пятницу вечером, неделю спустя после той ночи, Майк сворачивается клубком в кресле с пивом и экземпляром «Говорящий от имени мёртвых», глаза скользят по страницам, но мысли не сосредоточены ни на чём, кроме Пятница, Пятница, Пятница. Даже несмотря на то, что они открыли свою договорённость, пятница всегда была их ночью. Ночью, с которой всё началось. И он это понимает. Он может быть идиотом, но не дураком. Он понимает, что у них не было секса целую неделю, потому что Уилл его не любит, а Майк одновременно и в депрессии, и каким-то образом умудрился его разозлить. Но он скучает по Уиллу. Он скучает по поцелуям с ним, по его коже, по его маленьким выдохам, когда его возбуждение нарастает и по телу только начинает разливаться та краснота, поднимающаяся от груди к шее. Больше всего он скучает по тому, как держал его — его тело принадлежало ему в те короткие моменты, когда они были вместе, — в те моменты, которые казались настоящими вопреки реальности. Майк откладывает книгу. Сделав глубокий вдох, чтобы набраться смелости, он встаёт и медленно направляется к комнате Уилла. Он прислоняется к дверному косяку. Уилл сидит на своей кровати, работая над наброском себя для своего проекта автопортрета — в качестве референса он использует фотографию, которую Майк сделал месяц назад, когда он лежал на своей кровати. В своих слишком длинных серых пижамных штанах и огромной выцветшей белой футболке он непозволительно красив. Он щурится и закусывает губу, держа свой скетчбук под углом, словно ища новый ракурс. Майк дважды стучит по открытой двери, и Уилл поднимает взгляд. — Майк. — Эй. Они смотрят друг на друга мгновение. Уилл издаёт прерывистый звук и вертит карандаш. Майк сглатывает. — Может, ты хочешь сделать перерыв? — Пауза. — Сегодня… пятница, ну, знаешь, и… Ну. Уилл застенчиво улыбается и снова смотрит вниз на свой рисунок. — В другой раз? — О. Ага. Ладно. — Прости. Я должен закончить наброски к понедельнику, а я отстаю. — Нет, нет. Всё в полном порядке. Без проблем. — Майку хочется выпрыгнуть в окно. — Просто решил спросить. — Прости. — Всё в порядке. Лицо Майка вспыхивает, кончики ушей становятся невыносимо горячими. Он разворачивается, чтобы уйти. Однако в последний момент он замирает. Разворачивается обратно. — Если я что-то сделал или сказал, прости, Уилл. Я не знаю, что именно это могло быть, но ты можешь сказать мне, и… — Ты ничего не сделал. — Уилл ободряюще улыбается, и Майк почти верит ему. — Обещаю. Всё хорошо. — Ты уверен? — Абсолютно. Майк неловко улыбается и кивает. Он желает Уиллу спокойной ночи. А затем идёт в свою комнату и закрывает дверь. Он ложится на кровать и, кажется, уже в тысячный раз прокручивает в голове каждую мелочь из того, что он сказал и сделал в ночь своего дня рождения. Секс прошёл хорошо, подумал он. Уилл сказал, что было хорошо. Потом Майк ляпнул свою глупую С какими парнями ты хочешь встречаться? херню, а Уилл отреагировал мило, неловко и нервно, но… нормально. Как обычно, когда Майк задаёт какой-нибудь личный вопрос, который его смущает. А потом Майк его успокаивал? Пытался дать ему понять, что однажды у него будет всё то хорошее, чего он хочет? Перемена произошла именно тогда, Майк это знает — Уилл пошёл в душ, а после сразу лёг спать. Что, чёрт возьми, Майк на самом деле сделал? Ничего, по словам Уилла. Но почему они не занимаются сексом? Почему всё так странно, будто они снова просто лучшие друзья, которые никогда не доводили друг друга до оргазма? Во вторник, после ещё четырёх дней без единого прикосновения, Майку, честно говоря, это надоело. Он думает, что просто сойдёт с ума, если не заговорит об этом. Они смотрят «Ох уж эти детки!», что буквально для детей, но в этом есть какая-то затягивающая особенность, которая идеально подходит для фона, пока они едят жареные бутерброды с томатным супом и разговаривают. Тема разговора? Летние каникулы, до которых осталось меньше месяца. Майк едет в Хоукинс на две недели, перед тем как начнётся его летняя работа в писательской лаборатории. У Уилла есть работа ассистента в галерее, которую он получил через одного из своих преподавателей. — Ты уверен, что не хочешь поехать? — спрашивает Майк, уже две минуты уговаривая Уилла поехать с ним в Хоукинс. — Мои родители будут рады тебя увидеть. Уилл подозрительно приподнимает бровь. — Правда? — Ну. Мама будет. Но не расстраивайся. Сомневаюсь, что мой отец был бы рад увидеть хоть кого-нибудь. Может, Джорджа Буша. — Ничего себе. Они смеются и жуют свои сэндвичи, хлеб хрустит и оставляет крошки на их тарелках. Через минуту Уилл прочищает горло. — Я пас. Я бы хотел повидать Партию, ну, знаешь. Кто там будет. Но я не могу взять отгулы с самого начала работы. — Справедливо, наверное. — Тебе придётся передать своему отцу привет от меня. — Очевидно. Майк поднимает свою миску с супом и хлебает прямо из неё, к чёрту ложку. Они досматривают эпизод «Ох уж эти детки!», затем переключают канал на «Службу спасения 911». Уильям Шатнер рассказывает историю подростка, спасённого из горящего пикапа, когда Майк делает глубокий вдох и, потому что почему блять нет, говорит: — Итак, наша договорённость. Уилл смотрит на него так, будто он сказал что-то поистине дерзкое. Затем, словно беря себя в руки, он делает своё лицо непроницаемым. — Хм? — Он макает последний кусочек своего сэндвича в суп и съедает его. — Мы больше не занимаемся этим? — Мы были заняты, Майк. — Мы не были настолько заняты. Уилл вздыхает. Он откидывается на спинку дивана и поднимает лицо к потолку. — У меня проект по смешанной технике, плюс, типа, ещё двадцать других дел. — Ага. Точно. — Майк прочищает горло. У него в животе всё переворачивается. — Прости. Я не давлю или что-то в этом роде. Я просто… интересовался. — Всё нормально. — Ладно. Круто. Уилл пьёт свой Спрайт, и, несмотря на попытки Майка поймать его взгляд — чтобы добиться чего-то настоящего и сближающего, — он не клюёт на эту удочку. Это больно. Он даже смотреть на него не может? Что, чёрт возьми, Майк сделал? Занят или не занят: ладно. Нет секса: ладно. Как, чёрт возьми, Майк должен объяснить Уиллу, что он был бы совершенно согласен просто целовать его время от времени? Сидеть рядом с ним на диване, соприкасаясь плечами? Даже обнимать его? Ему кажется, что он даже сможет жить с тем, чтобы просто касаться его руки. Вдыхать запах его кожи и волос. Внутри Майка всё ещё огромная любовь, и даже если она всегда была напрасной, даже если в лучшие времена её принимали как ничего не значащую, теперь ей некуда деваться. У Майка чешется под кожей там, где раньше он горел. Он доедает свою еду, пьёт пиво и смотрит, как люди едва не умирают в «Службе спасения 911», пока Уилл, судя по всему, изо всех сил старается его игнорировать.

***

В ту пятницу вечером Уилл абсолютно, однозначно, бесспорно не занят. Он на кухне, заваривает какой-то травяной чай, который пьёт всё чаще по мере того, как постепенно погружается в нью-йоркскую арт-тусовку. Он вынимает пакетик из кружки. Ставит кружку на стойку остывать, пар струится над поверхностью. Он откидывается на стену, скрещивает руки на груди, слушая новый альбом Pavement, который Майк поставил на проигрывателе. Он не занят. А Майк — ёбаный идиот. — Привет, — говорит он, подходя и прислоняясь к стене рядом с ним. Уилл улыбается, его зубы сверкают в свете верхнего освещения. — Привет. — Чай, да? — Чай. Хочешь немного? — Нет, спасибо. Фу. — Вообще-то, это вкусно. И это полезно для тебя. — Уилл подталкивает его локтем. Майк фыркает. — Думаю, я ограничусь своим пивом. — Которое на вкус объективно отвратительно. — Да ладно. Уилл показывает ему язык, высовывая его из уголка рта и морща нос. Он идёт за своей кружкой с чаем. Делает осторожный, прихлёбывающий глоток. Сердце Майка просто колотится от того, насколько он до смешного совершенен. Он в своих боксерах и выцветшей фиолетовой футболке с маленькой дырочкой под мышкой. Его волосы растрёпаны от того, что он постоянно проводит по ним пальцами. Теперь они такие длинные, что ему приходится заправлять их за уши, чтобы они не лезли в лицо. Уилл ставит свой чай и запрыгивает на стойку. Он кивает в сторону кружки. — Попробуй. Какого чёрта. Майк подходит, берёт кружку и делает глоток. Это… нормально. Он делает ещё один глоток и ставит кружку обратно. — Ну и ладно, — говорит он. Уилл самодовольно усмехается ему. И в этот момент, по какой-то глупой причине, Майка поражает его мужественность — как у него есть едва заметная тень щетины, как у него выступает кадык, как он пахнет мужским дезодорантом. На стойке, где он сидит, его боксеры немного задрались, обнажая верхнюю часть бёдер, которые более волосатые, чем у Майка. Это безумие — насколько сильно его к нему влечёт. Майк снова делает шаг вперёд, затем ещё один, приближаясь настолько, что колени Уилла упираются ему в живот. — Я же говорил, — говорит Уилл. Он тянется за кружкой и сам делает пару глотков. — Там ещё и антиоксидантов полно. — С каких пор ты заботишься об антиоксидантах? — Ни с каких. Майк усмехается. — Зачем ты тогда его пьёшь? — Ради моей репутации. Это делает меня крутым. — О, конечно. Это заставляет тебя выглядеть таким крутым. Уилл широко улыбается, и, Боже, Майк просто не может вынести этого. Он наклоняется к нему ещё чуть ближе, медленно устраиваясь между ног Уилла. Уилл смотрит на него сверху вниз, дыхание учащается. Он фыркает и говорит: — Я ещё подумываю начать курить по той же причине. — Чёрт, да. — Майк игриво приподнимает брови. — И ты всё ещё не пьёшь алкоголь. Представь, насколько круто ты бы тогда выглядел? — Слишком круто. Не могу позволить этому ударить мне в голову. Майк наклоняется ещё чуть-чуть — пока его живот не упирается в край стойки, а колени Уилла не оказываются по обе стороны его торса. Они смотрят друг на друга вблизи. Улыбаются. Не думая, Майк тянется вверх и целует Уилла — мягко, нежно, и задерживается так. Он отстраняется. Уилл смотрит на него, ошеломлённый, глаза широко раскрыты, а рот слегка приоткрыт. Майк целует его снова. Затем ещё раз. Уилл улыбается в его губы и целует в ответ, его руки поднимаются и только кончиками пальцев касаются щёк Майка. И затем Майк снова совершает нечто идиотское: он слишком нетерпелив. Он не ждёт, не даёт этому нарастать, не позволяет этому дышать. Он так скучал по Уиллу, что скользит руками под его футболку — быстро и чересчур фамильярно, в противовес поцелую, который был простым и нежным. Он проводит ладонями вверх по животу Уилла к груди, обводит ими вокруг спины. Он тянется ртом от челюсти Уилла к шее и засасывает бледный, желтоватый след, который когда-то был красивым красно-фиолетовым засосом. Уилл издаёт какой-то звук и отстраняется. Майк тянется за ним, пытаясь приблизиться, но Уилл хватает его за предплечья и вытаскивает его руки из-под своей футболки. — Майк. — Его лицо вытягивается, он вдруг становится несчастным. Майк полностью отклоняется назад и выходит из пространства между ног Уилла. — Да? — Я не хочу… заниматься этим. Прости. Майка может стошнить прямо на кухонный пол. — О. — Мне жаль. — Нет, всё нормально. Блять. Мне жаль. — Ты не сделал ничего плохого. — Уилл морщится. Теперь они зашли в тупик. Майк растерян. Когда Уилл сказал, что не хочет заниматься этим… Он имел в виду «никогда»? Он окончательно покончил с Майком, перешагнул через всё, что происходило между ними последние два месяца? Что Майк сделал? Что, чёрт возьми, он сделал? Он проводит рукой по лицу. Он издаёт громкий, дрожащий выдох. — Скажи мне, что я сделал. Пожалуйста, Уилл. Уилл берёт свой чай, но не пьёт. Он держит кружку со Снупи в руках, большими пальцами поглаживая рисунок маленькой собачки на красной будке. — Ты ничего не сделал. — Это неправда. Что случилось? Я думал… — Пауза. — Я думал, у нас было что-то, и это было хорошо, и нам обоим нравилось это, и… — Так и было. — Но ты больше не хочешь этим заниматься? Ты просто… — воздушные кавычки, — «передумал»? Не прошло и пяти минут с тех пор, как Уилл улыбался ему в губы. Он касался лица Майка. Он целовал в ответ. Это не имеет смысла. Они молчат. Уилл изучает свой чай. Наверное, он уже остывает. Майк закусывает губу и ждёт. — Слушай. — Уилл запрокидывает голову и говорит в потолок. — Мне нравилась наша договорённость, ладно? — Тогда что… — Просто я не думаю, что это полезно для меня. — Что это значит? — Это значит, что я чувствую, будто я… Я не знаю, цепляюсь, а это плохо. Сердце Майка падает в желудок. Уголки его губ опускаются, но после того, как он с трудом сглатывает, он заставляет их выровняться. — Почему это плохо? — его голос мягкий. Что со мной не так? — хочет спросить он. Хуже всего то, что Уилл слегка смеётся, и его глаза наполняются внезапным блеском слёз. — Это плохо, потому что я хочу однажды влюбиться, Майк. Я хотел быть влюблённым с самого детства, понимаешь? Я хочу встречаться, и я хочу, типа, держаться за руки, и я хочу… обниматься и делать все эти отвратительные, приторные штуки. И я не могу сделать это… я не могу найти это… если я каждую ночь занимаюсь сексом со своим соседом. Уилл шмыгает носом и проводит рукой по глазам. — Майк, мне нравится заниматься с тобой сексом. Ты добрый, и ты так, так хорошо относишься ко мне во всех смыслах, которые мне нужны. Но всё это, каким бы замечательным оно ни было, не может заменить настоящих отношений. И я боюсь, что если буду продолжать в том же духе, то застряну на том, что приносит удовольствие здесь и сейчас, и упущу возможности для… — Парня, которого ты сможешь полюбить. Одна-единственная слеза срывается с нижних ресниц Уилла и змейкой ползёт вниз по его щеке. Он кивает. — Да. Уголки губ Майка снова опускаются. Его подбородок дрожит. — Круто, — говорит он. — Я понимаю. — Да? — Да. Майк делает ещё шаг назад. Затем ещё один. Он смотрит вниз на свои ноги в носках. — Я надеюсь, ты найдёшь это. — Он чувствует, что его нос закладывает. — Ты заслуживаешь этого. Уилл не отвечает. Майк поднимает взгляд и видит, что тот смотрит в свою кружку, на его щеках новые слёзы. Пластинка доигрывает до конца, и в квартире внезапно воцаряется тишина — ничего, кроме мягкого гудения холодильника и тихих вздохов их дыхания, наполняющих мрачную тишь. Майк натянуто потягивается. — Думаю, мне пора спать, — говорит он дрожащим голосом. — Увидимся утром. — Ладно. — Уилл кивает. Он не поднимает на него глаз, по-прежнему уставившись в свой чай. Майк думает, что если простоит там ещё хоть немного, то сломается. Ему больно глотать из-за кома в горле. В глазах всё плывёт. — Спокойной ночи, Уилл, — говорит он и выходит из кухни, направляясь в свою комнату. Он не уверен, ответил ли ему Уилл. Оказавшись в своей комнате, он закрывает дверь и падает на кровать. Он плачет так сильно и так долго, что ему становится стыдно за себя, его подушка намокает от слёз и соплей и слюны в том месте, куда он прижимается ртом, чтобы заглушить любые звуки. Когда он наконец думает, что успокоился, он убирает подушку, но тут же понимает, что его вдохи дрожащие и громкие. Он снова зарывается лицом в подушку. Что с ним, блять, не так? Он чувствует себя ребёнком. Младенцем. Какой двадцатиоднолетний так себя ведёт? Какой двадцатиоднолетний не может справиться с небольшим разбитым сердцем? Какой двадцатиоднолетний чувствует, словно его желудок был жестоко вырван и растоптан кем-то, кто не сделал ему ничего, кроме добра, даже когда отвергал? Какой двадцатиоднолетний обнимает подушку и хочет к маме?

***

Следующая неделя становится одной из худших для Майка за последнее время, главным образом потому, что внезапно стало невероятно очевидно, как много он потерял. По крайней мере неделей ранее они с Уиллом всё ещё вели себя как лучшие друзья. Они поддразнивали друг друга. Они проводили время вместе. Теперь же всё просто мучительно. Первым признаком этого для Майка становится понедельник, когда Уилл объявляет, что Джонатан в городе. Он был в Лос-Анджелесе, снимал документалку с друзьями, а теперь вернулся в свою бруклинскую квартиру, которую делит с соседом. Очевидно, Уилл хочет навестить его. Прошло несколько месяцев. У Джонатана для него есть поздний подарок на день рождения. Майк понимает, что он не настоящий член семьи, но в прошлом его всегда приглашали с собой, когда Уилл ездил в гости к Джонатану. На этот раз Майк возвращается с занятий и находит на холодильнике записку: Ушёл повидаться с Джонатаном! Всего одно предложение, за которым следует восклицательный знак. Ему не стоит расстраиваться из-за этого; это глупо. Майк был на занятиях до трёх, Уилл, вероятно, ушёл из студии пораньше. Это брат Уилла, и он, очевидно, может проводить с ним время только вдвоём, когда захочет. Но когда Майк снимает записку с холодильника, он не может не почувствовать тревогу. Всё в порядке, конечно. Уилл возвращается домой четыре часа спустя с остатками пиццы, которую они с Джонатаном заказали, и Майк съедает кусок и расспрашивает Уилла о подарке на день рождения: футболка Jane’s Addiction с уличного рынка в Лос-Анджелесе, странная маленькая фигурка инопланетянина и несколько угольных карандашей. Всё хорошо. Уилл с радостью всё показывает, а потом они смотрят «Принца из Беверли-Хиллз», делая домашние задания. Проблема в том, что Уилл делает это снова во вторник, затем снова в среду. И ладно. Хорошо: Майк — ревнивый неудачник. Уилл не заслуживает того, чтобы он раздражался из-за того, что тот проводит время со своим братом, которого не видел с Рождества. Но как бы он ни старался, всё, о чём Майк может думать, возвращаясь домой с занятий три дня подряд в пустую квартиру и находя записку на холодильнике, — это то, что Уилл его избегает. — Не встречаешься с Джонатаном? — спрашивает Майк в четверг вечером, когда, к его удивлению, Уилл оказывается дома. Он за столом, слушает Pixies — Trompe le Monde — и создаёт яркий, почти психоделический рисунок пастелью: фигурка инопланетянина, подаренная Джонатаном, которую спускают с космического корабля. — У него сегодня были дела. Майк кивает и подходит ближе, заглядывая в рисунок Уилла. — Чем занимаешься? — Это пойдёт в мой автопортрет. Седьмой материал. — А. Что будет в восьмом? — Полароиды. — Круто. Майк поджимает губы и наблюдает за тем, как Уилл рисует, на протяжении всей песни «U-Mass». — У тебя всё хорошо? — спрашивает он наконец, скрещивая руки на груди. — Мы на этой неделе мало разговаривали. Уилл кивает. — Всё хорошо. У тебя? — Ага. Я в порядке. — Хорошо. Это как разговаривать с малознакомым человеком. Майка тошнит. Не говоря больше ни слова, он уходит в свою комнату работать над своим сценарием. Он думает, что это хуже, чем если бы Уилл злился на него. Когда есть злость, есть, по крайней мере, страсть. Теперь же Уилл не только не хочет его любить, но и больше не хочет быть его лучшим другом? В каком мире это справедливо? Майк не хочет злиться на Уилла. Для этого нет причин. Уилл красивый и милый, и не его вина, что Майк, судя по всему, нуждающийся, недостойный любви кусок дерьма. Просто не кажется разумным, что Уилл отнимает у него и дружбу тоже. Это единственное, за что Майк может держаться, единственное, что заставляет его двигаться дальше. Без этого ему, честно говоря, очень трудно составить список причин, по которым он хочет существовать. Это пиздец. Он не это имел в виду. Он не суицидален — несмотря на то, что думала его мама в 88-м, — и он знает, что в конце концов найдёт способ двигаться дальше, так или иначе. Просто всё в этот момент кажется огромным, необъятным. Может, Уилл просто в творческой зоне. Может, они с Джонатаном навёрстывают упущенное, как обычные братья. Может, он вообще не задумывается о своём общении с Майком — его комфорт с ним проявляется как временная и случайная вспышка недружелюбия, потому что он знает, что ему не нужно притворяться. Но Майк сидит в своей комнате, дописывая скрытую любовную историю между Тимми и Айзеком в своём сценарии, и он переживает. Прошли долгие, ужасные двадцать четыре часа. ТИММИ и АЙЗЕК прижимаются друг к другу на заднем сиденье, ближе, чем просто друзья, и свет вокруг них меняется с глубокой, теневой ночи на золотистое тепло, пока фургон едет по дороге, пересекая границу, где начинается сияние утреннего солнца.

***

Чтобы сделать ситуацию бесконечно хуже, на следующий день Уилл говорит ему то, что, как Майк думает, может разрушить его жизнь. Майк снова ламинирует обложки книг, и всего пять минут назад его сердце подпрыгнуло, когда в офисное окно постучали и он поднял глаза и увидел стоящего там Уилла, который улыбался и махал ему. В тот момент все его тревоги растворились в ничто. Вот она — эта широкая улыбка, это движение кадыка, эта футболка Ritual de lo Habitual, которая имеет тот самый оттенок грязно-белого, отчего он выглядит слегка загорелым. Это снова был его Уилл, и его Уилл был прекрасен. Может, он зайдёт, и сделает ещё одно ожерелье из скрепок, которое повесит Майку на шею. Может, Майк быстро оглядится, проверяя, нет ли зевак, и прижмётся поцелуем к его губам — один-единственный, нежный поцелуй, который не означает ничего, кроме: Ты делаешь меня счастливым. Теперь Уилл сидит в офисном кресле, крутясь туда-сюда, пока Майк выгоняет пузырьки воздуха из обложки экземпляра «All the Pretty Horses». Они болтают о занятиях. О предстоящих экзаменах. О том, что Уилл почти закончил свой автопортрет, за исключением серии полароидов, которые он составит и сделает на выходных. Затем последует сборка. Но сейчас пятница. День, чтобы расслабиться после занятий. Может, Майк пригласит Уилла сходить в кино. Он бросает взгляд в его сторону. Уилл всё ещё крутится в кресле, но при этом складывает маленький бумажный самолётик из стикера. Майк улыбается и возвращается к книге. Минуту спустя он чувствует, как что-то легонько ударяет его в спину. Бумажный самолётик, едва три дюйма в длину. Майк наклоняется и подбирает его. Запускает обратно. Он падает на пол, так и не долетев до Уилла. Уилл смотрит, как он падает, с каким-то сложным выражением на лице. Его брови сведены, из-за чего между ними образуется складка. — Эй, — говорит он тихо. Майк закусывает нижнюю губу. — Хм? — Я просто хотел кое-что тебе сказать. Он нервничает. И в одно отвратительно жалкое мгновение Майк осмеливается подумать, что это потому, что Уилл собирается сказать ему всё, о чём он всегда мечтал: Я люблю тебя. Я хочу тебя. Вместо этого он буквально сбивает его с ног и бьёт прямиком в челюсть: — Я… тусуюсь с Уэсом сегодня. — Что? — У Майка перехватывает дыхание. Он думает, что если бы не опирался на стойку, то рухнул бы на пол. Он молится, чтобы автобус протаранил стену и расплющил его в лепёшку. Уилл продолжает крутиться в кресле. Он говорит, глядя вниз на стол, по-видимому, отказываясь встречаться с Майком взглядом. — Ага. Он только что спросил меня после занятий. Мы собираемся посмотреть, как играет группа его друга в Бруклине. — Уилл. — Что. — Но он… — Майк вздыхает, его лицо искажается страданием. — Это же из-за него ты перестал… заниматься всем этим. — Нет, не из-за него. — Я что, с ума сошёл? У нас был целый разговор о том, как он, — воздушные кавычки, — «попробовал кое-что» с тобой и… — Всё было нормально. Он остановился. Я говорил тебе это. — Ты сказал, что вы несовместимы. Уилл пожимает плечами, всё ещё не глядя на Майка. — Я не говорил, что мы будем заниматься сексом. — Но ты… встречаешься с ним. Вы собираетесь, — воздушные кавычки, — «тусоваться», верно? — Я не знаю. Может быть. — Уилл. Уилл наконец смотрит на него. Возможно, ему это мерещится, но он мог бы поклясться, что Уилл выглядит таким же потерянным, каким чувствует себя Майк, его глаза слегка стеклянные, а щёки с каждой секундой становятся всё краснее. Он дышит через приоткрытые губы. Тем не менее, Уилл прочищает горло. — Он хороший парень, Майк. Майк теперь в некоторой степени зол. Он горит под кожей, лицо и уши пылают. Он уже писал о ком-то пугающе похожем на Уэса, которого сбивает городской автобус, не меньше трёх раз для трёх разных занятий, а на этот раз он замышляет самое настоящее ритуальное убийство. Перед его глазами красная пелена. Он мог бы взять экземпляр «Тайной истории», который собирается ламинировать, и разорвать эту чёртову обложку пополам голыми руками. Мысль о том, что кто-то другой — особенно Уэс, или Такер, или Марк, или Карлтон — занимается сексом с Уиллом, заставляет его хотеть запустить себя прямиком в солнце. Он чувствует себя так же, как в ту ночь на рождественских каникулах, когда узнал, что Уилл лишился девственности. Это была ночь, когда он понял, что влюблён в него, ночь, когда он хотел прикоснуться к нему и прижаться лбом к его лбу и дышать с ним одним дыханием. Ночь, когда ему хотелось перевернуть стол и застрелить этого Парня Карлтона из крупнокалиберного ружья. — Какого чёрта ты это делаешь? — спрашивает он, вцепившись побелевшими костяшками в край стойки. К его удивлению, выражение лица Уилла заостряется. Застывает. — Я могу делать всё, что захочу. — Уилл. — Я не хотел обсуждать это. — Он выдыхает и откидывает голову назад, лицом к потолку. — Я просто хотел сказать тебе. Майк сглатывает. Кивает. После долгого, молчаливого мгновения он спрашивает: — Но Уэс? Почему он? — Он пригласил меня. Майк поворачивается обратно и поднимает книгу. Он чувствует вес всех 544 страниц в своих руках и использует это, чтобы прийти в себя, пока его нижняя губа дрожит. — Ты собираешься заняться с ним сексом? Пауза. — Я не знаю. Я имею в виду… Он знает, что я не люблю делать, после того как мы говорили об этом в тот единственный раз. — Ты сказал ему, почему? — Сказал ли я ему, что когда мне было одиннадцать, монстр засунул мне в глотку щупальце-лозу и пытался закачать мне в желудок маленьких детёнышей демогоргона? Очевидно, нет. Майк морщится. — Я не имел в виду… — Я знаю, что ты имел в виду. Собравшись с духом, Майк поворачивается обратно. Уилл наконец смотрит на него. Уилл облизывает губы. Говорит: — Я не говорил ему ничего, кроме того, что мне не нравится. — Ладно. Ты улыбаешься и смеёшься с ним в постели? — хочет спросить Майк. — Ты целуешь его? Гладишь его по спине во время этого? Оцениваешь его минет по десятибалльной шкале? Ты всегда кончаешь, выгибая спину над матрасом? От этих мыслей Майку становится ещё грустнее. Он фыркает и отворачивается, изо всех сил стараясь сдержать поток слёз, готовых вот-вот пролиться. Уилл встаёт. Задвигает кресло обратно. — Мне нужно в студию, но… — Пауза. — Я просто решил зайти и сообщить тебе, что происходит, чтобы ты знал, что тебе нужно будет позаботиться о… еде или что-то в этом роде самому. Самому. Он кивает. — Ага, — говорит он. — Круто. Спасибо. Уилл теребит край своей футболки. Она на размер больше, длинная и мешковатая, доходит до середины бедра, что лишь подчёркивает его артистичность и привлекательность. Он заправляет волосы за ухо. — Я, вероятно, увижу тебя перед уходом, так что… — Он осекается. Майк отворачивается обратно к книге, слеза выскальзывает из уголка его глаза. — Круто. Увидимся тогда, Уилл. Это мучение.

***

На «Бит-писательстве» ничуть не легче. Арчи пододвигает к нему аккуратно напечатанный экземпляр своего образца спонтанной прозы для итогового портфолио, и Майку хочется разорвать его пополам — одна конкретная строчка вызывает у него буквально физическую тошноту, накатывающую волнами: Фрэнк спит рядом со мной в тусклом жёлтом свете квартиры, за окном — пыхтящие такси и зимний воздух, и я думаю о том, как это глубоко, что человек может стать тем местом, куда ты хочешь возвращаться больше, чем на любую дорогу или в любую страну. — Ну? Что ты думаешь? Арчи так счастлив. Так оптимистичен. Он проводит рукой по своим седеющим волосам и поправляет очки на носу. Он улыбается Майку, пока ждёт, словно любое, даже самое ужасное, что Майк мог бы сказать об этом, не имеет ни малейшего значения. Арчи чувствует каждое написанное слово и выбрал их именно потому, что они передают какую-то истину о нём самом, в которой он совершенно уверен. Он уверен в себе. Вот что Майк ненавидит больше всего, как ему кажется. Арчи знает себя и своё место в мире. У него есть любовь и будущее и постоянство, что делает его неколебимым. Майк же создан для того, чтобы его трясло. Арчи наклоняет голову, глядя на него. — Настолько плохо? — Он улыбается. — Я думал, это одна из моих лучших работ. Майк прочищает горло. — Нет, нет. Это… хорошо. На самом деле, это здорово. — Думаешь? — Ага. Я даже не знаю, что я мог бы предложить. — Как тебе лексика? Пыхтящие такси? Я сомневался между кашляющие, хрипящие. Мне нравится идея олицетворять их — как старых курильщиков, бродящих по улицам. — Э. Ага. Мне нравится кашляющие? — Ладно. Отлично. — Арчи снова широко улыбается ему. — Спасибо. — Он забирает свой лист, зачёркивает пыхтящие и карандашом вписывает сверху кашляющие. — Можно мне взглянуть на твоё? Майк фыркает, заранее смущаясь. Он пододвигает к нему свою работу, которая начинается примерно так: Есть странное одиночество в том, чтобы бережно хранить тайну, как синяк, которого никто другой не видит, и гадать, является ли его форма естественной или она отлита болью желания того, кто всегда будет хотеть кого-то другого. Это не хорошо. По сравнению с Арчи это просто ужасно — болтовня угрюмого инопланетного ребёнка-переростка. Клишировано и грустно. Арчи просматривает остальное. Он не говорит много, просто проводит ластиком на конце карандаша вдоль полей блокнота Майка, отмечая место, где читает. Иногда я гадаю, не сам ли я поставил себе этот синяк, удар за славным ударом из серии маленьких трусостей, кульминацией которых стала любовь к кому-то настолько сильная, что держать её в себе больно, но признаться в этом было бы для меня убийственно. — Майк, мужик. — Арчи поднимает взгляд от блокнота. — Давай сходим за кофе после занятий. Хочешь кофе? Майку хочется вырвать страницы из своего блокнота, разжевать их и проглотить. Его унижает то, что кто-то это прочитал, что он вообще написал это. Вместо этого ему хочется перелистнуть в конец блокнота — показать Арчи то ужасное, полное злобы стихотворение, которое он написал месяцы назад: Я видел самых похотливых парней в моей квартире, разрушенных удовольствием, потных / задыхающихся от страсти / которые шатались по коридорам с красными лицами, в перекрученных шортах / которые клялись, что это всего лишь развлечение, всего лишь наука, всего лишь природный атлетизм современного американского мужчины / которые на шесть (пять, четыре, три, две) наэлектризованных минут поверили, что вселенная наконец явила свой смысл в форме прекрасной улыбки соседа Там не всё депрессивное дерьмо, — он хочет сказать ему. — Он не настолько жалок. — Я не хочу об этом говорить, — говорит Майк вместо этого, закрывая блокнот. Арчи сверлит его взглядом. — Пойдём выпьем кофе. Он идёт, хотя бы потому, что это ощущается как извинение за то, что он был по отношению к нему огромным мудаком в своих мыслях, даже когда Майк логически понимал, что Арчи такой, какой есть, просто потому что он старше — двадцать пять, Майку же двадцать один — и он открылся ещё в школе и уже много лет счастливо влюблён в мужчину. Ничего из этого не ново для Арчи. Майк — спотыкающийся, запинающийся, неуклюжий ребёнок. Арчи просто добр к нему. В кофейне почти пусто — затишье середины дня, потому что пятница и студенты разъехались за пределы кампуса, чтобы начать выходные. Они берут кофе и садятся за столик у дальней стены, прямо под динамиком, из которого играет «Tom’s Diner» — достаточно громко, чтобы служить фоном для их разговора. Арчи постукивает по столу перед Майком. — Выкладывай. — Что выкладывать? Воздушные кавычки: — «Боль желания того, кто всегда будет хотеть кого-то другого». «Любовь к кому-то настолько сильная, что держать её в себе больно». — Как ты это запомнил? — Майк. Майк складывает губы трубочкой и фыркает. — Это ничего. Просто кое-что, что я написал. — Слушай, я был там, где ты сейчас. Это твой, — снова воздушные кавычки, — «друг». Я знаю это. Уилл. — Арчи. — Ты влюблён в него. Ты думаешь, что он не любит тебя в ответ. Классика. Отлично. Значит, теперь он — Подтверждённое Клише. Майк проводит руками по лицу и запускает их в волосы. Арчи прихлёбывает свой латте. — Я ошибаюсь? Он мог бы отрицать это. Вероятно, ему следовало бы отрицать это. Допить свой кофе. Пойти на последнее занятие в этот день. Купить по дороге домой любимые суши и съесть их перед телевизором, пытаясь забыть, что Уилл сейчас где-то там трахается с ассистентом преподавателя, на которого Майку вроде как хочется заявить декану, вроде как хочется проткнуть гарпуном. Называйте его капитаном Ахавом. Вместо этого он говорит: — Ты не ошибаешься. Он пьёт свой большой чёрный кофе без сливок. — Так в чём дело? Расскажи мне. — Лицо Арчи вытягивается от сочувствия, и Майка от этого тошнит. — Нет никакого… дела. Мы просто занимались этим, ну, знаешь, а теперь — нет. — Почему нет? — Уилл хочет парня. Арчи смотрит на него с выражением: «И что?» — А ты не хочешь с ним встречаться? — Нет, я… — Майк улыбается — грустно, смущённо. — Я хочу с ним встречаться. Он просто не хочет встречаться со мной. — Он тебе это сказал. — Я имею в виду… Не совсем. Но он упомянул о том, чтобы найти кого-то, в кого он сможет влюбиться, встречаться, ну, знаешь, что больше не хочет спать со мной, потому что не хочет цепляться и упускать других парней. — Майк выдыхает. — Он сегодня встречается с одним парнем. С парнем, с которым он встречался около месяца в начале года. Арчи хмурит брови, его очки сползают ниже вместе с ними. — Ты когда-нибудь говорил ему, что ты гей? Или… — Он поднимает руку. — Извини. Я даже не знаю, гей ли ты. Может, ты би или… — Я говорил ему, что мне нравятся мужчины, так что… Я имею в виду… Да? К тому же, я почти уверен, что он должен знать, учитывая, что мы занимались этим больше месяца. Арчи смотрит на него с добротой. — Я хочу спросить вот что… Возможно ли, что он думает, будто ты просто спишь с ним ради развлечения? — У нас договорённость. — Майк пожимает плечами. — Уиллу нужен кто-то, кто был бы с ним… определённым образом, и я предложил. — Как долго вы лучшие друзья? — С пяти лет. — Ты шутишь. — Нет? — Майк. — Арчи, кажется, сдерживает смех. — Какова вероятность того, что он считает, будто ты делаешь ровно то, что предложил? — Низкая. Мы целуемся и всё такое, Арчи. Это не просто быстрая, бесчувственная… штука, а затем всё заканчивается. Мы не делаем это в подворотне. Майк понимает, что сказал нечто глупое и наивное, по тому, как лицо Арчи искажается сочувствием. Он сжимает свою кружку с кофе так сильно, что боится, как бы она не разлетелась вдребезги. Арчи вздыхает. — Уилл открытый? — Да. — Уилл открытый, и ему нужен секс определённым образом, и его лучший друг с пяти лет — который не открыт, который прямо не говорил ему, что он гей или би, — предлагает ему помощь. Может, по доброте душевной? Может, потому что они знают друг друга лучше, чем кто-либо другой? Может, потому что они любят друг друга платонически после целой жизни доверия и секретов и совместного опыта? Майк стонет. — Нет. Это не… — Разве нет? — Он не любит меня так, Арчи. Он активно ищет других парней, чтобы встречаться. — Возможно, потому что ты не кажешься вариантом? — Ты не понимаешь. Арчи пожимает плечами. — Может, и нет. Майк смотрит на свой кофе и избегает его взгляда долгое время — достаточно долгое, чтобы Арчи успел отхлебнуть свой латте, а затем спросить: — Могу я с тобой кое-чем поделиться? — Его голос мягкий. Майк кивает, всё ещё не глядя на него. — Послушай, Майк. Любовь — это буквально самая страшная вещь на всём свете. — Отличная поддержка. — Так и есть. В ней есть всё то прекрасное, о чём говорят художники всего мира, но она ещё и ужасает. Особенно для человека, который, возможно, немного отличается от других. — Арчи похлопывает его по руке, заставляя Майка посмотреть на него. — Ладно. Итак. — Итак, вот чем я хочу с тобой поделиться: Ты напоминаешь мне Фрэнка. — Твоего парня? — Моего парня. Да. — Арчи хрипло смеётся. — Я рассказывал тебе, как мы сошлись. Мы были соседями, которые решили потрахаться, но вместо этого влюбились. Я был влюблён в него шесть месяцев, прежде чем мы официально стали парой, и всё это время мне казалось, что я использую его. — Что ты имеешь в виду? — Я любил его, и я думал, что он, вероятно, натурал, который когда-нибудь женится на женщине и просто экспериментирует, и каждый раз, когда мы занимались сексом, я думал, что для меня это значит гораздо больше, чем для него. — Уилл не думает так. — Ты спрашивал его? Майк фыркает. Он делает большой глоток своего кофе, который обжигает горло. — Я больше не хочу об этом говорить. — Последнее, затем я заткнусь. — Арчи поднимает палец. — Что самое худшее может случиться, если ты расскажешь ему о своих чувствах? Прелестное утопление в ванне? Майк закусывает губу. Пожимает плечами. — Мы бы больше не были друзьями. — Почему ты так думаешь? — Потому что после такого не отыграть назад, Арчи. Это так… неловко. Он бы не смотрел на меня как раньше. — И это хуже, чем тот ад, в котором ты находишься сейчас? Писать спонтанную прозу, сравнивая свои чувства с физическими увечьями? Майк пожимает плечами. Если честно, он не знает. Предпочёл бы он молча наблюдать издалека, как Уилл с кем-то встречается, влюбляется и блаженно счастлив с каким-то Другим Парнем? Они бы в конце концов съехались, или Майк съехал бы сам. Или же он предпочёл бы рискнуть: любить Уилла Байерса открыто до конца своей жизни — или потенциально потерять всё, что они построили с пяти лет, — всё уйдёт в неловкость и отвержение, их постоянный источник комфорта превратится в логово дискомфорта. — Скажи ему, — говорит Арчи. — Иначе ты просто будешь добровольно наблюдать, как он уходит от тебя, так и не узнав, как всё могло бы обернуться. Они допивают свой кофе в тишине. Прощаются. — Дай мне знать, — говорит Арчи, кивая ему. — Скрещу пальцы за тебя. Подбородок Майка дрожит. — Спасибо. Они расходятся в разные стороны: Майк — на занятия, а Арчи — в их с Фрэнком квартиру. По пути в писательский корпус, словно знак от Бога или дьявола, Майк видит Уэса, сидящего на скамейке со стопкой эссе. Он выше Уилла, темноволосый и красивый. На нём блейзер поверх футболки The Stooges. На ногах — Converse. Он выглядит круто. Он выглядит как тот, у кого есть друзья в группах, и кто может сводить Уилла посмотреть на них. Он выглядит так, будто он хорош в сексе — опытный, щедрый, возможно, немного грязный, когда хочется. Майку хочется ударить его по лицу. Вместо этого он проходит прямо мимо него, не поднимая глаз от своих ног.

***

После занятий Майк остаётся в библиотеке до пяти, работая над итоговым проектом по «экшн-письму», пока он не начинает чувствовать себя по-настоящему жалким от того, что сидит здесь в пятницу вечером лишь для того, чтобы не видеть Уилла перед его свиданием. Он не покупает еду по дороге домой; вместо этого он берёт упаковку пива и думает, что вместо ужина просто напьётся. Вернувшись в квартиру, он застаёт Уилла за его обычным ритуалом перед свиданием — бродя по комнате в поисках чего-то, что не может найти. На этот раз это его ожерелье — то, которое Джонатан подарил ему на Рождество, с маленьким кулоном, инкрустированным драконом. Майк точно знает, где оно. Оно на его тумбочке, и лежит там уже несколько недель — с тех пор, как они дрочили друг другу, целуясь, и Уилл снял его, потому что застёжка постоянно цеплялась за волосы Майка. Майк — буквально худший человек в мире. Он садится в кресло и наблюдает, как Уилл ищет его повсюду. Он ничего не говорит. В конце концов Уилл сдаётся и на минуту исчезает в ванной. Он возвращается, пахнущий одеколоном. Кончики его волос влажные там, где он умывал лицо. — Уилл, — говорит Майк, не зная, что это сорвётся с языка, прежде чем это происходит. Он встаёт. Идёт к нему. Уилл улыбается. Красивый. — Да? — маленький порыв воздуха вырывается между его приоткрытых губ. Майк сглатывает. — Ты вернёшься сегодня ночью? Лицо Уилла вытягивается, улыбка стирается в одно мгновение. Он пожимает плечами. — Я не знаю. Может быть. — Ладно. — У тебя было что-то… — Уилл выдыхает. — Тебе нужно, чтобы я вернулся для чего-то, или… — Нет. — Майк качает головой, изо всех сил стараясь не звучать жалко. — Я просто не знал твоих планов. — О. Ладно. — Уилл смотрит вниз, на свои ботинки. — Так что это за группа, на которую вы идёте? Они говорят о Тупом Ёбаном друге Уэса и его панк-группе, которая играет в концертном зале в Бруклине. Майк смотрит на лицо Уилла, следит за движением его губ, когда он говорит, замечает, как он иногда моргает дважды, когда думает, смотрит, как его нос морщится и в уголках глаз собираются морщинки, когда он улыбается. Он ничего не слышит, кроме звона в ушах. Скажи ему, — говорил Арчи. Как, чёрт возьми, он должен это сделать, когда тот с таким энтузиазмом рассказывает о походе на концерт с Уэсом? Как Майк должен испортить вечер Уилла своими грустными желаниями? Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты встречался с Уэсом. Я не хочу, чтобы ты занимался сексом с другими парнями. Вместо этого он говорит: — Твоё ожерелье на моей тумбочке. Уилл на мгновение хмурится в замешательстве, прежде чем его выражение сменяется узнаванием. — О! Точно. Он убегает за ним. У Майка перед глазами всё плывёт. Он идёт обратно к креслу, включает телевизор и больше не смотрит на Уилла.

***

Надо отдать ему должное — в ту ночь Майк не напился. Возможно, не надо отдавать ему должное — он съедает полпакета картофельных чипсов и выпивает три пива и сидит на диване, как сумасшедший, уставившись на дверь. Он прислушивается, не раздастся ли за дверью тихое шарканье ног Уилла по коврику у двери, пока тот роется в карманах в поисках ключа. Концерт был в восемь. Майк предполагает, что он закончится к десяти. Возможно, выпьют после концерта — Уилл будет делать вид, что любит алкоголь, и опрокинет несколько шотов. Значит, одиннадцать, одиннадцать тридцать. Поездка на метро обратно. Двенадцать пятнадцать, двенадцать тридцать. Полночь наступает и проходит. Майк смотрит ночные телемагазины и выпивает ещё одно пиво. Он ложится спать в два, разбитый и измученный. Однако перед тем как выключить лампу, он осматривает свою тумбочку. Уилл так и не взял ожерелье. Должно быть, он передумал. Майк подбирает его. Обматывает вокруг руки. Может быть, это мерзко и извращённо, но он кладёт кусочек кожаного шнурка в рот, проводит по нему языком и представляет, что чувствует солёную кожу шеи Уилла, его пот. Испытывая отвращение к самому себе, он кладёт ожерелье обратно на тумбочку и натягивает одеяло на голову. В конце концов он засыпает где-то между тремя и четырьмя. Ему снится, что он просыпается, Уилл сидит на краю его кровати и говорит ему всё то, что он хочет услышать: Я люблю тебя. Я хочу тебя.

***

Когда он по-настоящему просыпается, быстрый взгляд на будильник подсказывает ему, что уже почти одиннадцать. Господи Иисусе. Он вываливается из кровати и идёт в ванную. В квартире по-прежнему тихо. Уилл, должно быть, снова лёг спать, когда вернулся домой. Может, он задержался допоздна, тусуясь с Уэсом и группой. Может, у него похмелье. Майк не хочет думать ни о каких других «может». Он справляет малую нужду, умывается, чистит зубы и проводит пальцами по растрёпанным волосам. Ёбаный пиздец, он выглядит ужасно. Круги под его глазами такие тёмные, что они похожи на синяки. У него раздражение после бритья. Его губы потрескались. Три прыщика выстроились в маленькую линию на левом виске. Его волосы ещё несколько месяцев назад перестали быть стильно лохматыми и теперь достигли стадии «Тебе нужно, блять, подстричься, ты чёртов хиппи». Он выключает свет в ванной и идёт варить кофе. Только когда он проходит мимо комнаты Уилла по пути на кухню, он обнаруживает, что дверь в неё широко открыта — так же, как он её и оставил. Майк с любопытством заглядывает внутрь. Уилла нет. Более того, ничего не тронуто. Его кровать аккуратно застелена. Флакон одеколона всё ещё стоит на краю комода, без крышки. Мгновение спустя взгляд на вешалку у входной двери подтверждает это: куртки нет. Уилл всё ещё не вернулся. Майк проверяет время на микроволновке. 11:14 утра. Ему кажется, что его сейчас стошнит. Он не должен был отпускать его. Он ёбаный идиот. Ему нужно было последовать совету Арчи: сказать ему о своих чувствах, поцеловать его, не пытаясь добиться большего. Даже если бы Уилл возненавидел его за это, отказал ему, отверг его, это, вероятно, вставило бы такую палку в колёса, что он отменил бы своё свидание с Уэсом. Сейчас Уилл, наверное, скачет верхом на члене Уэса и издаёт звуки, наверное, улыбается и хихикает и целует его, а Майк сидит на полу в гостиной, пытаясь сдержать слёзы.

***

Когда наступает час дня, Уилла всё ещё нет, Майк хватает свой рюкзак и идёт обратно в библиотеку. Сидеть в пустой квартире сводит его с ума. Он заканчивает большую часть своего итогового проекта по творческой документалистике, дописывая последние две страницы двадцатистраничного личного рассказа о влиянии D&D на его жизнь. Уже почти четыре, когда он уходит, распечатанные страницы скреплены и аккуратно убраны в манильскую папку, которую он стащил из кабинета библиотекаря. День тёплый, солнечный и ясный. Майк на мгновение замирает во дворе, впитывая это в себя. Ему нужно, блять, взять себя в руки. Он слишком взрослый, чтобы так себя вести — будто его жизнь кончена только потому, что кто-то, кого он любит, провёл ночь с другим мужчиной. С ним случались вещи и похуже. Он видел, как его девушка из детства покончила с собой. Он сражался с монстрами. Он видел, как в людей стреляют и они истекают кровью. В него самого стреляли. Он выживет. И всё же. Он выдыхает. Это отстой. Это единственное подходящее слово для этого. Это отстой. Он открывает глаза, сжимает лямки рюкзака и пересекает двор, направляясь к выходу на улицу. К его удивлению, он снова видит Уэса — Ты здесь, Боже? Это я, Майк, — всего в четвёртый или пятый раз за всё время, снова сидящего на той же скамейке, будто он провёл там весь день. У него с собой напиток. Остатки того, что похоже на обед. Стопка эссе, которые он проверяет, уже на две трети готова. Часы работы уже позади. Майк хмурится. Уэс выглядит чистым. Помытым. Точно не с похмелья. На нём джинсы и бордовая футболка с белой эмблемой колледжа спереди. Уилла всё ещё не было, когда Майк уходил из квартиры. Трёх часов достаточно, чтобы Уэс успел одеться, пообедать и проверить большую часть огромной стопки эссе на солнышке? Может быть. Майк волочит ноги по брусчатке. Он закусывает губу. Может, и нет? Он делает глубокий вдох и подходит к нему. — Э-э, привет, — говорит он, останавливаясь в двух футах от него. Уэс поднимает на него взгляд. Он вежливо улыбается — как ассистент преподавателя студенту. — Привет. — Ты меня не знаешь, но я Майк. Сосед Уилла? — Майк Уилла. Да! Конечно. — Уэс протягивает руку, на его лице теперь широкая дружелюбная улыбка. — Приятно познакомиться. Я слышал много хорошего. Майк пожимает его руку, уши горят. Он игнорирует эту информацию. Вместо этого он решительно продолжает: — Ты не видел Уилла? Он ещё у тебя, или… Уэс качает головой. — Я не видел его, наверное, с… десяти? Вчера вечером? — Вчера вечером. — Да. Я думал, мы должны были потусоваться после концерта, но он вроде как кинул меня. — Правда? — Сердце Майка почти выпрыгивает из груди. — Ага. Сказал, что ему нужно повидаться с кем-то. Ушёл пешком. — С кем? — С каким-то парнем. — Очевидно, что Уэс как минимум слегка раздражён этим, его тон переходит в нечто, едва не доходящее до возмущения. — Сказал, что он живёт неподалёку. У Майка перехватывает дыхание. Он приоткрывает рот. Думает. — С Джонатаном? Уэс щёлкает пальцами. — Ага. С Джонатаном. Это его брат, — думает он сказать. Вместо этого он испытывает болезненное удовлетворение от того, что Уэс думает, будто Уилл кинул его ради другого мужчины. — Спасибо, — говорит он, благодарно кивая. — Полезно знать. Просто проверяю. — Он не вернулся домой? — Неа. — В груди у Майка разрастается что-то лёгкое, пузырчатое. — Должно быть, он остался на ночь у Джонатана. — Чёрт. — Ага, ну. Прости за это. Уэс поджимает губы. — Он встречается с этим парнем? — Я не знаю. — Майк пытается сдержать улыбку. — Тебе лучше у него спросить.

***

Он практически бегом возвращается в квартиру. Он понятия не имеет, какого чёрта он вдруг так чертовски счастлив, ноги практически парят над улицами и тротуарами. Это ничего не меняет. Уилл всё равно не вернулся домой к нему. Всё это значит лишь то, что он послал Уэса нахуй и пошёл вместо этого к Джонатану. Он не пошёл пить после концерта. Он не вернулся в квартиру Уэса. Он не скакал на нём и не целовал его и не улыбался ему в постели. Этого достаточно, чтобы Майку захотелось петь. Как только он закрывает дверь квартиры, он направляется прямиком к телефону. Проводит пальцем по листку бумаги, приклеенному скотчем к обратной стороне трубки. Находит номер Джонатана. Набирает. Раздаётся пять гудков, прежде чем Джонатан отвечает, — голос немного громкий и оживлённый, будто он только что вёл лёгкую, непринуждённую беседу с кем-то. — Алло? Майк сглатывает. — Привет. Это Майк. — О! — Пауза. — Привет, Майк. Итак, Уилл точно там. Хорошо. Потрясающе. — Уилл. Он рядом? Джонатан больше ничего не говорит. Вместо этого раздаётся приглушённый звук — что-то сказанное с рукой, зажатой над трубкой. Затем: — Майк. — Это Уилл. — Привет. — Привет. Майк выдыхает, отчего в трубке появляется треск. — Ты у Джонатана. — Я у Джонатана. — Ты в порядке? Наступает пауза — достаточно долгая, чтобы стало неловко. Уилл прочищает горло. — Да. Я в порядке. Джонатан помогает мне с моими полароидами. — О. Ладно. — Прости. Я должен был позвонить. — Нет, всё нормально. Ты взрослый. Ты можешь делать всё, что хочешь. Я просто… Я не знал, где ты. Уже половина пятого. — Правда? О. Дерьмо. Прости… — Я не знал, был ли ты с… — Майк выдыхает. Оставляет это висеть в воздухе. — Нет. Я с Джонатаном. Снова долгое молчание. Этого времени достаточно, чтобы Майк успел уговорить себя и отговорить и снова уговорить сказать то, что он произносит дальше, а именно: — Эй. Мы можем поговорить, когда ты вернёшься домой? На этот раз со стороны Уилла доносится треск. — Да, — говорит он. — Я буду дома через час. Мы закончили. Я просто… — Он не заканчивает предложение. Майк почёсывает затылок. — Ладно. Круто. — Круто.

***

Майк принимает душ. Расчёсывает волосы. Надевает чистую футболку и джинсы и ставит на проигрыватель альбом The Cure «The Wish». Он пьёт пиво. Садится в кресло. Пересаживается на диван. Включает телевизор. Выключает его обратно. Уилл входит в дверь в 5:40 с сумкой Джонатана. На нём та же одежда, в которой он уходил, и он явно не принимал душ — его волосы растрёпаны, а кожа на лице слегка блестит. Он тоже выглядит уставшим — уголки его глаз слегка покраснели. Он — самое красивое, что Майк видел за весь день. Он встаёт с дивана. — Привет, — говорит он на выдохе. Уилл улыбается. — Привет. Майк наблюдает, как Уилл кладёт свои вещи. Он достаёт из сумки свою красную ветровку и вешает её на место, на вешалку рядом с курткой Майка. Он вытаскивает пластиковый пакетик, набитый стопкой полароидов, кладёт его на кухонную стойку. Не зная, чем себя занять, Майк идёт заваривать кофе. Играет The Cure. Майк с некоторым подобием терпения ждёт, пока заварится кофе, а после наполняет свою кружку и кружку Уилла, большим пальцем поглаживая Снупи на его будке. Уилл выходит из своей комнаты, поджав губы. Он садится на диван. Майк протягивает ему его кружку с кофе и занимает кресло. Он вспоминает то утро несколько месяцев назад, когда Уилл вернулся от Уэса в последний раз — измученный, вымотанный и лгущий, что выспался прошлой ночью. Они сидят так с минуту или дольше, потягивая кофе. Кружка слишком горячая для рук Майка, но он всё равно держит её, несмотря на жжение. Уилл издаёт мягкий, фыркающий звук. Майк смотрит на него. — Прости, — говорит Уилл. Отпивает. — Мне правда стоило позвонить вчера вечером. — Всё нормально. Я просто подумал, что ты с Уэсом. — Как ты догадался позвонить Джонатану? Справедливый вопрос. Теперь Майку предстоит показать, насколько он безумен: — Я видел Уэса в колледже. — О. — Тебя с ним не было, поэтому я спросил о тебе. Уилл откидывает голову назад, на его лице появляется та самая неловкая улыбка в потолок. Он ничего не говорит. Майк продолжает: — Он сказал, что ты его кинул. — Ага. Кинул. — Почему? Вздох. Уилл выпрямляется и делает ещё один глоток кофе. Он всё ещё не встречается взглядом с Майком, но смотрит куда-то в район его левого плеча, когда говорит: — Концерт был хороший. Было весело. После я просто… не захотел идти с ним? — О. — Майк царапает логотип «Yankees» на своей кружке из секонд-хенда. — Почему нет? — Я не смог. Я не хотел с ним спать. — Да? — Да. Он милый и всё такое, но он не… понимает меня. По какой-то причине лицо Уилла искажается выражением чистейшего и совершенного опустошения. Его брови сходятся вместе. Губы морщатся. На щеках, прямо под глазами, появляется румянец. Он проводит руками по кружке. Говорит: — Потом я подумал о том, что никто никогда не поймёт, знаешь? Не по-настоящему. И это… добило меня. — Он смеётся, сдавленно и самоуничижительно. — Так что да. Я — воздушные кавычки — «кинул его». Он был зол на меня? Майк игнорирует его вопрос. — Это неправда, Уилл, — говорит он вместо этого. — Ты найдёшь кого-нибудь, кто поймёт тебя. Уилл снова откидывается на спинку дивана — на этот раз раздражённо, как он делал в детстве, когда с него было достаточно выходок Майка. Он снова громко выдыхает. Проводит рукой по лицу. — Ага, ну. Что, если нет? — Найдёшь. — Как кто-то вообще сможет полюбить меня, Майк? У Майка всё обрывается внутри. — Что ты имеешь в виду? — Как кто-то вообще сможет полюбить, типа, всего меня, если он меня не знает? Я думал об этом прошлой ночью. Говорил с Джонатаном об этом. Со мной случилось столько дерьма, которое навсегда сломало меня, и я даже не уверен, что до конца это понимаю. Может, кроме моих… проблем… я сейчас вполне нормальный, но что будет, когда я стану старше и что-то случится и все воспоминания хлынут обратно? — Он снова смеётся, и это грустно и с ноткой злости. — Как я должен это кому-то объяснять? Я не смогу. Майк ставит свой кофе. Он забирается с ногами в кресло. — Уилл. — Он сглатывает. Дыхание учащается. — Кто-нибудь полюбит тебя. — Ты не можешь любить то, чего не знаешь. В таком случае это любовь к образу кого-то. — Но ты не твоя… травма. — Я знаю, что нет. Но это — часть меня. — Он отпивает свой кофе. — Я мог бы солгать, знаешь. Выдумать что-то ужасное, что будет параллельно тому, что случилось на самом деле. Но это неправильно. Я просто всё думаю о том, как мне будет, скажем, сорок, понимаешь, с моей дурацкой летающей машиной и ховербордом, и, может, с партнёром, и я мог бы прожить всю оставшуюся жизнь с этим мужчиной, и он бы не знал одной из самых главных вещей, которые когда-либо со мной случились. Он бы не знал меня. Майк выдыхает медленно, с дрожью. Он смотрит на лицо Уилла. Смотрит, как он пьёт ещё кофе. Смотрит, как его ресницы трепещут, когда он дважды моргает — раз, затем другой. И затем он говорит одну из самых смелых вещей, которые когда-либо говорил: — Я знаю тебя. Я всегда буду знать тебя. По крайней мере, до 2042 года. Помнишь? Лицо Уилла смягчается. Его глаза внезапно начинают блестеть, словно наполняясь слезами. — Я знаю, знаю, — говорит он с нежной улыбкой на губах. Он поворачивает свою кружку в руках. — Но это другое. Майка тошнит. — В каком смысле другое? — Ты меня не любишь. Это худшее, самое неправдивое из того, что Майк когда-либо слышал. Его рот открывается. Он готов закричать в знак протеста с крыш домов. Прежде чем он успевает это сделать, Уилл продолжает: — Нет, нет, я знаю, что любишь. Просто не… в том смысле. Не так, как я хотел бы однажды быть с кем-то, понимаешь, даже если я ценю дружбу с тобой больше всего на свете. — Пауза. Он снова откидывает голову назад. Говорит в потолок: — И это совершенно нормально. Ты и не должен. Я смирился с этим ещё, типа, пять лет назад, и… — Пять лет назад? — Сердце Майка замирает. Уилл ставит кружку с кофе между ног и обеими руками трёт лицо. Он, кажется, уничтожен. — Э-э. — Он смеётся. — Уилл. Что? — Мы были детьми. Я, возможно… вероятно… может быть, был влюблён в тебя. — Ты шутишь. — Неа. — Правда? — Ага. — Уилл шумно выдыхает. — Прости. — За что? — Майк широко улыбается ему, невероятное количество надежды заполняет его, как наркотик. Хор уже за кулисами. Занавес поднимается. — Ты был влюблён в меня? — Был. — Почему ты мне не сказал? — Да ладно, Майк. Я так не думаю. Майк запускает руки в волосы. Его уши горят, и комната кажется ярче, чем секунду назад. Прежде чем он успевает что-то сказать, Уилл добавляет: — Я знаю, что это не в твоём… вкусе. — Что? — Ну. Я. Уилл Байерс, блять, что, с ума сошёл? — Что? — Теперь ты делаешь эту штуку «что». — О чём ты говоришь? Уилл вздыхает. — Я говорю, что знаю с двенадцати лет, что я не твой, — воздушные кавычки, — «тип», так сказать. Я с этим смирился. По крайней мере, моя голова. — С двенадцати лет? — О Боже мой, Майк. Заткнись. — Уилл. — Что? — Господи Иисусе. — Теперь мне придётся убить себя. Ты же знаешь это, верно? Это всё твоя вина. Майк смеётся. — Ты был влюблён в меня с двенадцати лет. Это девять лет. — Был, Майк. Прошедшее время. Я был влюблён в тебя. — Прошедшее время. — Очень прошедшее время. Я был в очень прошедшем времени влюблён в своего лучшего друга, которому нравились девочки. — Но мне не… — Майк морщится. Он думает об Арчи, думает о том, как тот считал, что Фрэнк натурал весь год, пока они спали вместе. — Уилл, — говорит он. — Я говорил тебе, что мне нравятся… — Парни. Я знаю. Просто… Я не знаю. А тебе? — В первый наш раз я продержался тридцать секунд. — У тебя никогда раньше не было секса. — Уилл. Уилл улыбается ему. Он закусывает внутреннюю сторону щёк. Морщит нос. Он красивый. Он идеальный. Он был влюблён в него в прошедшем времени на протяжении всех их подростковых лет. И по какой-то глупой, безумной, идиотской причине глаза Майка наполняются слезами. — Ты сказал твоя голова, — говорит он, мир превращается в череду блестящих размытых пятен. — Что? — Ты сказал, что твоя голова смирилась с этим. — Майк сглатывает. — Что насчёт всего остального? Уилл, возможно, закатывает глаза. Майк не знает; он едва видит сквозь слёзы. Но он ждёт. Не хочет, чтобы это было очевидно. Может, слёзы уйдут, если он замрёт достаточно неподвижно. Может, они не прольются. Несколько мгновений они молчат. На проигрывателе начинается «Doing the Unstuck». — Моя голова смирилась с этим, — наконец говорит Уилл. — Всё остальное… возможно, другая история. Слеза скатывается. Майк быстро смахивает её. — Когда ты сказал, что всё было слишком интенсивно… — Майк. Не надо, ладно? — Не надо чего? Уилл шмыгает носом и отворачивается. — Ты надо мной издеваешься? — Конечно, нет. — Это как-то похоже на… — Он проводит рукой по глазам. — Ты плачешь, — говорит Майк. Он пользуется моментом, чтобы вытереть свои собственные слёзы, подтягивает ворот футболки и трёт глаза. Уилл не смотрит на него. Он не замечает этого. Он говорит: — Заткнись, Майк. Ты издеваешься. — Вовсе нет. Уилл. Твою мать. — Это унизительно, ладно? — Уилл встаёт с дивана. Он снова вытирает лицо, на этот раз рукавом футболки у плеча. — Давай просто забудем об этом. — Уилл. — Пожалуйста? Уилл медленно идёт к коридору, направляясь в свою комнату. — Прости, — говорит он. — Я не хочу быть таким… размазнёй. — Он издаёт мягкий, грустный смешок. — Мне нужно принять душ. Я чувствую себя отвратительно. Майк встаёт. Он подходит к нему. — Ты не отвратительный, — говорит он, останавливаясь в двух футах от него. — Ты… потрясающий. — Майк. — Что. — Ты плачешь? — Нет. Заткнись. Уилл улыбается. — Почему ты плачешь? — Потому что я влюблён в тебя. Майк подходит ближе, ещё ближе. Он осторожно прижимает Уилла к стене. — Твою… Майк. — Что. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Уилл улыбается так широко, что Майк не в силах сделать ничего, кроме как поцеловать его. Он берёт его лицо в обе ладони и прижимается губами к его губам. Это абсолютное, ёбаное волшебство. Это хоры, и это ангелы, и это свет, и звук. И даже лучше этого: это Уилл Байерс. Это любовь всей его жизни. Майк целует его со всей страстью — мягко и медленно, глубоко, их языки соприкасаются, затем поверхностно, когда они улыбаются, когда уже почти не могут целоваться, когда Уилл смеётся и обвивает руками шею Майка. Майк целует его снова. Затем ещё раз. Затем он обнимает его, сжимая так крепко, что Уилл смеётся ещё раз — на этот раз в открытую — а потом превращает смех в поцелуй в челюсть Майка, затем в шею. — Мы можем пойти поужинать? — спрашивает Майк. Уилл отстраняется и смотрит на него, глаза широко раскрыты и блестят от слёз. — Ты хочешь пойти со мной на свидание? — Я хочу встречаться с тобой. Уилл прижимается лицом к плечу Майка и плачет. Майк запускает руку в его волосы. Целует его в висок. — Пожалуйста? — Очевидно. — Да? — Да. — Уилл шмыгает носом. Он отстраняется и коротко целует Майка в кадык, затем в подбородок. — Я тоже хочу с тобой встречаться. — Правда? — Правда, правда, правда. Майк снова берёт его за лицо. Сжимает его щёки вместе, как ему хотелось все эти месяцы. Прижимает к его рту сладкий, дурацкий, чмокающий поцелуй. Когда он отстраняется, Уилл показывает ему язык. Майк целует и его, и это перерастает в их общий смех. Перерастает в то, как Уилл снова обнимает Майка и кладёт голову ему на плечо, будто они танцуют медленный танец. — Но сначала дай мне принять душ, — бормочет он. — Я воняю. Ты же не хочешь встречаться с вонючкой. Майк смеётся. — Ладно. Они расходятся. Но прежде чем Уилл успевает развернуться, чтобы уйти, Майк притягивает его обратно. Целует снова.

***

Они идут в ближайшую закусочную с жареной курицей и берут огромные корзины наггетсов и картошки фри. Майк не ел нормальной еды больше двадцати четырёх часов, и он умирает с голоду. Уилл ест с улыбкой на лице, время от времени касаясь ногой ноги Майка под столом. — Ты не врал? — спрашивает он, макая две рифлёные фри в горку кетчупа. Майк хмыкает. — О чём? — О том, что хочешь… этого. Со мной. — С чего бы мне врать об этом? — Потому что всё было странно. Я стал странным после твоего дня рождения. Может, ты хотел это исправить. Майк жует кусок курицы и проглатывает. — Ты хочешь сказать, что я готов встречаться с тобой как минимум до 2042 года только потому, что хотел уменьшить неловкость между нами? — Может быть. — Уилл улыбается сам себе и запихивает обе картофелины в рот. — Ты сумасшедший. — Ты сказал 2042. — Ага? — Это… амбициозно. Майк отпивает пиво и ухмыляется. — Ты хочешь сказать, что мы не будем делить «Скайпэд» квартиру в Орбит-Сити? — И летающую машину? — Конечно. Только с нашими личными ховербордами. И теми светящимися найками. — Разумно. — Уилл усмехается. — У тебя огромные ноги. Майк кидает в него картошкой фри. — Заткнись. Уилл морщит лицо, и это настолько дико мило, что всё, о чём Майк может думать — что он укусил бы его, если бы они были наедине. Он бы целовал его, пока они оба не задохнутся. Его сердце бешено колотится от этой мысли. Вот в чём дело: теперь, когда это случилось, всё кажется таким лёгким. Кажется совершенно нелепым, что Майк не сказал ему, что любит его, ещё несколько месяцев назад. Нет буквально ничего лучше этого, и Майку следовало быть готовым рискнуть в тот самый момент, когда возникла возможность. Он знает, что всё не так просто. Он не может слишком сильно корить себя. Если это похоже на потраченные месяцы? Что ж, впереди есть ещё месяцы и месяцы. Больше чем месяцы. Впереди целое чёртово будущее.

***

После ужина они покупают клубничные пончики с глазурью и едят их по дороге домой. Они время от времени прижимаются друг к другу, случайно соприкасаясь плечами вместо того, чтобы держаться за руки. Прохладно, весенний ветер гуляет по улицам, и Уилл засовывает руку в карман своей красной куртки. Майк замечает шнурок ожерелья с драконом, которое Уилл наконец забрал с тумбочки. — Ожерелье, — говорит он, не добавляя больше ничего. Уилл краснеет, щёки розовеют под яркими уличными фонарями. Он засовывает остатки пончика в рот и жуёт. — Ага. — Ты оставил его прошлой ночью. Почему? — Решил не надевать его. — Да ладно. — Я не знаю. — Уилл пожимает плечами. — В застёжке всё ещё было несколько твоих волосков. — Ого. — Что? — Сексуально. — Майк. Он не говорит Уиллу, что клал часть ожерелья в рот. Вместо этого он снова толкает его плечом. Уилл толкает его в ответ. — Это ощущалось неправильно. — Ты целовался с Уэсом прошлой ночью? — Нет. — Хорошо. — Майк усмехается. — И ещё, к твоему сведению: он, возможно, думает, что ты спишь с Джонатаном. — Что? — Он не знает, что он твой брат. Очевидно. — Что ты сделал? — Ничего. Я просто позволил ему думать то, что он и так уже думал. Никому от этого хуже не стало. Уилл толкает его. Майк толкает его в ответ. Они сворачивают налево на свою улицу. — Могу я… ну, знаешь… сегодня? — спрашивает Майк, засовывая обе руки в карманы куртки и глядя себе под ноги. — Я ещё не… — Мне буквально всё равно. — Майк. Я не знаю, как тебе это сказать, но если тебя не устраивает куча отвратительных вещей, то тебе не всё равно. Майк фыркает. — Да ладно. — Ты хочешь, чтобы на твоём члене оказалось дерьмо? Что-то в этих словах, слетающих с губ Уилла, убивает Майка. Он заливается хохотом, сгибаясь пополам и опираясь рукой на кирпичную стену рядом с собой. Уилл тоже смеётся. — Я даже не шучу, Майк. Я не хочу обделать кровать. — Ладно, ладно. — Майк посмеивается и смотрит на часы. — Что, если я посмотрю «Симпсонов», а ты займёшься своими делами? — Конечно. Майк поднимает руку, и Уилл даёт ему пять.

***

Он действительно смотрит «Симпсонов», пока Уилл исчезает в ванной на полчаса. Когда идут титры, Майк встаёт, подходит к двери ванной и стучит. Он слышит, как Уилл недовольно вздыхает от того, что его побеспокоили. — Что? — Можно я сделаю ту другую штуку? Пауза. — Какую другую штуку? — Можно я вставлю пальцы внутрь тебя? — О Боже мой. Майк! Майк ухмыляется. — Что? — Тишина. — Это «да»? — Может быть. Дай мне… пять минут. Иди в мою комнату. Это официально лучший день в жизни Майка. Он идёт в комнату Уилла и запрыгивает на его кровать. Пока он ждёт, он осматривается. Он впитывает все маленькие безделушки Уилла, все его постеры групп, все случайные, человеческие вещи, разбросанные вокруг: монеты на комоде, открытую банку газировки, Полароид камеру, мячик для снятия стресса, наклейку с изображением парня, которого тошнит комичной жёлтой рвотой, прилепленную к боку его стола, стилизованную надписью «Toxic High School» поперёк. Его плеер лежит на тумбочке. Майк берёт его и открывает. Cocteau Twins — Heaven or Las Vegas. Он закрывает его и кладёт обратно. Уилл заходит минуту спустя, с лицом краснее, чем Майк когда-либо видел, неся обычную смазку, которую он бросает на кровать, прежде чем достать коробку презервативов из ящика комода. — Ты решил? — спрашивает Майк. Он берёт смазку. — Да. Думаю, это нормально. — Ты хочешь, чтобы я это сделал? — Да. — Уилл выдыхает. — Прости. Я просто никогда раньше этого не делал. — Правда? Никто никогда… — Нет. Чёрт, да. Майк не может сдержать широкую улыбку с сомкнутыми губами, которая растягивает его щёки. — Иди сюда, — говорит он, приподнимая подбородок. Это первый раз, когда они забираются на кровать полностью одетыми. Уилл залезает и подползает к Майку, который сразу же притягивает его к себе в нежном поцелуе. Он ложится на спину и тянет Уилла на себя, и следующие пять минут они проводят, целуясь: руки Майка в волосах Уилла и скользят вверх-вниз по его спине, Уилл тяжело дышит Майку в лицо, руками проводя по бокам его головы, пальцами касаясь ушей. Это невероятно хорошо. Майк скользит руками вверх по спине Уилла, поднимая его футболку по ходу движения, и Уилл посмеивается прямо ему в губы. Он садится верхом на бёдра Майка и стягивает футболку через голову. Майк лежит и просто… смотрит на него. Впитывает его. Маленькая складочка прямо на поясе его штанов. Полоска пушка под пупком. Родинки на груди, словно созвездия. Майк кладёт руки ему на талию и переворачивает их, меняясь местами, так что Уилл оказывается растянувшись на спине. Майк, не теряя времени, припадает ртом к его животу. Он целует прямую линию вверх, затем обратно вниз, до ключицы, до пояса штанов. Поцелуи с открытым ртом, оставляющие влажные пятна от его языка, которые блестят при верхнем свете. Уилл тяжело дышит, его грудь вздымается и опускается, пока Майк в конце концов останавливается на его сосках, тратя время на то, чтобы пососать и облизать их, прежде чем снова спуститься вниз, чтобы поцеловать его пупок, затем его бок. Он подносит руки к его ширинке. Расстёгивает пуговицу. Тянет молнию вниз. Уходит несколько неловких секунд на то, чтобы стянуть его штаны, Уилл смеётся, приподнимая бёдра и в конце концов помогает, стаскивая их до бёдер, чтобы Майк мог стянуть их с его ног до конца. Пока он это делает, руки Уилла тянутся к вороту футболки Майка, стягивая её через голову, и Майк наклоняется вперёд, позволяя ему это сделать, позволяя стянуть её вверх и снять, а затем бросить на край кровати. Он приподнимается и целует Уилла в губы, затем в шею, и тяжело выдыхает, когда Уилл протягивает руки и гладит его по груди и плечам. Он улыбается, пока делает это, ладонями скользя вниз по бокам Майка и обратно вверх, словно пересчитывая его рёбра. Майк игриво приподнимает бровь. — Чему ты улыбаешься? — Тебе. — Что со мной? Улыбка Уилла становится шире. — Ты хорошо выглядишь без футболки. — Правда? Майк чувствует, что это объективно неправда, особенно под этим углом, нависая над Уиллом с расставленными в стороны руками. Он — сплошная бледная кожа, выступающий пупок и волосы под мышками. Тем не менее слова Уилла заставляют его покраснеть. — Определённо, — говорит Уилл. Майк смущённо смеётся и целует его. Мягко. Медленно. Он сползает обратно к животу Уилла, цепляется пальцами за его боксеры и берёт его в рот. — О! — Уилл произносит это именно так, этот маленький удивлённый звук, и Майку приходится оторваться от него, чтобы улыбнуться тому, как это приятно. Он посмеивается про себя, а затем снова берёт его в рот. Он старается изо всех сил. Он знает, что в теории люди принимают его полностью, до основания, но это то, что Майк просто пока не чувствует себя способным сделать, заходя так далеко, что касается головкой миндалин, и даже тогда ему приходится бороться с позывами к рвоте, на глазах выступают слёзы. Он использует руку на том, до чего не может добраться, массируя вокруг, затем скользит обратно вверх и сосёт только головку, проводя языком по месту, что прямо под ней. Рука Уилла касается волос Майка. Он издаёт громкий, тяжёлый выдох, его живот вздымается и опускается вместе с ним. Майк отрывается от него, а затем прижимает его к животу Уилла, проводя языком вверх и вниз по нижней стороне, от основания к головке, прежде чем снова взять головку в рот. — Ладно, ладно, — шепчет Уилл через минуту, слегка потянув Майка за волосы. Майк снова подползает вверх по его телу и позволяет Уиллу перевернуть его на спину. Они вместе стаскивают его штаны и трусы, и Майк закрывает глаза и практически дрожит, пока Уилл целует его грудь и живот. Внезапно рука ложится на его член, поглаживает, а затем он чувствует влажное, всасывающее тепло рта Уилла слева от пупка, затем чуть выше — жёсткие поцелуи с открытым ртом, которые заставляют его вздыхать. Он издаёт дрожащий смешок, когда Уилл присасывается к его бедру, затем к его боку, затем подползает обратно и припадает ртом к его шее, оставляя Майка задыхающимся, а его кожу блестящей от слюны и розовой к тому времени, когда Уилл наконец прижимается к его губам ещё одним всасывающим поцелуем, прямо, так что их носы прижимаются друг к другу. Он откидывается назад. Майк улыбается ему снизу. Притягивает его для ещё одного поцелуя, затем отпускает. — Так я могу… — Майк поднимает руку, шевеля пальцами. Уилл морщится. — Иногда ты невероятно несексуален. — Как это может быть не сексуально? — Если тебе приходится спрашивать, боюсь, ты никогда не поймёшь. Майк складывает губы трубочкой и фыркает. — Где смазка? Они находят её. Уилл откидывается на подушки, и на этот раз они догадываются постелить полотенце, Майк скатывается с кровати и неловко прикрывается, пока идёт в ванную за ним. И вот они здесь: Уилл с подушкой и полотенцем под бёдрами, ноги согнуты в коленях и разведены на ширину плеч, Майк со смазкой на пальцах, тянется между ними. — Так мне просто вставить его внутрь? — Он поднимает средний палец, улыбаясь. Уилл смеётся над этим. — Конечно. Только полегче. Майк так и делает. Он ощупывает вокруг, лицо горит от мысли о том, что он делает, и когда находит нужное место, он осторожно нажимает, медленно, медленно проскальзывая пальцем внутрь. Это самая необычная вещь, которую он когда-либо чувствовал — его голая кожа и чувствительные подушечки пальцев внутри тела Уилла. С презервативом во время полового акта он не чувствует всех этих текстур. Но сейчас он чувствует всё. Это горячо и мягко, текстурно и странно. Майк круговыми движениями гладит чистой рукой по животу Уилла и отводит палец назад, затем снова вводит. — Ладно, — бормочет Уилл. — Добавь ещё один. Со вторым ему приходится действовать медленнее, Уилл кладёт свою руку поверх руки Майка на его животе и похлопывает по ней, когда хочет, чтобы Майк притормозил. Он тугой внутри — во многом из-за того, как нервно он сжимается, — и Майк чувствует, как его собственный член становится невероятно твёрже с каждым пульсирующим сжатием вокруг его пальцев. — Ты можешь… — Уилл выдыхает. Майк делает серию толчков, сначала медленных, затем быстрее. Пока он это делает, он наклоняется и целует член Уилла, затем берёт его в рот, всего один раз. — Ладно. — Уилл хихикает. — Наверное, не стоит делать это слишком часто. — Правда? — Эм. Да. Майк улыбается этому, гордый собой. Он прижимается одним единственным ласковым поцелуем к животу Уилла и снова садится. Он вынимает пальцы. Бросает взгляд на Уилла. — Третий? — Да. Медленно. Это сложнее. Пальцы сводит судорогой, и требуется целая вечность, чтобы Уилл достаточно расслабился, позволив пальцам Майка скользнуть дальше второй фаланги. — Больно? — спрашивает он, внимательно наблюдая за лицом Уилла в поисках признаков боли. — Ага. — Прости. Уилл улыбается. — Не твоя вина. — Он издаёт фыркающий звук и зажмуривается. — Подвигай ими немного. Он двигает, и в конце концов дыхание Уилла замедляется. Майк добавляет ещё смазки. Скольжение становится легче. Он входит под определённым углом вверх, не зная, что делает, просто осторожно продвигаясь, когда чувствует маленький мягкий бугорок. — Ого, ого, ого, — говорит Уилл, его живот подпрыгивает. Майк ухмыляется. — Это твоя… — Да. Блять. Не трогай её слишком много. — Почему? — Майк толкается в неё, дразня, и Уилл смеётся и закрывает глаза. Это так сексуально. Майк трёт её с минуту и целует живот Уилла, пока тот не начинает напрягаться. — Майк. — Хм? — Презерватив. Он медленно вынимает пальцы и вытирает их о полотенце. Уиллу приходится открыть для него презерватив, потому что его пальцы всё ещё слишком скользкие, и он надевает его и снова устраивается между ног Уилла. Скольжение внутрь проходит более гладко, чем когда-либо прежде, — Уилл не успевает снова напрячь мышцы, как в прошлые разы. Майк всё равно ждёт, когда входит наполовину, останавливаясь, чтобы поцеловать шею Уилла, пока не получает разрешение продолжить, но затем остаются только плавные, скользкие толчки и тяжёлое дыхание. — Твою мать, твою мать, — шепчет Майк, прижимаясь лбом ко лбу Уилла и постанывая прямо ему в лицо. Лодыжки Уилла смыкаются у него на талии, затем поднимаются выше, к середине спины, Майк надавливает на его бёдра так, что заходит глубже, чем казалось возможным. — Майк, — выдыхает Уилл. — О, блять. Майк целует его приоткрытый рот, затем щёку; их горячее общее дыхание покрывает их лица влагой. Он отстраняется и приподнимается на руках, толкаясь бёдрами сильнее и быстрее, пока Уилл не начинает издавать маленькие звуки ах при каждом движении внутрь. Через минуту он размыкает ноги, выгибает спину и толкает Майка в плечо. — Стоп, стоп, стоп. Майк останавливается. Он тяжело дышит, высовывает язык на минуту и ждёт. — Ты в порядке? Уилл кивает и с шумом выдыхает через сжатые губы. — Ага. Сейчас… — Он замолкает и улыбается. Майк проводит рукой вверх и вниз по его груди, ожидая, пока он успокоится. Он наклоняется и целует его в лоб. Наблюдает, как краска поднимается по его шее к щекам. — Ты красивый, — говорит он, наконец позволяя себе это сказать. Глаза Уилла наполняются слезами. Он закусывает нижнюю губу. Отпускает её. — Я? Майк широко улыбается ему. — Да. Абсолютно красивый. Уилл тянется вверх и притягивает его к себе, и Майк опускается на локти и целует его со всей страстью. Через минуту Уилл снова обхватывает его ногами за талию, и Майк снова начинает двигаться — на этот раз медленно, круговыми движениями, и это лучшее, что он когда-либо чувствовал в своей жизни. Хоры, ангелы, жар, золотой свет сверху… Кого, чёрт возьми, вообще это волнует. Майк Уилер внутри Уилла, и он целует его, и любит его, и лучшее во всём этом то, что Уилл знает это. Уилл снова толкает его в плечо. Майк усмехается ему в губы. — Опять? — Говорил же тебе не делать всего этого пальцами. — Ты чувствуешь себя хорошо? Уилл улыбается. — Так хорошо. — Он выдыхает. — А ты? — Ещё бы. — Хочешь быть более конкретным? — Ээээ… — Майк смеётся, его живот подпрыгивает от смеха. — Я чувствую, что кончу примерно через… — Он театрально мычит, — Шестьдесят две секунды. — Вау. — И я чувствую, что когда-нибудь хочу заставить тебя кончить только от моих пальцев. — Майк. — И я чувствую, что всё это просто… очень, очень, очень хорошо. — Он улыбается. — Ты и я. Уилл скользит рукой к его затылку. Он целует его. — Я люблю тебя, — говорит он, убирая самые длинные пряди волос с его лица. У Майка перехватывает дыхание. Его сердце колотится с бешеной скоростью. — Правда? — спрашивает он, широко улыбаясь. — Правда. Майк касается Уилла под подбородком. Он снова целует его, вдыхая сквозь поцелуй. — Я тоже тебя люблю. Он снова двигает бёдрами — лениво, пока они целуются, — затем отстраняется. — Хочешь быть сверху? Уилл кивает. Они тратят минуту на то, чтобы поменяться местами. Майк садится прямо, прислонившись спиной к изголовью кровати. Уилл наносит на него ещё смазки, затем садится на его колени, обвивает руками его шею и опускается вниз одним медленным, плавным движением. Майк стонет и целует его, пока Уилл двигается, приподнимаясь на коленях и опускаясь снова и снова. Он издаёт высокий звук, когда Майк берётся за заднюю часть его бёдер, помогая ему. — Блять, — шепчет он. — Майк. Это невероятно сексуально. Майк тяжело дышит и говорит: — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Уилл зарывается лицом в плечо Майка и стонет — в полный голос и громко — и, твою мать, Майк пропал. Он чувствует, как это поднимается в нём до неприличия быстро. Они в этой позе, может, минуты три. Уилла уже трясёт, и когда Майк тянется, чтобы взять его в руку, он говорит: — Нет, нет, нет, — и издаёт ааах, словно даже мысль об этом едва не заставила его кончить. — Это так, блять, хорошо, Уилл. О Боже мой. — Майк откидывает голову на спинку кровати и стонет, приоткрыв рот. Уилл двигается на нём ещё всего минуту, упираясь руками в его плечи для опоры, и внезапно Майк не выдерживает. Он хватает его за бёдра и крепко сжимает, затем опрокидывает их вперёд. Уилл мило вскрикивает, и Майк смеётся и двигается в нём быстрыми толчками, от которых кровать не только скрипит, но и стучит о стену. Здесь так много шума, целая стена: стоны Майка и дыхание Уилла, «О, блять», и аах, и «Я сейчас кончу, я сейчас…», и иик-иик-иик матраса, и тук-тук-тук столбиков кровати о стену. Майк приподнимается на руках и толкается снова и снова, и наблюдает, как Уилл под ним разваливается на части самым красивым, впечатляющим образом. — Твою мать, ты так хорошо чувствуешься, — стонет Майк, чувствуя, как начинается сжатие от приближающегося оргазма Уилла. — О Боже мой. Охуеть. Уилл закусывает нижнюю губу и выгибает спину. Его глаза превращаются в одни морщинки, и он резко выдыхает через нос, дрожа и трясясь. Майк наклоняется и целует его, преследуя свой собственный оргазм, пока Уилл кончает вокруг него. Его руки возвращаются к бёдрам Уилла и притягивают его к себе снова и снова в ритме, который несёт его к краю, а затем сбрасывает вниз. Он никогда в жизни не кончал так сильно, всё его тело сводит судорогой, а затем дрожит, пока он пульсирует в презерватив. Он пускает слюни на плечо Уилла — что было бы постыдно, если бы он мог думать, — и перед глазами всё плывёт. Уилл поглаживает его поясницу, руки даже спускаются ненадолго к его ягодицам, притягивая его к себе сильнее тремя ритмичными толчками. Когда всё заканчивается, Майк стонет, зарываясь лицом в шею Уилла. Уилл гладит волосы Майка. — Буквально секс-чародей, — бормочет Майк, уставший. — У тебя всё ещё есть силы. Я это точно знаю. Живот Уилла подпрыгивает от зарождающегося смеха. — Если я секс-чародей, то кто тогда ты? — Очень, очень благодарный. Затем они оба смеются. Майк поднимает голову и целует улыбающийся рот Уилла, затем его щёку, затем маленький, словно шёпот, поцелуй в кончик его носа. Обычно в этот момент они расходились. В лучшем случае они лежали бы вместе несколько минут, прежде чем разойтись по своим делам. Но на этот раз Майк тянется вниз, чтобы придержать презерватив, выходит, но просто слегка откатывается в сторону, их обнажённые тела всё ещё прижаты друг к другу. Майк проводит рукой вверх и вниз по животу и груди Уилла, пальцами играя во влажности, которая там собралась. — Ты кончил без прикосновений, — комментирует он, улыбаясь, когда Уилл издаёт смущённый звук. — Майк. — Кончил! — Я знаю, но тебе не обязательно говорить это. — Это редкость. — Это тебе твоя книга сказала? — Ага. Уилл поворачивает голову набок, чтобы посмотреть на него. Он морщит лицо. Теперь они одни. Майк наклоняется и целует его в щёку — громко, с причмокиванием, с тем самым муа. Когда он заканчивает, он сам морщит лицо, улыбается, затем целует его в губы.

***

После ещё минуты поцелуев и прикосновений они наконец откатываются друг от друга. Майк избавляется от презерватива, но затем снова устраивается рядом с ним, оба лежат на спине, головами на подушках. — Уилл, — говорит Майк спустя долгое, тихое мгновение. — Хм? — Когда нам было шестнадцать. Когда ты… совершил каминг-аут. В «Squawk». — Да? — Это я был тем парнем? — Пауза. — Тем, в кого, как ты сказал, ты был влюблён. Уилл фыркает. — Да. — Он протягивает руку и похлопывает Майка по животу. Оставляет её там. — Жаль, что ты мне не сказал. — Нет, не жаль. — Жаль. — Майк вздыхает. — Я имею в виду… Я не знаю, стал бы я тогда что-то делать. Всё было… сложно. Но, возможно, я бы сам себя удивил. — Он кладёт свою руку на руку Уилла и, мгновение раздумывая, переплетает их пальцы. — Так ты…? — Да. Я полагаю? — Тебе вообще нравятся… девушки? — Нет. — Даже… — Нет. Это было… сложно. — Майк глубоко вздыхает. — Это нормально? Уилл сжимает его пальцы. — Конечно. Более чем нормально. — Он улыбается. — И это нормально, если ты ещё не готов совершить каминг-аут. Я хочу, чтобы ты это знал. Все люди разные. Тебе не нужно ничего делать, пока ты не будешь готов. Глаза Майка наполняются слезами. Он так много, чёрт возьми, плакал в последнее время. Он выдыхает струю воздуха себе в лицо. — Спасибо. — Пожалуйста. — Как бы то ни было… — Майк поворачивает голову на подушке, чтобы посмотреть на Уилла, который повернулся, чтобы посмотреть на него. — Я жалею, что не знал этого, когда нам было двенадцать. Может быть, я был бы смелее, и, может быть, тебе не было бы так одиноко. Уилл улыбается. — Это было бы здорово, да? — Да. Первый поцелуй. Всё такое. — Я хотел этого. Майк подносит руку Уилла к губам и целует её. — Да. — Он прижимает её к своей груди. — Но теперь мы знаем. — Теперь мы знаем. — Ты был первым, кто заставил меня… ну, знаешь… без прикосновений. — Несмотря на то, что он сказал это добровольно, Уилл прикрывает лицо свободной рукой. — Правда? — О да. Никто даже близко не был. — Повезло мне. — Майк широко улыбается. — Какие ещё первые разы я могу тебе подарить? — Всякое разное. — Например… Лицо Уилла краснеет. Он делает глубокий вдох, словно собираясь с духом. — Я не знаю, — говорит он. — Первый… парень? Майку требуется секунда, чтобы осознать скрытый вопрос, но когда он это понимает, его сердце начинает бешено колотиться. — Абсолютно, — говорит он. — Да. Давай… сделаем это. — Ты уверен? — Я говорил тебе, что хочу встречаться с тобой. — Говорил. — Уилл улыбается так широко, что в уголках его глаз собираются морщинки. Майк наклоняется и целует его в щёку. — Эй, — шепчет он, отстраняясь. Уилл закрывает глаза. — Хм? — Можем мы спать вместе? — Мы уже это сделали. — Ты знаешь, что я имею в виду. — Да. — Уилл открывает глаза. — Конечно, можем. Майк садится. Потягивается. Он опускает взгляд на свои колени. Он липкий и отвратительный. От живота до бёдер он покрыт засохшими влажными субстанциями. — Ты можешь подарить мне ещё один первый раз, — говорит Уилл, тоже садясь. — Хочешь принять душ со мной?

***

Признаться, поначалу это немного неловко. В этом нет ничего сексуального. Всё так, будто им снова по семь лет, и они принимают совместную ванну на ночёвке, чтобы поиграть в Аквамена. Они неловко стоят в ванной, освещённые безжалостным ярким светом, пока ждут, когда нагреется вода. Майку нужно пописать, что он и делает, а Уилл вежливо отводит глаза, прислонившись к раковине со скрещенными на груди руками. Но затем вода становится тёплой, и они заходят вместе и задёргивают шторку, закрываясь в своём маленьком мире. И, что ж, вот тогда-то становится по-настоящему потрясающе. Они делают все обычные душевые дела. Майк запоминает порядок, в котором Уилл моется. Уилл узнаёт, чего Майк не делает, включая мытьё ниже колен. — Ты даже ноги не моешь? Майк. — Как это мои ноги сейчас не моются? — Да ладно. — Но я же не воняю. — Немного воняешь. — Уилл усмехается и подходит ближе. — Иногда. Майк издаёт пренебрежительный звук губами. — Мне всё равно. Ты тоже воняешь. Уилл обхватывает руками талию Майка и кладёт голову ему на плечо. Это лучшая часть всего этого. Майк держит его под тёплыми струями душа и думает: «Ты мой. Охренеть». Он не может сдержать слёз, потихоньку, всего несколько слезинок стекают по его лицу и легко путаются с водой. Они вылезают вместе через несколько минут, когда достаточно согрелись и пальцы уже сморщились. Стоя рядом, они вытираются, затем расходятся по своим комнатам за пижамами. А затем они стоят в комнате Уилла, верхний свет выключен, но горит лампа, одеяло откинуто на кровати. Они забираются вместе. Может, это немного противно. Может, им стоило спать в кровати Майка. Где-то, вероятно, осталось немного спермы. Наверное, есть пятно подсыхающей смазки, которая попала мимо полотенца. Но кровать пахнет ими. Уилл выключает лампу. Они лежат на спинах несколько минут, глядя на светящиеся в темноте звёзды на потолке Уилла. Но затем, словно по безмолвному обоюдному согласию, они придвигаются друг к другу, лицом к лицу, достаточно близко, чтобы делить одну подушку. Майк обнимает Уилла за талию. Уилл проводит рукой по волосам Майка. — Ещё один первый раз, — говорит Уилл, прижимаясь поцелуем к губам Майка. — Ты ни с кем не спал? — Не так. Майк притягивает его ближе. Он целует его в лоб. — Уилл. — Хм? — Ты счастлив? — Очень счастлив. — Пауза. — А ты? — Безумно, блять, счастлив. Уилл усмехается. — Это хорошо. — Ага. Это так. — Спокойной ночи, Майк. Майк прижимается ещё раз и целует Уилла в губы. — Спокойной ночи. Они устраиваются спать — завершая долгий, трудный день в пользу лучшего, более светлого и более сладкого, который почти наверняка уже за горизонтом. И вот в чём дело: у Майка всё ещё куча дерьма, над которым нужно работать. Эта его привычка иногда быть мудаком. Его проблемы с самооценкой. Его потребность верить, что он действительно чего-то стоит, что люди заботятся о нём, что это нормально, что он немного в депрессии и ещё не совершил каминг-аут и напуган. Ему двадцать один. У него есть время. Вся его жизнь впереди, и Уилл рядом с ним. Всё нормально. На самом деле всё отлично. И впервые этого кажется достаточно.