Превращение

«Я не знаю, как любят покойники» Эта фраза, брошенная Петром напоследок в полумраке бетонного коридора, прежде чем он скрылся в раздевалке со своим разъебанным шнурком и раздавленным двенадцатым местом, застряла в голове Ильи. Она впилась в кору его головного мозга, пустив ядовитые, пульсирующие корни, словно те самые споры из японского Леса Разложения.  Илья лежал на смятых простынях в своей комнате олимпийской деревни, уставившись в белый потолок. Синяя куртка сборной США валялась на полу грязной лужей. На тумбочке светился экран телефона с десятками непрочитанных поздравлений от Алисы, Эмбер, других коллег, знакомых и фанатов с промежуточным первым местом. Он должен был ощущать себя на вершине. Но чувствовал себя так, словно его заживо выпотрошили. Он ненавидел Петю. Ненавидел его голос, его идеальную, не сгибаемую даже катастрофой осанку, его форму нейтрального атлета, которая сидела на нем, как броня. Илья искренне желал, чтобы этот русский киборг поперхнулся своей железобетонной логикой.  Но еще больше, до одури, до кровавых следов от ногтей на собственных ладонях, он хотел, чтобы всё было как раньше.  Память - это безжалостная сука.  Для американца персональным адом стало отсутствие одного конкретного человека. Закрывая глаза, он проваливался в их прошлое. Жаркие, душные ночи в запертых гостиничных номерах, где их секрет становился осязаемым. Илья помнил, как ледяной контроль Петра плавился под его руками. Помнил, как длинные каштановые волосы разметались по белой подушке, как глубокие, голубые глаза с серыми вкраплениями темнели, затапливаемые первобытной, нерациональной страстью, которую Пётр так отчаянно пытался отрицать. Он помнил вкус его губ - с привкусом мяты и крови от укусов, помнил тяжесть его длинного, сильного тела.  Это было настолько отвратительно, насколько и прекрасно. Отвратительно - потому что они прятались, как преступники, потому что Илья, яркий и свободный, позволил посадить себя на эту эмоциональную иглу. Прекрасно - потому что в те моменты Петя был живым. Не Ому в непробиваемом панцире, не машиной для исполнения четверных, а человеком, который дышал рвано и хрипло шептал имя Ильи в темноте.  И вот теперь этот человек заявляет, что он «покойник».  «Хуй тебе, а не покойник, Гуменник», - зло подумал Илья, переворачиваясь на живот и утыкаясь лицом в подушку, пахнущую хлоркой.  Утром, выходя на тренировку, Илья принял решение. Если Пётр хочет играть в мертвого, Илья станет абсолютной, звенящей пустотой. Он не покажет, как ему больно и обидно от этих слов. Если он сорвется, если снова полезет на рожон - это будет означать, что у него всё еще есть чувства. А чувствам на этом льду не было места. Слишком высоки ставки. Одно неверное движение - и золото Олимпиады улетит в чужие руки. Ледовая арена встретила их слепящим светом и скрипом лезвий.  Илья выкатился на центр, одетый в полностью черную тренировочную форму. Он был собран, как натянутая тетива. На другом конце катка, у бортика, Пётр стягивал свои волосы в жесткий узел. Он перешнуровывал правый ботинок, его движения были методичными, но Илья, даже не глядя прямо на него, боковым зрением уловил, как длинноволосый едва заметно переносит вес на левую ногу. Вчерашний прыжок на развязанном ботинке не прошел даром. Рядом с Петром, переминаясь с ноги на ногу, стояла Аделия, о чем-то тихо с ним переговариваясь. Мимо пронеслись казахстанские фигуристы, отрабатывая прыжки и болтая.  Включили музыку. Илья начал раскатываться. Он двигался на сумасшедшей скорости. Зашел на четверной аксель - выезд в глубокий, хищный выпад. Четверной тулуп - идеально. Он физически ощущал присутствие бывшего партнера на льду. Знал, где тот находится в каждую долю секунды, чувствовал потоки воздуха, которые разрезало пятно нейтральной формы. Но Илья ни разу не повернул головы.  Когда их траектории пересеклись на дуге, Илья смотрел сквозь Петра. Словно того вообще не существовало, словно Пётр был просто голограммой, ошибкой в матрице. Илья проехал в полуметре от него, обдав ледяной крошкой от резкой остановки, и тут же отвернулся к своему тренеру, натянув на лицо деловую, холодную маску.  Дистанция. Крепкая бетонная стена.  Малинин видел, как напряглась спина спортсмена. Как идеальный механизм на секунду замер, прежде чем зайти на злополучный четверной флип. Пётр прыгнул его тяжело, с явным усилием вытаскивая ось, и приземлился жестко, скрипнув зубцами.  «Смотри на меня, сука. Смотри, как я ничего не чувствую», - кричало всё существо Ильи, пока он заходил на лутц.  Это была изощренная пытка для них обоих.  Отчаяние - болезнь к смерти.  Илья был болен Петром, болен до тошноты, до дрожи в коленях, но на этой тренировке он стал самым гениальным актером на планете. Он смеялся шуткам Эмбер за бортиком, он обсуждал углы наклона конька с тренером, он был золотым мальчиком, у которого впереди только триумф.  И только глубоко внутри, под коркой из ложного безразличия, Илья знал - каждый раз, когда он намеренно отводил взгляд от высокой фигуры, он отрезал от себя по куску мяса. Игнорировать того, кого ненавидишь всем сердцем и кого так же отчаянно хочешь вернуть, оказалось в тысячу раз больнее, чем кричать ему в лицо в пустом коридоре.  Но он будет держать эту дистанцию. До самого конца. Потому что покойникам, как сказал Гуменник, не нужна ни любовь, ни ненависть. Им нужна только тишина. Пётр понял это на седьмой минуте разминки. Его аналитический мозг, привыкший просчитывать траектории с точностью до миллиметра, безошибочно считал новый паттерн поведения американца. Илья решил играть в его игру.  Американец, затянутый в глухой черный тренировочный костюм, носился по льду с пугающей скоростью, нарочито глядя сквозь парня, словно тот был пустотой, прозрачным миланским воздухом. Ни взглядов, ни случайных столкновений, ни едких комментариев за бортиком. Абсолютный вакуум. Илья зеркалил его собственный холодный фасад с такой отчаянной, показной старательностью, что уголок губ Петра едва заметно дрогнул, складываясь в кривую, почти нежную усмешку.  Это было смешно и трагично одновременно. Как если бы раскаленное солнце попыталось притвориться ледником.  Пустота тяжелее самого страшного груза. Илья пытался взвалить на себя эту пустоту, не понимая, что она раздавит его живую, пульсирующую суть.  Тренировка, вопреки тупой, пульсирующей боли в правом голеностопе после вчерашнего приземления на развязанном шнурке, прошла практически идеально. Фигурист выключил нейронные связи, отвечающие за болевой синдром, и собрал все прыжки. Флип, лутц, связки шагов - лед беспрекословно подчинялся выверенным законам. Проезжая мимо бортика, он краем глаза заметил, как Аделия удовлетворенно кивнула, а стоящие неподалеку Софья и Михаил проводили его выезд одобрительными взглядами. Но Илья, делавший в этот момент выпад перед Эмбер и Алисой, даже не повернул головы.  — Я не знаю, как любят покойники. Петя вспомнил свои собственные слова, брошенные вчера в бетонном коридоре. Блять, как же дешево это прозвучало. Но это сработало. Навсикая отступила, оставив бронированного Ому гнить в его собственном лесу. После тренировки спортсмен не пошел в свою комнату. Ему нужен был воздух. Ему нужен был холод, чтобы заморозить эти проклятые цветы, пустившие корни прямо в трахею. Он натянул черную шапку глубже на лоб, спрятав свои длинные каштановые волосы, поднял воротник темного пальто и воткнул в уши наушники. Нажал «Play». Двойная бас-бочка и агрессивный, перегруженный гитарный рифф Rammstein ударили по барабанным перепонкам. Тяжелый метал был идеальным щитом - хаотичный, но структурированный шум, способный заглушить звенящую тишину внутри. Он шел по промерзшим улицам Милана, сливаясь с серой толпой. Пару раз его останавливали фанаты - девушки с блокнотами, кутаясь в объемные шарфы, неуверенно спрашивали: "Are you Peter? The neutral athlete from Russia?". Пётр вежливо кивал, стягивал кожаную перчатку, оставлял ровный автограф и смотрел в камеру телефона мертвым, спокойным взглядом. Никаких эмоций. Отработанный социальный конструкт.  Поздним вечером ноги сами вывели его к набережной канала Дарсена, который разливался в полумраке так широко, что казался настоящим, глубоким черным проливом, разрезающим город пополам. Вдоль воды горели редкие желтые фонари, а ветер здесь был колючим, пробирающим до костей. Петя сел на каменный парапет, свесив длинные ноги к черной, маслянисто поблескивающей воде. Он выключил музыку и стянул наушники на шею. Тишина плескалась у его ботинок. — Ты выглядишь так, будто прикидываешь - спрыгнуть самому или столкнуть кого-то другого, - раздался внезапно звонкий, чуть хрипловатый девичий голос с сильным итальянским акцентом. Пётр медленно повернул голову. На парапет, в метре от него, уселась девушка - совсем молодая, на вид не старше двадцати двух. На ней была объемная, потертая кожаная куртка, поверх которой был небрежно намотан ярко-желтый шарф. Темные, непослушные кудри лезли ей в глаза, а на коленях лежал раскрытый скетчбук. В тонких, перепачканных графитом пальцах она вертела незажженную сигарету.  Пётр собирался ответить холодной, дежурной фразой и уйти. Но потом остановился. В психологии это называется «синдромом попутчика». Человеку свойственно выворачивать душу наизнанку перед тем, кого он видит в первый и последний раз в жизни. Это безопаснее, чем открываться близким. Незнакомке не нужно твое соответствие идеалам. Ей плевать на твое двенадцатое место и сломанную систему координат.  — Я просто сижу, - ответил парень на английском.  Девушка чиркнула зажигалкой, закурила и протянула пачку ему. Пётр отрицательно качнул головой. Спортсменам нельзя. Хотя прямо сейчас, учитывая разломанную на куски жизнь, одна сигарета вряд ли бы нарушила его метаболизм. — Я Франческа, - она выпустила струйку дыма в холодный воздух и перелистнула страницу скетчбука, - Студентка академии Брера. И ты сидишь здесь с таким лицом, словно потерял всё, что мог потерять. Что стряслось, парень? Экзистенциальный кризис или драма на личном фронте? Пётр посмотрел на темную воду пролива.  — И то, и другое. Я сказал одному человеку... что я мертв внутри. Чтобы он перестал пытаться меня спасти. И он поверил. Сегодня он прошел мимо меня так, словно меня не существует.  Франческа хмыкнула, быстро чиркая карандашом по бумаге.  — И тебе это ужас как не понравилось.  — Это ебаный абсурд, - парень сам не ожидал, что грязное ругательство сорвется с его губ с такой легкостью. Впервые за несколько дней кольчуга дала настоящую трещину, грозясь распасться на маленькие колечки, - Я сам построил эту стену. Я оттолкнул его. Но когда он перестал биться об нее головой... мне показалось, что я задыхаюсь.  Они просидели на берегу пролива несколько часов. Петя - машина, надежда российской сборной без флага, рассказывал незнакомой итальянской девчонке о мальчике с глазами цвета колорадского неба. О том, как страшно быть живым, потому что живым бывает больно. Он рассказывал про Лес Разложения и ядовитые споры, про четверные лутцы и порванные шнурки.  Франческа слушала, курила, болтая ногами в тяжелых ботинках, и рассказывала в ответ о себе. О том, как провалила просмотр у желчного профессора живописи, о своем сумасшедшем бывшем парне, который в порыве ревности выбросил ее холсты в этот самый канал, и о том, как однажды пыталась нарисовать «идеального миланского голубя», а тот насрал ей прямо на палитру. Она рассказывала это с такой экспрессией и юношеской легкостью, что Пётр вдруг... рассмеялся.  Его смех был низким, непривычным, словно заржавевший механизм наконец-то смазали. Это было так странно - сидеть ночью у ледяной воды с чужой девчонкой, делиться самым сокровенным и чувствовать, как спазмы в грудной клетке понемногу отпускают.  — Знаешь, что я тебе скажу, парень? - произнесла Франческа глубокой ночью, спрыгивая с парапета и захлопывая свой скетчбук, - Покойники не смеются шуткам про обосранные палитры. И они точно не смотрят на воду с такой тоской. Ты живой. Просто ты напуган.  Пётр посмотрел на нее снизу вверх. Темные глаза студентки блестели дерзкой, интуитивной мудростью юности. — Спасибо, Франческа, - тихо, но абсолютно искренне сказал длинноволосый.  Он вернулся в олимпийскую деревню, когда на часах было далеко за полночь. Шагая по пустым, гулким коридорам мимо закрытых дверей, за которыми спали абсолютно разные спортсмены, фигурист чувствовал странную, звенящую легкость. Холод миланской ночи не заморозил ядовитые цветы в его груди. Он их выжег. Оставил пустошь, на которой ему предстояло построить что-то новое.