Превращение

В современную эпоху образ заменяет собой реальность, становясь важнее самой истины.

«Симулякры и симуляция»

Пётр убедился в правоте французского философа на следующее утро, едва переступив порог раздевалки. Ему даже не дали снять тренировочную куртку. Аделия материализовалась перед ним с грацией рассерженной валькирии, сунув ему прямо под нос экран своего смартфона. — Петя, солнце мое, а теперь объясни, что это за пиздец? - Аделия, обычно сдержанная, сейчас была похожа на натянутую струну. Пётр опустил взгляд на экран. Фотография была зернистой, снятой явно на телефон с сильным зумом кем-то со спины. На фоне черной, маслянистой воды канала Дарсена сидели двое. Высокая фигура в знакомом темном пальто и девушка в объемной кожаной куртке и желтом шарфе. Лиц не было видно, но осанка Пети была слишком специфической, чтобы ее с кем-то спутать. Заголовок на каком-то фанатском ресурсе кричал капсом: «СВИДАНИЕ ПЕРЕД ПРОИЗВОЛЬНОЙ? РУССКИЙ ФИГУРИСТ НАШЕЛ УТЕШЕНИЕ В МИЛАНЕ ПОСЛЕ ПРОВАЛА» Пётр плавно отвел телефон от своего лица. Внутри него ничего не дрогнуло. — Это Франческа, - спокойно ответил он, вешая спортивную сумку на крючок, - Студентка академии Брера. Мы случайно оказались рядом на набережной и разговаривали об искусстве и миланских голубях. Это не свидание, Аделия. Это просто слив от кого-то, кому нечем заняться ночью. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? - вздохнула девушка, потирая переносицу, - Ты на двенадцатом месте, у тебя лопнул шнурок, а пресса теперь будет полоскать, что ты вместо настройки на прокат гуляешь с итальянками. — Пусть полощут, - Пётр начал методично расшнуровывать кроссовки, - Мне безразличны симулякры, которые создает толпа. Я знаю свою реальность. Он знал свою реальность. Но, что гораздо важнее, он до атома, до микроскопической дрожи в мышцах знал реальность Ильи. Гуменник зашнуровывал коньки и почти физически ощущал, как где-то в другом конце арены Илья смотрит на эту фотографию. Вчера американец играл в ледяное зеркало, сегодня этот лед должен был треснуть. Парень понимал - для Ильи, с его гипертрофированным чувством собственничества, эта смазанная фотография станет триггером. Малинин, скорее всего, уже нарисовал в своей голове картину, достойную кисти Иеронима Босха. Его любовь не была платонической и возвышенной, она была похожа на темную, разрушительную страсть. Это была одержимость. Жадная, обжигающая, требующая абсолютного поглощения. И теперь этот собственник увидел, что его «покойник» сидит ночью у воды с какой-то кудрявой итальянкой. Ревность - чудовище, которое насмехается над своей добычей.

У. Шекспир

Но Илья, сжимая в руках валик для раскатки мышц в зоне разминки, считал, что старина Уильям ни черта не смыслил в настоящей физиологии этого чувства. Ревность не была чудовищем. Она была чистой, неразбавленной соляной кислотой, залитой прямо в желудок. Всё началось двадцать минут назад, когда он краем уха уловил обрывки разговора. Эмбер, перешептываясь с кем-то у шведской стенки, слишком активно жестикулировала. — ...да говорю тебе, это он! Посмотри на осанку. Прямо перед произвольной, ночью, на канале Дарсена! - донесся до Ильи приглушенный голос американки. Илья медленно отложил валик. Его позвоночник превратился в стальной прут. Он натянул на лицо свою самую безупречную, расслабленную улыбку золотого мальчика - ту самую, которую обожали спонсоры и телевизионщики, - и плавной, пружинящей походкой подошел к ним. — О чем сплетничаем, народ? - Илья небрежно облокотился на стену, заглядывая в экран телефона, - Кто-то спалился на нарушении режима? Эмбер замялась, попытавшись убрать смартфон, но Илья уже всё увидел. Зернистая фотография. Ночь. Черная вода миланского канала. И на парапете - двое. Какая-то кудрявая девчонка в желтом шарфе с сигаретой в руке, а рядом, непозволительно близко к ней - Петя. В своем неизменном темном пальто, со своей идеальной прямой спиной. Они сидели так, словно им было хорошо. Сердце Ильи пропустило удар, а затем забилось так тяжело, что отдалось болью в висках. — Да так, кто-то слил фотку Гуменника с какой-то местной, - неловко кашлянула девушка, пряча телефон, - Журналюги уже раздули из этого драму. — Ого, - Илья заставил себя хмыкнуть. Его голос звучал абсолютно ровно, ни один мускул на лице не дрогнул. Лишь пальцы в карманах спортивных штанов сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони до полумесяцев-следов, - Нашел время на романтику между тренировками. Рад за него, может, это поможет ему подняться в таблице. Он развернулся и ушел в раздевалку, физически чувствуя, как кислота разъедает его изнутри. Слова Пети зазвучали в голове насмешливым, безжалостным эхо. Ах ты ж сука. Лживая, лицемерная сука. Значит, для Ильи он был покойником, замурованным в свой бетонный саркофаг, а для первой встречной итальянки он воскрес? Малинин не хотел признаваться в этом даже самому себе под дулом пистолета. Он убеждал себя, что это не ревность. Он просто испытывал животную ярость собственника. Пётр принадлежал ему. Тайные ночи, сломанная, извращенная привязанность, их сбитое дыхание - это была их территория. И то, что парень пустил на эту территорию кого-то еще, пусть даже на час для разговора у воды, воспринималось как абсолютное, непростительное предательство. На лед для тренировки Илья вышел в состоянии контролируемого аффекта. Он больше не играл в зеркало, как вчера. Вчера он смотрел сквозь Петю. Сегодня он намеренно, агрессивно его избегал. Выйдя на лед, Пётр тут же просканировал пространство. Илья был там. И он изменил тактику. Если ранее он намеренно проезжал в миллиметре от Петра, демонстрируя свое звенящее равнодушие, то сегодня он стал магнитом с обратной полярностью. Илья избегал его. Но делал это не из равнодушия, а с такой агрессивной, почти животной яростью, что воздух на катке, казалось, искрил. Едва Петя заходил на дугу в его сторону, Илья резко, до скрежета лезвий, менял траекторию. Он физически не мог находиться с ним в одном радиусе, вбивал свои прыжки в лед с остервенением. Россиянин, скользя по своей траектории, наблюдал за этим из-под полуопущенных ресниц. Его ненависть была обжигающей, и она была намертво спаяна с ревностью. Американец не разговаривал с Эмбер и Алисой, отмахивался от замечаний своего тренера. Его синие глаза, когда он проносился в другой конец катка, темнели от бушующего внутри шторма. «Ты ревнуешь, Навсикая» - с горькой, садистской нежностью подумал Пётр, заходя на четверной лутц. Правый голеностоп отозвался тупой, но терпимой болью. «Ты готов сжечь Лес дотла просто потому, что в нем посидел кто-то другой» В какой-то момент, на исходе разминки, их траектории неизбежно пересеклись. Илья заходил на тройной аксель, Петя выезжал с дорожки шагов. Светловолосый взмыл в воздух, скрутил три с половиной оборота и приземлился с таким яростным ударом зубца, что во все стороны брызнула снежная крошка. Выезд получился резким и хищным. Именно в этот момент, распрямляясь, Илья вскинул голову и посмотрел прямо на бывшего возлюбленного. Это длилось долю секунды. Но в этом взгляде было столько концентрированной, больной, собственнической ярости и изломанной любви, что парень почувствовал холодок между лопаток. Илья смотрел на него так, словно хотел одновременно разорвать ему глотку и вжаться в нее губами. «Нужно представлять Сизифа счастливым» Сизиф осознает абсурдность своего труда, свой вечно падающий камень, и в этом осознании обретает абсолютную, насмешливую свободу. Гуменник стоял слишком далеко в турнирной таблице. Он был на двенадцатом месте, его камень сорвался в пропасть. Человек, ради которого он когда-то дышал, теперь ненавидел его до нервного срыва из-за пиксельной фотографии с итальянской студенткой. Когда тренировка закончилась, Илья пулей слетел со льда, нацепил жесткие чехлы на лезвия и двинулся по коридору к раздевалкам. Петя шел впереди. Один. Его шаги были размеренными, форма сидела на нем как рыцарские доспехи. Американец ускорил шаг. Он поравнялся с ним у самого поворота в слепую зону, где не было камер. Парень не стал останавливаться, он просто сбросил скорость, поравнявшись плечом с плечом длинноволосого, и, не глядя на него, бросил в профиль: — Оказывается, покойники воскресают на удивление быстро, если поманить их итальянскими кудрями, а, Петя? Спортсмен остановился. Илья тоже замер, в метре от него, наконец-то повернув голову. Лицо Петра было абсолютно спокойным, но в глубине зрачков плескалась та самая бездна, которую Илья так отчаянно пытался раскопать. Русский фигурист медленно повернулся к нему всем корпусом. — Ты сбиваешь дыхание, Илья, - голос был низким, и от этого контраста с желчной фразой американца становилось жутко, - Ты тратишь энергию на анализ пикселей на экране чужого телефона, вместо того чтобы визуализировать свой прокат. — Не уходи от темы, робот, - процедил Илья, делая шаг навстречу. Дистанция между ними сократилась до критической. В воздухе запахло чем-то странным, похожим на асфальт перед грозой, - Значит, мне ты задвигаешь хуйню про то, что ты мертв, а сам идешь снимать шлюх на набережную перед произвольной? За секунду лицо Петра изменилось. Фасад не рухнул, нет. Он заледенел так, что температура в коридоре, казалось, упала на десять градусов. Петя подался вперед, нависая над Ильей, и впервые за долгое время светловолосый прочитал в его глазах чистую, нескрываемую угрозу. — Еще одно слово в таком тоне о человеке, которого ты не знаешь, - тихо, очень отчетливо произнес Пётр, глядя прямо в глаза Ильи, - и я клянусь, я забуду о том, что у нас скоро прокат. Американец сглотнул, его пульс бился где-то в горле. Эта вспышка агрессии - настоящей, живой, пульсирующей - ударила по Илье, как доза чистого наркотика. — Заставь меня замолчать, - выдохнул Илья, почти касаясь подбородка Петра. Его голос дрогнул, выдавая всю ту извращенную тоску, которую он так тщательно прятал, - Ну же. Сделай хоть что-нибудь настоящее. Петя смотрел на него несколько бесконечно долгих секунд. Малинин видел, как дрогнул кадык на шее русского, как напряглись мышцы под тканью куртки. В этот момент они оба балансировали на самом краю пропасти - одно движение, и они вцепятся друг в друга прямо здесь, размазывая по бетонным стенам остатки своего контроля. Но парень вдруг отстранился. Медленно, как человек, отступающий от края обрыва. Уголок его губ искривился в пугающей, горькой усмешке. — Ты сам всё разрушил, Илья. И продолжаешь разрушать, - сказал Пётр, - Не ищи виноватых на миланских набережных. Ищи их в зеркале. Он развернулся и ушел, оставив Илью стоять в пустом коридоре. Малинин смотрел ему вслед, тяжело дыша.