Глава вторая.
12 марта 2026 г., 22:11
Олимпийская деревня, Милан. Три дня до короткой программы.
Петр Гуменник ненавидел это чувство. Оно приходило всегда — липкое, иррациональное, выбивающее из колеи. В первые часы после заселения деревня казалась ему гигантским стерильным аквариумом, где под ярким светом ламп мечутся разноцветные рыбы в олимпийской экипировке. Слишком много людей. Слишком громко. Слишком чужая жизнь гудит за тонкими стенами. Он вышел из лифта, поправляя лямку спортивной сумки, врезавшуюся в плечо. Коридор тонул в гуле голосов на десятке языков, смешанных с эхом шагов по кафельной плитке. За окнами набухало плотное итальянское небо — не привычное питерское, выбеленное облаками, а густо-синее, налитое солнцем так, что от него начинали болеть глаза даже в тени. До первой официальной тренировки оставалось два часа. Петр планировал приехать на каток раньше всех, чтобы разминаться в тишине, не толкаясь локтями с разгоряченными соперниками в тесной раздевалке. В холле первого этажа было людно. Мимо, цокая лезвиями коньков по плитке, прощебетала стайка японских фигуристок — их голоса звучали высоко и отрывисто, как птичья трель. Кто-то из канадской сборной гоготал в зоне отдыха, хлопая друг друга по плечам. Петр скользнул по ним равнодушным, чуть сонным взглядом и почти дошел до стеклянных дверей, ведущих на улицу, когда краем глаза зацепился за фигуру у стены. Человек стоял, вжавшись спиной в прохладную сенсорную панель, и смотрел в пол. Яркий спортивный костюм олимпийской сборной США. Белые нашивки. Светлые волосы упали на лоб, скрывая лицо, но Петру не нужно было видеть его, чтобы узнать. Илья Малинин. Главный фаворит. Тот, чье имя не сходило с заголовков. Американский вундеркинд, мальчик, который прыгает четверной аксель с такой будничной легкостью, будто это не сложнейший элемент, а обычный тройной тулуп на разминке. Петр замедлил шаг. Не потому, что хотел подойти. Просто что-то в позе Малинина показалось ему резонирующе неправильным — как фальшивая нота в идеально выученной программе. Илья стоял слишком неподвижно. Рука, безвольно висевшая вдоль тела, вдруг дернулась, и Петр увидел, как пальцы с силой сжались в кулак, а потом медленно, словно преодолевая сопротивление, поднялись к горлу. Он провел ладонью по кадыку, будто пытаясь сдавить что-то, застрявшее внутри колючим комком. Сглотнул. Раз. Другой. Быстро, судорожно, жадно. Легкий кашель — сдавленный, почти беззвучный, сорвался с губ, больше похожий на хриплый выдох. Илья дернулся, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и на секунду вскинул голову. Петр встретился с ним взглядом. Глаза Малинина были светлыми, почти прозрачными в полумраке коридора, и в них плескалось что-то острое, чему Петя не сразу нашел название. Не раздражение. Не злость. Что-то более болезненное, интимное. Илья смотрел на него так, будто Петр случайно застал его за чем-то постыдным — за срыванием кожуры с еще кровоточащей раны. Мышцы на его лице напряглись, очертив скулы. Он резко выпрямился, убирая руку от горла, и взгляд его мгновенно стал колючим, захлопнувшимся, как ставни. — Чего уставился? — голос был хриплым, севшим, с противной сипотцой, будто Илья только что проснулся после долгой болезни. Или долго кашлял. Очень долго. Петр моргнул, выныривая из ступора. Обычно он умел держать лицо — ту самую вежливую, чуть отстраненную маску, за которой невозможно разглядеть настоящих мыслей. Он надевал ее как щит. — Ничего, — ответил он ровно, почти равнодушно. Коротко кивнул в сторону выхода. — Проходил мимо. Малинин хмыкнул — недобро, отрывисто — и снова отвернулся к стене, всем корпусом показывая, что разговор окончен. Его плечи были напряжены до звона, пальцы снова сжались в кулак, и Петр заметил, как он сглатывает — опять, с видимым усилием, будто глотает битое стекло. «Простудился перед стартом? — мелькнула почти равнодушная мысль, скользнув по поверхности. — Глупо. Влететь из-за банального ОРВИ. Просрать сезон из-за соплей». Петр толкнул стеклянную дверь и вышел под миланское солнце. Оно ударило в лицо, ослепило, и он прищурился, на мгновение забывая о странной встрече в стерильном коридоре олимпийской деревни. В голове уже прокручивалась разминка, прогон программы, музыка, акценты. Скоро короткая программа. Не время думать о чужих простудах. Но почему-то, уже сидя в автобусе, который вез его к ледовой арене, он поймал себя на том, что вспоминает не глаза Малинина, полные ледяной злости, а его руку у горла. Это судорожное, почти отчаянное движение человека, который пытается затолкать обратно что-то, что рвется наружу. Что-то, что может разрушить всё.***
Ледовая арена. За полтора часа до первой официальной тренировки.
Воздух внутри пах стерильной прохладой и свежей заливкой. Петр вышел на лед первым — это была негласная привилегия тех, кто приезжает раньше всех. Пустой каток, нетронутый, девственный. Тишина, в которой отчетливо слышен только шелест собственных коньков и тихое гудение холодильных установок где-то глубоко под трибунами. Он сделал круг. Второй. Разминочный. Заливка была идеальной — лед темнел зеркальной гладью, еще не тронутой ничьими следами. Петр любил это состояние абсолютной пустоты: никого, только он, его дыхание и тело, послушно выполняющее команды, врезанные в мышечную память тысячами повторений. Дорожка шагов. Выезд. Простой тройной тулуп — просто чтобы почувствовать лед под ребром. Стекло бортов отражало пустые сиденья, уходящие ярусами в полумрак. Где-то наверху рабочие возились с осветительными софитами, и их голоса долетали приглушенно, будто из другого мира. Когда на трибунах начали появляться первые зрители — пара тренеров с планшетами, технические специалисты в безликих куртках, уборщицы с тележками, — Петр уже заканчивал разминку и собирался уступить лед следующей группе. Секундомер на телефоне показывал, что у него еще есть минут пять, но толпа на входе росла, и он не любил толкаться у борта. Он как раз выезжал к калитке, когда дверь служебного выхода, ведущая из раздевалок, открылась, впуская знакомую фигуру. Черный костюм. Светлые волосы. Американские нашивки. Малинин. Илья шел, низко опустив голову, и Петр снова заметил эту странную скованность в движениях. Того Малинина, которого он видел на записях — легкого, хищного, текучего, как ртуть, — сейчас не было. Был другой. С тяжелыми шагами, будто каждое движение давалось сквозь вязкое сопротивление. Он кашлянул в кулак — коротко, отрывисто, пряча лицо в плечо, и Петр невольно задержал на нем взгляд дольше положенного. Малинин, словно кожей почувствовав этот взгляд, резко вскинул голову. Их глаза снова встретились. На этот раз во взгляде Ильи не было той колючей злости, что в коридоре. Только усталость. Глубокая, выматывающая, какая-то неправильная, неспортивная. Кожа на его лице была бледной, почти сероватой под безжалостно ярким светом ламп над ареной, под глазами залегли синие тени — так выглядят люди, которые не спят несколько ночей подряд. Или болеют. Длилось это лишь мгновение. Узнавание мелькнуло в глазах Малинина, и его лицо снова захлопнулось — плотно, наглухо, как стальная дверь. Он отвернулся, прошел мимо Петра к скамейке, даже не кивнув, и принялся сосредоточенно завязывать шнурки коньков, всем корпусом показывая, что никого вокруг не существует. Существовали только шнурки. Только лед. Только предстоящая тренировка. Петя выдохнул — он даже не заметил, что задержал дыхание, — и перекинул ногу через борт. — Гуменник, — окликнула его Вероника откуда-то сбоку, ее голос резанул по тишине. — Ты закончил? Пошли, освобождай лед, группа уже ломится. Он кивнул, не оборачиваясь, и сошел со льда. Резиновое покрытие площадки непривычно пружинило под ногами после тверди. Петр снял чехлы с коньков, сунул ноги в растоптанные кроссовки и уже направился в раздевалку, когда что-то заставило его обернуться. Малинин выезжал на лед. Он двигался медленно, осторожно, будто пробуя поверхность на прочность. Первые длинные порезы от его коньков прочертили идеальную зеркальную гладь, рассекая ее надвое. Илья сделал круг, другой, и Петр заметил, как он снова кашлянул — коротко, сдавленно, прикрывая рот перчаткой. Что-то кольнуло внутри. Тонкая, холодная игла. «С такими глазами на лед не выходят». Мысль пришла и ушла, но осадок остался — неприятный, липкий, как от предчувствия чего-то неизбежного. Петр прогнал его сразу же, как только осознал. Это была не его забота. Не его страна. Не его соперник. Вернее, соперник — да, но его внутренние проблемы, его больное горло и синие тени под глазами Петра не касались абсолютно. Ни капельки. Он толкнул дверь раздевалки, и та закрылась за ним с тяжелым металлическим щелчком, отсекая странного американского парня с его колючим взглядом и чужими болезнями. В раздевалке пахло потом, мазями и чужими вещами. Петр сел на скамейку, стягивая шлем, и поймал себя на том, что смотрит в одну точку на стене. — Ты чего застыл? — Вероника заглянула в дверь. — Быстро переодевайся, через двадцать минут тактическая. — Да, иду. Он моргнул, прогоняя наваждение, и принялся расшнуровывать коньки. Пальцы слушались не сразу. Где-то за стеной, на льду, Малинин начинал свою тренировку. Петр запретил себе думать о том, с каким лицом тот это делал.
