Сад между рёбрами

Ледовая Арена. День короткой программы.

Петр откатал чисто. Достойно. Это было хорошо. Это был его максимум на сегодня. Он улыбался в камеры, махал рукой, отвечал на вопросы журналистов. Автоматически. На рефлексах. Воздух на арене был раскален добела. Петр чувствовал это даже в раздевалке, даже за толстыми бетонными стенами, отделяющими предстартовую тишину от ревущей бездны трибун. Гул многотысячной толпы просачивался сквозь вентиляцию, вибрировал в полах, отдавался в кончиках пальцев нервной, щекочущей дрожью. Где-то там, за этими стенами, люди кричали, свистели, хлопали, скандировали имена — и каждый крик вплетался в общую какофонию, которая давила на уши, даже когда их закрывали наушники. Петр сидел на жесткой скамейке в углу раздевалки, наушники плотно прилегали к голове, музыка лилась прямо в мозг — проверенный трек-лист, выверенный годами, помогающий отключиться от внешнего мира. Но мысли все равно ускользали, соскальзывали с привычной колеи, цеплялись за чужое. Монитор в коридоре транслировал прокаты. Он видел их всех: японцев, канадцев, французов. Оценки росли, атмосфера накалялась, но Петр смотрел вполглаза, фиксируя, запоминая, но не проживая. Оставался Малинин. Петр поймал себя на том, что ловит каждое движение соперника в кадре. Он не хотел этого. Приказывал себе отвернуться, не смотреть, не отвлекаться. Но взгляд прилипал к экрану, как будто магнитом. Вот Илья появляется в зоне выхода — собранные волосы, лицо, застывшее бесстрастной маской. Ни тени вчерашней бледности, ни следа ночных кошмаров. Только холодная, профессиональная собранность. Он скользит к центру льда, и камера ловит его лицо крупным планом. Петя замер. Глаза Малинина горели. Не лихорадочным, больным огнем, как прошлой ночью, а ровным, уверенным пламенем. В них не было ни страха, ни сомнения. Только сталь. Илья встал в стартовую позу. Музыка ударила — резкая, драматичная, с первых аккордов берущая за горло. И началось. Петр смотрел, забыв дышать. Первые секунды — раскатка, набор скорости, и вот Илья уже летит к борту, отталкивается, взлетает. Четверной — идеальный, мощное вращение, три с половиной, четыре, четыре с половиной оборота в воздухе, и выезд. Чистый, как слеза. На одной ноге. С идеальной, выверенной дугой, будто он не приземлился после безумного прыжка, а просто катился по прямой. Арена взорвалась. Крик двадцати тысяч глоток прорвался даже сквозь стены, даже сквозь наушники, даже сквозь толщу бетона. Петр физически ощутил эту волну — она ударила в грудь, заставила сердце пропустить удар. Он выдохнул. У него самого внутри все сжалось — не от соперничества, не от страха проиграть, а от чисто человеческого, первобытного восхищения. Это было не просто красиво. Это было невозможно. Это было то, ради чего люди приходят на спорт — увидеть, как человек преодолевает границы возможного. Дальше Илья катился по льду, и Петр видел — он поймал кураж. То самое состояние, когда тело работает само, когда лед становится продолжением ног, а воздух — послушной стихией. Каждый прыжок — игла. Каждая дорожка шагов — идеально выверенный рисунок, ни одного сбоя. Каждое вращение — безупречная центровка, скорость, от которой захватывало дух даже на экране. Илья не катался. Он летал. Когда музыка стихла — последний аккорд оборвался, повисла секунда абсолютной тишины, — Малинин замер в финальной позе, раскинув руки, запрокинув голову. И трибуны встали. Все. Овация длилась бесконечно. Люди кричали, топали, свистели, бросали цветы на лед. Камера показала тренерский штаб — они обнимались, прыгали, плакали. Петр медленно снял наушники. В коридоре за кулисами стояла звенящая тишина. Тренеры, спортсмены, технический персонал, — застыли у экранов, впившись взглядами в изображение. Баллы. Табло мигнуло, высвечивая цифры. 108.16. Кто-то рядом выдохнул, и этот выдох прозвучал в тишине как гром: — Ни хрена себе... Петр молчал. Он смотрел на экран, где Илья Малинин — новый лидер, новый король короткой программы — улыбался в камеру, махал рукой, принимал поздравления, прижимал ладонь к сердцу. Выглядел он... счастливым. Почти живым. Сияющим. Совсем не так, как ночью на лестнице. Петр сглотнул. В горле пересохло. «Странно, — подумал он, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое, липкое чувство, которому он не мог подобрать названия. — Еще вчера он еле стоял на ногах. Кашлял. Дрожал. Смотрел затравленно. А сегодня...» На экране Илья улыбнулся еще шире, и что-то кольнуло Петра в грудь. Остро. Болезненно. Совсем не там, где обычно чувствуется спортивный азарт.

***

Но у Пети внутри сидело странное беспокойство. Он сам не мог объяснить, откуда оно взялось. Может, из-за того, как Малинин смотрел на льду — слишком отстраненно, слишком отрешенно для человека, только что выигравшего короткую программу. Может, из-за того, как быстро погасла его улыбка, едва он скрылся за кулисами. Петр закончил с интервью и пошел в раздевалку. Коридоры за кулисами были лабиринтом — служебные помещения, технические зоны, комнаты отдыха для спортсменов. Он свернул не туда. Или туда. Кто теперь разберет. В конце узкого коридора, у двери с табличкой «Только для персонала», кто-то стоял, согнувшись пополам. Петр замер. Он узнал бы эту спину где угодно. Синий свитер олимпийской сборной США. Волосы, падающие на лицо. Плечи, ходящие ходуном от беззвучных судорог. Илья. Петр сделал шаг вперед, потом еще один. Подошвы кроссовок беззвучно ступали по кафелю. Он не знал, зачем идет. Просто ноги несли сами. Когда до Ильи оставалось метра три, тот выпрямился. Резко. Дернулся, будто пойманный на месте преступления, и развернулся. Их взгляды встретились. Илья выглядел так, будто только что вышел из ада. Глаза красные, опухшие, с разводами от слез, которые он, видимо, пытался быстро стереть. Губы искусаны в кровь. Волосы взлохмачены, прилипли ко лбу. И главное — рука. Правая рука была сжата в кулак, побелевшие костяшки дрожали. Он сжимал что-то так сильно, будто от этого зависела его жизнь. — Ты... — выдохнул Илья. Голос сел окончательно. Словно он час кричал. Или кашлял. Петр молчал. Он смотрел на кулак. — Что у тебя там? Вопрос вырвался сам собой. Петр не планировал его задавать. Не планировал вмешиваться. Но слова уже повисли в воздухе, тяжелые, как бетон. Илья дернулся, пряча руку за спину. — Ничего. Иди отсюда. Голос сорвался в хрип, и Илья закашлялся. Коротко, сдавленно, явно пытаясь сдержать приступ. Он отвернулся, вжимаясь в дверь, и Петр увидел, как напряглись мышцы его спины, как вздулись вены на шее от усилия. Что-то было не так. Совсем не так. — Ты болен, — сказал Петр. Это не было вопросом. — Я в порядке, — прохрипел Илья, не оборачиваясь. — Иди к черту. — Только что выйграл короткую и прячешься в подсобке. Это похоже на «в порядке»? Илья замер. Повисла тишина, которую нарушал только далекий гул трибун и чье-то дыхание. Тяжелое, рваное. — Не твое дело, русский, — выплюнул Илья, наконец оборачиваясь. Но Петр уже не смотрел на его лицо. Он смотрел на пол. Там, у ног Ильи, на сером кафеле, лежал лепесток. Розовый. Влажный. С алым пятном у основания. Сердце Петра пропустило удар. Он поднял глаза на Илью. Тот проследил за его взглядом, и лицо его исказилось. Ужас. Чистый, животный ужас, который он даже не пытался скрыть. — Не... — выдохнул Илья. — Это не то, что ты... Он не договорил. Новый приступ кашля согнул его пополам, и Петр рванул вперед, сам не зная зачем. Подхватил под руки, не давая упасть, чувствуя, как худое тело сотрясает дрожь, как Илья судорожно хватает ртом воздух, зажимая рот кулаком. — Тише, тише, — Петр говорил незнакомые слова, не думая. — Дыши. Медленно. Илья оттолкнул его. Резко, со всей силы. Отшатнулся к стене, вжимаясь в нее спиной, и смотрел так, будто Петр был хищником, готовым разорвать его. — Уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Просто уйди. В его глазах стояли слезы. Не от боли — от отчаяния. Петя не уходил. Он смотрел на Илью. На его дрожащие руки, на разбитые губы, на алый след, оставшийся на зубах. На лепесток, одиноко лежащий на полу. В голове не укладывалось. Ханахаки. Болезнь, о которой он слышал только в страшных историях, которые рассказывали фигуристы в раздевалках, чтобы пощекотать нервы. Сказка. Выдумка. Но лепесток был настоящим. — Кому? — спросил Петр тихо. Илья вздрогнул. — Что? — Кому ты... — Петр запнулся, подбирая слова. — Из-за кого это? Илья смотрел на него. Долго. Не мигая. И вдруг его лицо исказилось — странной, горькой усмешкой. — А ты как думаешь? Он оттолкнулся от стены, пошатываясь, и пошел прочь по коридору, не оборачиваясь. Рука все еще была сжата в кулак. Из-под пальцев свисал краешек розового лепестка. Петр остался стоять. Он смотрел на удаляющуюся спину, на лепесток у своих ног, и внутри разрасталось что-то тяжелое, холодное. «Из-за кого?» Вопрос повис в воздухе. И вдруг, совершенно некстати, Петр вспомнил вчерашнюю ночь. Лестница. Встреча. Тепло, которое он почувствовал, когда Илья посмотрел на него. И то, как Илья тогда дернулся, будто обжегся. Петр наклонился и поднял лепесток с пола. Розовый. Нежный. С каплей крови у основания. Он положил его в карман куртки и пошел в раздевалку. Внутри было пусто и холодно, хотя сердце колотилось где-то в горле. По дороге к выходу он обернулся. В коридоре было пусто. Только далекий гул трибун напоминал, что Олимпиада продолжается. Петр сжал лепесток в кармане. «Скоро произвольная», — подумал он. Но мысли были не о произвольной.