Сад между рёбрами

Олимпийская деревня, Милан. Утро произвольной программы.

Петр не сомкнул глаз всю ночь. Лепесток лежал на тумбочке, накрытый прозрачным колпачком от зубной щетки — Петр сам не понимал, зачем. Просто не смог выбросить. На утреннем свету он казался нереальным: розовый, почти прозрачный, будто застывший в другой реальности. Мерцающий сон, галлюцинация. Но это не был сон. В семь утра Петр поднялся. Дверь тихо заскрипела за ним, когда он вышел в коридор. Он не знал, куда идет — ноги сами несли его вперед, через длинный коридор, по лестнице наверх, туда, где жили американские спортсмены. На полу отражался бледный свет лампы. Стены были холодные, серые. Петр остановился перед дверями с номерами, будто застыв в ловушке собственного глупого плана. Что он скажет? Зачем пришел? «Привет… я тут лепесток нашёл… это случайно не твой?» Идиотизм. Он развернулся, готовый уйти, и в этот момент дверь в конце коридора приоткрылась. Мужчина в костюме сборной США — тренер — вышел с телефоном у уха. Его лицо было напряжённое, собранное, каждое движение отточенное и точное. Он говорил вполголоса: — …да, понял. Скажи ему, что мы будем через час. Пусть не выходит пока. И врача вызови, на всякий случай… Петр замер, как будто воздух вокруг него стал густым. Тренер прошёл мимо, даже не взглянув, и скрылся за дверями лифта. Петр медленно подошёл к комнате, из которой только что вышел тренер. Дверь была приоткрыта — щель всего в пару сантиметров. Изнутри доносился звук. Кашель. Хриплый, удушливый, резкий, будто кто-то пытался выдавить из себя каждое дыхание. К нему примешивались всхлипы — неясно, от боли или от отчаяния. Петр протянул руку, дрожь поднималась по всему телу, и толкнул дверь. Комната была погружена в полумрак — шторы задернуты плотно, ни одной лампы. Запах пота, металла и чего-то сладковатого, цветочного, неестественного здесь, в этом затхлом воздухе. Илья сидел на полу в углу, сжимая руками горло. Он был босиком, в одних спортивных штанах и майке, мокрой от пота. Лицо — серое, с землистым оттенком, глаза закрыты, на губах — кровь. И лепестки. Везде. На полу вокруг него, на коленях, на майке — розовые, алые, влажные, они устилали пространство, будто кто-то разорвал букет и разбросал по комнате. — Илья, — выдохнул Петр. Илья дернулся, открыл глаза. В них плескалось безумие. — Нет... — прохрипел он. — Нет, только не ты. Уходи. Уходи, блядь! Он попытался встать, но ноги подкосились, и он осел обратно на пол, заходясь новым приступом кашля. Из горла вырвался влажный, булькающий звук, и на пол упал целый бутон. Маленький, нераскрывшийся, в каплях крови. Петра захлестнуло ледяной волной. Он перешагнул через лепестки, опустился на колени рядом с Ильей и схватил его за плечи. — Дыши. Медленно. Не части, так только хуже. — Отвали! — Илья попытался оттолкнуть его, но сил не было. Руки безвольно скользнули по груди Петра. — Ты не должен... не смей смотреть... — Я уже смотрю. Петр притянул его к себе, прижимая спиной к своей груди, и обхватил руками, фиксируя. Так делают, когда человек в истерике или при панической атаке — ограничивают движения, дают опору. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Медленно. Илья дергался, пытался вырваться, но с каждым вздохом силы оставляли его. Приступ отступал, оставляя после себя дрожь и слабость. — Отпусти, — прошептал он, но в голосе не было прежней злости. Только усталость. Бесконечная, выматывающая. Петр не отпустил. — Сколько? — спросил он тихо. — Давно это? Илья молчал. Голова безвольно откинулась назад, на плечо Петра. Он закрыл глаза. — Первый лепесток пару дней назад, — сказал он наконец. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шепот. — Но чувствовал раньше. Думал, простуда. Петр представил, как Илья выходил на лед, прыгал свои безумные четверные, улыбался в камеры — и все это время внутри рос цветок. Царапал, душил, убивал. — Почему не пошел к врачам? Илья усмехнулся. Горько, страшно. — И что я им скажу? «Доктор, у меня в легких цветет роза, выпишите таблетки»? — он закашлялся снова, но слабее. — Это ханахаки. От этого нет лекарства. — Ты знаешь? — Я фигурист. Мы в раздевалках много историй травим. Думал, сказки, — Илья открыл глаза и посмотрел на лепестки вокруг. — Не сказки. Петр молчал. Он чувствовал, как под пальцами бьется пульс Ильи — частый, слабый, неровный. Как дрожит его тело в ознобе. — Из-за кого? — спросил он, хотя уже знал ответ. Илья замер. А потом рассмеялся. Тихо, страшно, переходя в кашель. — Ты правда не понимаешь? Или прикидываешься? Петр развернул его к себе. В полумраке комнаты глаза Ильи казались черными, бездонными. На ресницах блестели слезы. — Скажи, — потребовал Петр. Илья смотрел на него. Долго, не мигая. А потом поднял дрожащую руку и коснулся пальцами щеки Петра. Легко, почти невесомо. — Ты. Слово повисло в воздухе. Петр не шевелился. Он чувствовал тепло пальцев Ильи на своей коже и чувствовал, как внутри разворачивается что-то тяжелое, огромное. — Это ты, русский, — прошептал Илья. Губы кривились в горькой усмешке. — Твой взгляд в коридоре. Твое «проходил мимо». То, как ты смотрел на катке — не как на соперника, а как на человека. Я думал, схожу с ума. Три дня думал. А сегодня понял. Он убрал руку и отвернулся. — Иди. Теперь ты знаешь. Иди. Петр не двигался. Он смотрел на розовые лепестки, усыпавшие пол. На бутон, что выкашлял Илья. На кровь на его губах. — Ты умрешь, — сказал он тихо. — Ага, — Илья усмехнулся в пол. — Красиво, да? Цветы изнутри. Прямо как в дешевой дораме. — Не смейся. — А что мне делать? Плакать? Петр схватил его за подбородок, разворачивая к себе. Илья дернулся, но Петр держал крепко. — Ты не умрешь. — Это не от меня зависит. — Скажи, что я могу сделать. Илья смотрел на него. В глазах плескалось что-то странное — надежда, смешанная с отчаянием. Тоска, которой нет названия. — Поцелуй меня. Петр замер. — Что? — Поцелуй, — Илья усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — В сказках любовь лечит, да? Может, если ты меня поцелуешь, цветок завянет. Или я просто умру счастливым. Вариантов два. — Илья... — Шучу, — перебил Илья, отворачиваясь. — Иди готовься к произвольной. Тебе кататься через пять часов. А мне... Он не договорил. Петр смотрел на его профиль, на острые скулы, на темные круги под глазами. На лепесток, застрявший в волосах. — Ты тоже выйдешь, — сказал он. Илья дернулся. — Что? — Ты выйдешь на произвольную. Откатаешь. Получишь свое золото. А потом мы поговорим. Илья рассмеялся. Коротко, истерично. — Ты с ума сошел? Я сейчас встать не могу. Как я выйду на лед? — Встанешь. Петр поднялся, протянул ему руку. — Я помогу. Илья смотрел на его ладонь. Долго. Так, будто это не рука, а последний шанс. — Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Мы даже не знакомы. Петр помолчал. — Не знаю, — ответил он честно. — Но я не могу просто уйти. Илья взял его за руку. Ладонь была горячей, влажной, пальцы дрожали. Петр потянул, помогая подняться. Илья покачнулся, вцепился в его плечо. — Я не дойду до арены, — прошептал он. — Дойдешь. Я провожу. — Увидят. — Пусть видят. Илья поднял на него глаза. В них больше не было злости. Только усталость и что-то похожее на благодарность. — Ты странный, Гуменник. — А ты дурак, Малинин. Влюбиться в первого встречного в коридоре. Илья улыбнулся. Впервые за эти дни — настоящей, живой улыбкой, без горечи. — Сам удивлен. Петр сжал его плечо. — Идем. Нужно найти твоего тренера и сказать, что тебе лучше. — Врать? — Придется. Илья кивнул и сделал шаг к двери. Лепестки хрустели под босыми ногами. Они шли медленно. Илья опирался на Петра, каждый шаг давался с трудом. В груди саднило, будто кто-то раз за разом вонзал туда ледяной нож, но цветок на тумбочке, кажется, замер. Ждал. Перед дверью номера тренера Илья остановился. — Петь. Петр обернулся. — Спасибо. — Не за что. — Ты… всё-таки странный, — Илья посмотрел на него, и в глазах плескалось что-то зыбкое, как вода на ветру, от чего у Петра сжималось сердце. — Обычно люди в таких ситуациях бегут. — Я не все люди. — Вижу. Илья отпустил его плечо и выпрямился. Колени дрожали, но он стоял, будто опора была не только физическая, но и внутреннее усилие держало его прямо. — Увидимся на льду, — сказал он, и голос был тихим, ровным, но в нём скользнула нота чего-то важного, что Петр не мог уловить до конца. — Увидимся, — ответил Петр, чувствуя, как грудь наполняется странным, чужим, почти пугающим теплом. Он смотрел, как Илья открывает дверь и исчезает за ней. Тишина коридора опустилась тяжелым покрывалом. В ней ещё долго звучало эхо шагов, дыхания, слабый скрип двери. Петр положил руку на сердце, ощущая его странное, непривычное биение. Сделал вдох, медленно отпуская напряжение, и пошёл к лифту. До произвольной оставалось четыре часа. И каждая секунда казалась бесконечной.