Гиперборея

      

Саамский обычай забивать гвоздь или кремень в голову деревянного идола имеет многочисленные параллели во многих архаичных религиях: гвоздь забивали богу на память, чтобы он не забыл о просьбе.

      

Если сейд в чём-либо оказывался виноватым, его били или топором отрубали от него кусок, чтобы причинить ему боль.

             Лес молчал.       Это было первое, что Рома понял, когда отошёл достаточно далеко от оврага, чтобы перестать слышать тяжёлое дыхание Тихонова и оглушительный треск веток под его ногами. Звуки стали невыносимыми, он почти сбежал от них. Тишина здесь была особенной — плотной, как вата, которой закладывают уши. Рома с радостью захлебнулся бы ею, затолкал в собственное горло и удовлетворённо сдох, такая она сейчас была спасительная.       Он шёл медленно, вглядываясь в землю. Снег под ногами был грязным, перемешанным с глиной и прошлогодней листвой. Местами попадались старые, размытые оттепелями следы, не имеющие отношения к тому, что случилось здесь несколько дней назад. Рома смутно догадывался, что ищет. Но всё равно не смог бы объяснить, что именно. Ноги несли, а глаза цеплялись за каждую мелочь: сломанную ветку, неестественно лежащий камень, тёмное пятно на снегу, которое при ближайшем рассмотрении оказывалось просто грязной проталиной.              — Ты никогда не смотришь по сторонам, — голос Антона возник в голове внезапно, как всегда, без спроса. — Ты видишь только то, что у тебя перед носом. А мир — он большой. В нём полно знаков.              Рома остановился и закурил, прикрывая зажигалку ладонью от сырого ветра. Пальцы дрожали не то от холода, не то от того, что внутри всё дрожало само по себе уже который день.       Он вспомнил, как Антон водил пальцем по карте, разложенной на полу его комнаты. Старая, потрёпанная карта, на которой север был в центре, а не наверху. Антон говорил: «Древние так видели мир. Для них север был не низом, а началом. Точкой, откуда всё пошло».              — Понимаешь, Ром, Гиперборея — это не просто страна. Это состояние. Когда ты смотришь на гору и видишь не кучу камней, а то, что внутри неё. Когда ты слышишь не ветер, а голоса тех, кто был до тебя.              Рома тогда крутил пальцем у виска. Сейчас стоял посреди тайги, вглядывался в тёмные стволы, в серое небо, в грязный снег, и думал: а что, если он прав? Что, если я просто не умею смотреть?              Он вспомнил, как Антон однажды показал ему камень. Обычный, серый, ничем не примечательный булыжник, каких тысячи вокруг. «Смотри, — сказал Антон, — видишь?» Рома смотрел и ничего не видел. А Антон провёл пальцем по поверхности, и вдруг Рома заметил, что на камне был рисунок. Почти стёршийся, едва различимый, но был: круг и три луча.       — Это солярный знак, — сказал Антон. — Солнце. Древние верили, что в каждом предмете есть душа. Надо только уметь её разглядеть.              Рома выбросил окурок в снег и пошёл дальше. Сердце колотилось где-то в горле.       Круг и три луча. Точно такой же знак он видел сегодня на лбу мёртвой женщины.       Он не верил в совпадения. Тихонов учил: совпадений не бывает, бывает нехватка информации. Но сейчас информация была, и вела она туда, куда Рома боялся заглядывать.              — Гиперборейцы знали тайну смерти, — читал Антон как-то вечером, лёжа на кровати и положив голову Роме на колени. Рома перебирал его светлые волосы и слушал вполуха. — Они верили, что смерть — это не конец, а переход. И чтобы переход совершился правильно, нужно отметить тело. Знаками, символами. Чтобы душа нашла дорогу к звёздам.       — К звёздам? — переспросил Рома, скорее чтобы что-то сказать, чем из интереса.       — К Полярной звезде. Она у них считалась центром мира. Воротами, через которые души уходят в вечность.              Рома споткнулся о корень и едва не упал, больно ударившись коленом о торчащий из земли камень. Выругался сквозь зубы, постоял, переводя дыхание.       Ворота в вечность. Какая чушь.       Антон верил в эту чушь всей душой. Рома тогда только посмеивался — ну, чудак человек, ну, зачитывается сказками, что в этом плохого? Ему нравилось, как загораются глаза Антона, когда он говорит о Гиперборее. Нравилось, что этот холодный, закрытый мальчик становится почти живым, почти тёплым, когда рассказывает о своей мечте.       А сейчас Рома стоял в лесу, где нашли тело с вырезанным на лбу знаком, и думал: а что, если Антон был прав? Что, если все эти его книги, все эти древние тексты — не выдумка?              Он вспомнил, как однажды Антон читал ему вслух допоздна, пока за окном не начало светать. Рома уже почти спал, но голос Антона проникал сквозь дрёму, и слова складывались в странные образы:       — «Страна за Бореем, где день длится полгода, а люди не знают болезней. Где говорят на одном языке с богами и видят мир таким, каков он есть на самом деле — не из камня и воды, а из света и тени. Тот, кто найдёт её, обретёт бессмертие...»              Рома выругался вслух. Громко, на весь лес, так, что где-то в ветвях зашуршало — может, птица, может, белка.       — Ты с ума спятил, Пятифанов, — сказал он себе. — Совсем кукухой поехал. Стоит в лесу, вспоминает сказки, которые ему читали в школе. А у тебя труп, между прочим. Невыясненные обстоятельства. Работа, мать её!       Но работа не шла. Ноги продолжали нести его по лесу, но глаза теперь совершенно ничего не видели. Вместо следов, улик, зацепок перед взглядом стояло лицо Антона. Каким он был тогда, в той комнате, при свете того далёкого лета. Каким был в последний раз, на вокзале — спокойный, чужой, уже далёкий.       — Придурок, — сказал Рома веткам. — Чёртов придурок.       Он наклонился, разглядывая что-то под ногами. След. Свежий. Четкий отпечаток ботинка с рифлёной подошвой. Не кирзач и не валенок. Городская обувь. Рома достал телефон, щёлкнул на камеру. Старенький «Самсунг» давал мыльную картинку, но лучше, чем ничего.       След вёл в сторону от оврага, к горам. Рома пошёл по нему.       Лес постепенно менялся. Смешанный — ели, берёзы, осины — становился темнее, гуще. Ели наваливались с двух сторон, цеплялись мокрыми лапами за одежду. Снега здесь было больше, и он лежал нетронутый, только след, по которому шёл Рома, разрезал его тёмной полосой.       Воздух становился холоднее. Или просто Рома устал, взмок, и теперь его пробирало до костей. Он остановился, прислушался. Тишина. Только где-то далеко каркнула ворона и замолчала.              — Слышишь? — спросил Антон однажды. Они сидели на берегу реки, за посёлком, смотрели, как вода несёт мусор и ветки. — Тайга никогда не молчит. Она говорит. Надо только уметь слушать.       — И что она говорит? — усмехнулся Рома.       — Всё. Про тех, кто прошёл до тебя. Про тех, кто придёт после. Про то, что всё когда-нибудь кончается и начинается снова.              Рома тогда ничего не услышал, кроме шума воды и ветра. Сейчас, в этой глухой тишине, ему казалось, что он слышит. Что-то. Шёпот. Или просто кровь шумит в ушах от напряжения.       Он пошёл дальше. След привёл его к небольшой поляне. Здесь было странно тихо, и даже ветер не задувал, а птицы молчали. Рома огляделся. Поляна была круглая, почти идеальной формы. В центре — большой, серый, замшелый камень, похожий на сидящего человека, если смотреть издалека.       Рома подошёл ближе.       На камне были следы кострища. Свежие, угли ещё чёрные, не выцветшие, зола не размокла до конца от снега. Кто-то жёг огонь здесь совсем недавно. День, два назад. Может, вчера.       Рома присел на корточки, разгрёб золу пальцами. Под ней обнаружились обгоревшие кости. Мелкие. Птичьи, или, может, мышиные. Не человеческие, это точно.       Он достал телефон, сфотографировал. Потом обошёл камень кругом. С обратной стороны, в нише, что-то лежало. Рома сунул руку, и пальцы нащупали холодный металл. Он вытащил.              Нож.              Старый, ржавый, но явно не природного происхождения. Лезвие длинное, узкое, с выбоинами. На рукоятке резьба. Рома поднёс к глазам, разглядывая. Круг с тремя лучами. Точно такой же, как на лбу Галкиной.       У него перехватило дыхание.       — Твою мать, — выдохнул он.       Нож был холодным, тяжёлым, чуть липким на ощупь. Рома завернул его в носовой платок и сунул в карман куртки. Пальцы дрожали уже не от холода.              — Древние использовали ножи для жертвоприношений, — говорил Антон однажды, листая очередную книгу. — Они верили, что через кровь душа уходит быстрее. Чище.       — Красиво, — сказал Рома. — Для убийства.       — Это не убийство, если тот, кто умирает, согласен.       — А кто в здравом уме согласится умереть от ножа?       Антон посмотрел на него долгим взглядом.       — Тот, кто знает, что после смерти его ждёт что-то лучшее.              Рома выпрямился и оглядел поляну. Лес стоял вокруг стеной, чёрный, мокрый, равнодушный. Камень в центре молчал. Но Роме казалось — нет, он был уверен, — что за ним кто-то наблюдает. Из глубины тайги, из темноты между стволов.       — Есть кто? — крикнул он на всякий случай.       Тишина.       Он постоял ещё минуту, вслушиваясь, вглядываясь. Потом развернулся и пошёл обратно по своим следам. Тихонов ждал его у оврага. Курил, привалившись спиной к берёзе, и смотрел в небо.       — Нашёл чего? — спросил он, увидев Рому.       Рома достал из кармана свёрток, развернул платок. Нож лежал на ладони тускло, нехорошо.       — Это, — сказал он. — На поляне, метрах в трёхстах отсюда. Кострище, кости животных. И это.       Тихонов бросил взгляд на нож, и лицо его стало каменным.       — Положи обратно, — сказал он тихо.       — Чего?       — Положи, откуда взял. Не тронь.       — Ты охренел? — Рома убрал нож в карман. — Это улика. Может, он и убил её.       — Не он, — Тихонов покачал головой. — Не этим.       — А чем? — Рома шагнул к нему. — Ты знаешь, чем? И что за знак у неё на лбу? И на ноже этот же знак? Ты знаешь, Константин Владимирович?       Тихонов молчал, глядя в сторону.       — Ты обещал объяснить, — напомнил Рома. — Не здесь, так потом. Потом наступило.       — Не здесь, — повторил Тихонов. — И не сейчас. Тело заберут, приедет машина из района. Вечером будет в морге. Завтра оформят.       — Ты сливаешь дело? — тихо спросил Рома.       — Я делаю по протоколу, — отрезал Тихонов. — Труп найден, место осмотрено, следы зафиксированы. Дальше пусть эксперты работают.       — Какие эксперты? — Рома уже не сдерживался. — У нас экспертов нет! У нас один эксперт на три района, он приедет через неделю, и то если повезёт! А ты хочешь всё закопать прямо здесь!       — Я хочу, чтобы ты не лез не в своё дело! — Тихонов тоже повысил голос. — Ты сопляк ещё, Пятифанов, чтобы такие дела распутывать. И я тебе не позволю...       — Что не позволишь? — перебил Рома. — Правду узнать? Людей найти, кто это сделал?       — Ты не найдёшь, — тихо сказал Тихонов. И в голосе его вдруг не стало злости — только усталость и что-то, похожее на страх. — Не найдёшь, Ром. Потому что это не люди.       Рома замер.       — Что значит «не люди»?       Тихонов долго молчал. Потом затушил папиросу о ствол берёзы, спрятал окурок в карман — привычка старого охотника не мусорить в лесу.       — Я тебе расскажу, — сказал он. — Но не сейчас и не здесь. Приходи вечером ко мне, посидим, поговорим.       — Ты не сливаешь дело?       — Дело не сливаю. Труп заберут, оформят, повесят на висяк. А ты... — он посмотрел на Рому. — Ты сам решай, хочешь лезть в это или нет. Я тебя предупредил.       Он развернулся и пошёл к дороге, тяжело ступая по мокрому снегу. Рома остался один. Лес всё ещё молчал, только где-то далеко закаркала ворона — на этот раз громко, настойчиво, будто звала кого-то. Мерзкий, навязчивый звук.              Остаток дня прошёл как в тумане.       Рома дождался машину из района, помог грузить тело в кузов, подписал какие-то бумаги, которые Тихонов совал ему под нос. Нож он так и не отдал — спрятал в сейф, в своём кабинете, никому не сказав. Тихонов видел, но промолчал.       Потом была работа. Обычная, рутинная: заявления, ориентировки, звонки. Бабка жаловалась на соседа, который пьёт и буянит. Мужик сообщал об угнанном мотоцикле, который нашёлся через час в кювете — пьяный водитель уснул за рулём. Драка в магазине, мелкая кража в пекарне.       Рома делал всё на автомате. Руки работали, ноги ходили, рот говорил нужные слова. А голова была совсем в другом месте.       В лесу. На поляне. У камня.       И с ним, всегда с ним — Антон.              Он вспоминал, как однажды они поссорились. Сильно, по-настоящему. Рома тогда приревновал его к какой-то девке из параллельного класса, которая слишком долго с ним разговаривала. Устроил сцену, наорал, даже замахнулся, но не ударил, сдержался. Антон смотрел на него спокойно, как всегда, и в этом спокойствии было что-то хуже любой истерики.       — Ты собственник, — сказал он. — Ты хочешь владеть. А я не вещь.       — Я не хочу владеть, — огрызнулся Рома. — Я хочу, чтобы ты был только мой.       — Это одно и то же.              Они помирились через день. Антон пришёл сам, сел рядом на крыльце и молчал, пока Рома не выговорился. А потом взял его за руку и сказал: «Я никуда не денусь. Пока ты сам меня не прогонишь».       Рома не прогонял. А он ушёл.       Рома сжал зубы и вдарил кулаком по столу так, что подпрыгнули бумаги.       — Роман Петрович, ты чего? — испуганно спросила дежурная из коридора.       — Всё нормально, — рявкнул он. — Работайте.       К вечеру он выдохся окончательно. Телефон лежал в кармане, и Рома то и дело доставал его, проверял, не пропустил ли звонок. Антон молчал. Тот номер, с которого звонили, больше не отвечал. Рома пробил его через базу — симка незарегистрированная, куплена где-то в ларьке, без паспорта. Тупик.              Перед самым концом рабочего дня он зашёл к Тихонову. Тот сидел, читал газету, пил чай.       — Ну? — спросил Рома.       — Позвоню, — ответил Тихонов, не поднимая головы. — Часов в восемь. Жди.       Рома кивнул и вышел       На улице вечерело. Мартовские сумерки были серыми, липкими, с крупным снегом, который то ли падал с неба, то ли просто мокрыми шмотками небесной слякоти обрушивался на землю. Рома застегнул куртку до горла и пошёл в сторону магазина. Продуктовый ларёк работал до девяти. Рома купил бутылку водки — обычную, дешёвую, какую всегда брал, — и пачку сигарет. На сдачу взял шоколадку, сунул в карман.       Дома он первым делом включил чайник. Потом сел на диван, достал телефон. Посмотрел на экран — пусто. Ни звонков, ни сообщений.       — Долбоёб, — сказал он сам себе. — Чего ты ждёшь? Он не позвонит.       Но сердце упрямо колотилось где-то в горле, и пальцы сами тянулись к телефону. И тряслись, как у какого-то ебаната зависимого. Которым Рома и был.       Он налил водки в гранёный стакан, выпил залпом, не закусывая. Обожгло горло, повело голову, но Рома только выдохнул и налил ещё. Водка была тёплой, противной, но он пил, потому что надо было заткнуть эту дыру внутри. Которая с утра разверзлась, как зубастая ненасытная пасть, и теперь не закрывалась. Зияла сосущей чёрной дырой и только расширялась. Неумолимо и страшно до помутнения рассудка. До бешенства.       Вспомнилось вдруг, как они впервые остались наедине по-настоящему. Не в его комнате, где в любой момент могла войти мать, а в лесу, на рыбалке. Уехали на два дня, с палаткой. Рома тогда наготовил, насуетился, а Антон просто сидел у костра и смотрел на огонь. И Рома смотрел на него и думал: до чего же красивый. До чего же нереальный.       Ночью они лежали в спальниках, рядом. Рома слышал дыхание Антона, чувствовал тепло его тела сквозь ткань. И не выдержал — потянулся, поцеловал. Антон ответил. А потом...              Рома выпил ещё. Стало теплее. Голова чуть поплыла, и воспоминания стали ярче, ближе, будто это было вчера.              Спина. Бледная, покрытая влажной испариной, собирающейся в мелкие капельки пота. Острые лопатки, светлые, почти сияющие в темноте волосы, прилипшие к шее пряди. Рома провёл рукой, собирая солёную влагу, в попытке усмирить напряжённо вздыбленные, угловатые треугольники, вот-вот готовые превратиться из крепких костей, скрытых под тонкой папирусной кожей, в два крыла. Ослепительно белых, светящихся, как и его волосы. Как и сам Антон. Весь.       От прикосновения Антон вздрогнул и оглянулся через плечо. И Рома заметил, что на светлых ресницах тоже повисли капли влаги. Сверкнули в темноте, как драгоценные камни, когда Антон запрокинул голову, глядя ему прямо в глаза.       И Рома тогда чуть с ума не сошёл. Не знал, куда деться, что делать, и поэтому делал абсолютно всё. Был любым, не в силах определиться. Нежным — тело в его руках казалось таким хрупким, что дышать не хотелось от восторга и страха нарушить эту гармонию линий. Но потом всё равно озверел — кусался, присваивая, даже шлёпнул пару раз, потому что всё равно было невыносимо. Антон. Был. Невыносимым.       Потому что Рома его не выносил. В любом из смыслов. Не «тянул». Не мог допрыгнуть. Не мог терпеть. Не мог понять. Не выносил.       Антон был... странным в ту ночь. Не холодным, но отстранённым. Он позволял Роме всё, но сам не брал ничего. Лежал, смотрел в темноту палатки, и Рома, захлёбываясь восторгом, не замечал этого, тогда не замечал.       А сейчас, вспоминая, видел, что Антон был не с ним. Телом — да. Но где-то там, в своей голове, в своих мыслях. И позволял Роме делать всё, что тот хочет, как будто это было неважно. Как будто это был просто эксперимент, просто опыт, просто «ну, раз тебе надо, давай».              Рома налил третий стакан. Пальцы дрожали.       — И что? — спросил он вслух пустую комнату. — И что, блядь? Ты и сейчас готов?       Готов, конечно, он знал это. Знал, что, если Антон вдруг появится на пороге, он простит ему всё. Всю эту холодность, всю эту отстранённость, все эти годы молчания. Потому что без него мир становится серым, плоским, безвкусным.              Они сидели у костра, и Антон вдруг спросил: «Ты веришь, что есть что-то большее, чем мы?»       — В смысле? — не понял Рома.       — Ну, боги там. Духи. Судьба.       — Не знаю. Наверное, нет.       Антон посмотрел на огонь долгим взглядом.       — А я верю, — сказал он. — Я верю, что всё не просто так. Что мы встретились не просто так.       — И зачем же? — улыбнулся Рома.       — Чтобы ты научил меня быть живым. А я научил тебя видеть.              Какое же нескончаемое говно. Верил он, ахуеть и не встать просто. Нихера не получилось, только вдохновлённый максималистский трёп. Никто никого ничему не научил. И каждый эту ёбаную веру предал. Ну вот и нехуй в голову залезать спустя столько лет. Сука…       Рома допил водку и отставил стакан. Комната плыла, но это было даже хорошо — меньше думалось.       Но думалось всё равно.       Он встал и подошёл к окну. За окном падал крупный, мокрый, липнущий к стеклу снег. Тайга вдалеке была чёрной стеной, и Рома смотрел на неё и думал о том, что где-то там, в этой темноте, есть камень с кострищем, и нож с древним знаком, и люди в чёрных масках, которые приходят и уходят, оставляя после себя мёртвых.       И Антон, который знал про всё это из своих книг. Который читал ему вслух про древние ритуалы и жертвоприношения, пока Рома лежал и млел от счастья, как собачонка, которую за ухом, словно извиняясь, поглаживают после того, как отпиздили за то, что стащила кусок мяса, который ей не положен. И главное, что получил запретное, главное, что живот набитый, и не режет желудок от голода больше. А то, что отпиздили, уже не так уж и важно.       — Ты знал? — спросил он у темноты за окном. — Что это правда?       Темнота молчала. Телефон зажужжал. Рома схватил его, чуть не выронив. Экран светился: Тихонов.       — Ты идёшь? — спросил он без приветствия.       — Иду, — ответил Рома и положил трубку.       Он надел куртку, сунул ноги в сапоги и вышел в ночь.       Тихонов жил в старом доме на окраине, недалеко от того места, где начинался лес. Рома шёл быстро, проваливаясь в снег, и ветер бросал в лицо колючую крупу. Водка выветрилась, осталась только тяжёлая голова и противное чувство, будто он что-то забыл сделать, но не мог вспомнить, что.       Тихонов открыл сразу, будто ждал у двери.       — Проходи, — кивнул он.       В доме пахло выпечкой, табаком и чистотой — жена Тихонова, тётя Галя, была известной чистюлей. Рома разделся, прошёл в комнату. Тихонов уже сидел за столом, на котором стояла початая бутылка коньяка, два стакана и тарелка с солёными огурцами.       — Садись, — сказал он. — Галь, выйди, мы поговорим.       Тётя Галя, сухонькая, быстрая, только вздохнула и ушла в спальню. Рома сел. Тихонов разлил коньяк по стаканам. Не чокаясь, выпили.       — Ну, рассказывай, — сказал Рома.       Тихонов долго молчал, крутил в пальцах огрызок огурца. Потом отложил, и посмотрел куда-то в сторону.       — Это началось давно, — сказал он наконец. — Очень давно. Я ещё молодым был, когда первый раз с таким столкнулся.       — С каким?       — С людьми в масках. С жертвами. С этими знаками.       Рома замер.       — Восьмидесятые? — спросил он.       — Раньше. — Тихонов закурил и затянулся глубоко. — Семидесятые. Шестидесятые. Мои старшие коллеги рассказывали. Тогда это называли «лесные». Люди уходили в тайгу и не возвращались. Или возвращались, но... не те.       — Не те?       — Пустые, — Тихонов посмотрел на него. — Без души, как будто, сами не свои. Говорили, что видели в лесу огни, слышали пение. А потом через месяц-два пропадали окончательно.       Рома молчал, переваривая.       — А эти... в масках?       — Их никто не видел толком. Только издалека. Если повезёт остаться в живых. Я один раз видел, — Тихонов сглотнул. — В восемьдесят пятом. Мы искали девочку, пропала в лесу. Зашли далеко, уже темнело. И вдруг — огонь. Кострище, вокруг люди в чёрном, в масках звериных. Мы залегли, смотрели. Они что-то делали с телом. Резали. И пели.       — Пели?       — Да. Жутко так, не по-нашему. Я тогда молодой был, глупый, хотел пойти, задержать. Старший не дал. Сказал: не тронь, не наше дело.       — А Галкина? — тихо спросил Рома. — Она...       — Она такая же, как те, в восьмидесятых. И как те, что в семидесятых. — Тихонов вздохнул. — Я думал, это кончилось. Лет десять тихо было. А теперь опять.       Рома сжал стакан так, что побелели костяшки.       — И ты молчал? Все эти годы молчал?       — А что я должен был делать? — Тихонов повысил голос. — Кричать на каждом углу, что в лесу живут люди-звери, которые режут людей? Меня бы в дурку отправили. И правильно. Кто поверит?       — Но сейчас...       — Сейчас ничего не изменилось. — Тихонов откинулся на спинку стула. — Ты кому расскажешь? Прокуратуре? Они приедут, посмотрят, скажут — глухарь. Или спишут на маньяка. А искать будут? Нет. Потому что искать надо в лесу, а лес большой.       Рома молчал.       — Я тебе рассказал, — продолжал Тихонов. — Потому что ты упёртый. Ты всё равно полезешь. Но я тебя предупредил: не лезь глубоко. Найдёшь тех, кто это делает, но они тебя найдут раньше.       — И что мне теперь делать?       — А что хочешь, — Тихонов развёл руками. — Можешь забыть. Можешь искать. Но если найдёшь, не говори, что я не предупреждал.       Они выпили ещё. Молча. Потом Рома встал.       — Спасибо за откровенность, — сказал он.       — Не за что, — ответил Тихонов. — Иди уже, поздно.       Рома оделся, вышел на крыльцо. Снег всё падал — крупный, густой, заметающий следы. Рома постоял, глядя в темноту, туда, где за снежной пеленой угадывался лес. Где-то там, в глубине, были люди в масках. Которые пели над мёртвыми. И которые, возможно, знали то, что знал Антон.       — Где ты? — спросил Рома у темноты. — Где ты, зараза?       Темнота молчала.       И он пошёл домой.       Дома не стал раздеваться, а сел на диван, достал телефон. Посмотрел на экран — пусто. Набрал тот номер — не отвечает. Сбросил.       В голове крутилось: люди в масках, жертвы, знаки. И Антон, который читал ему вслух про древние ритуалы. Который говорил, что смерть — это переход. Который знал про эти знаки задолго до того, как Рома увидел их на мёртвом теле.       — Ты знал, — повторил он вслух. — Ты всё знал.       Но Антон не мог знать. Он просто читал книги. Просто увлекался древней историей. Это совпадение. Просто совпадение.       Рома засмеялся. Звук вышел нехорошим — хриплым, надорванным. Вырвался из глотки, взрезал нёбо, обдал фантомной болью.       — Совпадение, блядь, — сказал он.       Встал, подошёл к окну, где снег всё падал. За ним, в темноте, угадывались редкие, тусклые огни посёлка. И дальше — лес.       Рома вспомнил, как однажды, когда они только начинали, Антон сказал:              — Знаешь, чего я боюсь больше всего?       — Чего?       — Что однажды я пойду в лес и не вернусь. А ты будешь искать и не найдёшь.       — Глупости, — сказал Рома. — Я тебя везде найду.       Антон посмотрел на него долгим взглядом.       — Надейся, — сказал он.              Рома отошёл от окна, лёг на диван, не раздеваясь. Спать не хотелось, но сил не было ни на что. Он лежал и смотрел в потолок, где трещина шла от лампы до угла, почти точь-в-точь, как в участке, и думал об Антоне.       О том, каким он был тогда. О том, каким стал сейчас, если вообще стал, если жив.       — Я надеюсь, что жив, — сказал Рома в темноту. — Наверное, надеюсь.       Телефон молчал. Ночь тянулась бесконечно. Рома закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный голосов и теней.              Утро субботы было серым, как промокашка.       Рома лежал на диване и смотрел в потолок, где трещина всё так же, блять, шла от лампы до угла. За окном моросил мелкий дождь пополам со снегом. Мартовская гадость, когда не поймёшь, то ли зима ещё, то ли весна уже, но всё равно сыро, холодно и тоскливо.       Голова гудела после вчерашнего. Выпили они с Тихоновым не так много, просто мысли были липкие, тягучие, как смола, и отодрать их от черепной коробки не получалось.       Люди в масках. Дети, пропавшие в восьмидесятых. Знак на лбу Галкиной. И Антон. Антон, который звонил и молчал. Антон, который знал про всё это из своих книг. Антон, который говорил про переход, про душу, про звёздные ворота.       — Хватит, — сказал Рома вслух. — Хватит, нахуй.       Он сел, потёр лицо ладонями. Встал, натянул треники, пошёл на кухню. Поставил чайник, достал сигарету, закурил, глядя в окно.       За окном был посёлок. Пустая дорога, мокрые заборы, чёрные деревья. Рома курил и думал. Тихонов сказал: не лезь. Но Тихонов же сам и рассказал. Значит, знал, что Рома полезет. Знал и не пытался остановить по-настоящему. Просто предупредил.       — Сука, — выдохнул Рома, вдавливая пальцами глаза.       Он докурил, выпил чаю — обжигающего, крепкого, без сахара, хотя любил с сахаром. Просто так. Потому что хотелось себя наказать, что ли. Потом оделся и вышел. Дождь перестал, но небо висело низкое, тяжёлое, готовое рухнуть в любую минуту. Рома шёл по дороге и не знал, куда идёт. Ноги несли сами.              К дому Антона.       Он понял это, только когда свернул на знакомую улицу. Старые дома, покосившиеся заборы, грязь под ногами. Здесь ничего не изменилось за восемь лет. Те же ямы, те же собаки, та же бабка, которая сидела на лавочке у калитки — кажется, и впрямь та же самая, только сморщилась ещё больше.       — Ромка, ты ли? — узнала она.       — Я, баб Мань, — ответил Рома, не останавливаясь.       — А к кому?       — Да так, пройдусь.       Бабка проводила его подозрительным взглядом, но промолчала.       Рома шёл, и с каждым шагом внутри нарастало странное чувство. Будто он приближается не к дому, а к чему-то важному. Будто сейчас, за следующим поворотом, случится что-то, что перевернёт всё.       Он усмехнулся про себя. Ну, бред же. Просто дом. Пустой, старый, забытый. Но сердце уже остервенело колотилось где-то в горле.              Вот здесь они однажды бежали под дождём. Летним, тёплым, когда вода лилась с неба стеной, а они хохотали и не хотели прятаться. Антон тогда поскользнулся и упал прямо в лужу, а Рома смеялся и тянул ему руку. Антон взял и дёрнул, и Рома полетел следом, и они сидели в воде, мокрые, счастливые, и целовались под этим ливнем.              Рома остановился, перевёл дыхание.       — Твою мать, — выдохнул он.       Вокруг было серо, сыро, обычно. Дома, заборы, грязь. Ничего особенного. Но он чувствовал — чувствовал — каждую деталь. Мокрый асфальт под ногами. Запах прелой листвы и дыма. Где-то далеко лаяла собака, и звук этот был чётким, острым, как лезвие. Рома слышал, как шуршат его собственные шаги, как скрипит где-то калитка, как капает вода с крыши. Будто близорукий, который всю жизнь щурился, вдруг надел очки.              С Антоном всегда так было. Рядом с ним мир становился объёмным. Ярким. Каждый лист, каждая травинка имели значение. А без него — серая каша, в которой не разобрать деталей.              Рома сглотнул. Горло пересохло. Он пошёл дальше, но теперь медленнее. Вглядывался в каждый дом, каждое дерево, каждую трещину на асфальте. И воспоминания накатывали волнами.              Здесь они курили первую в жизни сигарету — Рома уже курил, а Антон пробовал впервые и закашлялся, а Рома смеялся и говорил: «Не привык, интеллигент хренов». И Антон обиделся, но не по-настоящему, а так, для вида.       Здесь они поссорились. Рома уже и забыл из-за чего, но помнил, как Антон ушёл, а он стоял и смотрел вслед, и внутри всё разрывалось.       Здесь они мирились, сидели на лавочке, и Антон положил голову ему на плечо, и Рома думал: ахуеть, вот оно, счастье.              Дом показался из-за поворота. Рома остановился, как вкопанный. Двухэтажный, деревянный, с резными наличниками и высокой крышей. Таким же он был и восемь лет назад. Краска облупилась, крыльцо чуть покосилось, но в целом ничего не изменилось… Кроме одного.       Дверь была приоткрыта. Рома замер. Сердце заколотилось где-то в ушах. Он подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно. Мокрый, тяжёлый снег под ногами предательски хрустел. Рома выругался про себя и пошёл по оттаявшей траве вдоль забора.       Крыльцо, старая деревянная дверь с железной ручкой приоткрыта на ладонь. Внутри темно. Рома прислушался.              Тишина.              Но в ней чувствовалось дыхание. Кто-то был внутри.       Рома достал из кармана складной нож. Маленький, тупой, чисто для вида, но хоть что-то. Приоткрыл дверь шире и шагнул внутрь. Внутри пахло сыростью, пылью и запустением. Прихожая была маленькой, тёмной. Рома постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Свет проникал только через грязные окна, и в доме царил серый, призрачный полумрак.       Он сделал шаг. Половица под ногой жалобно скрипнула. Рома замер, прислушался. Тишина. Но дыхание — было. Где-то наверху, на втором этаже. Рома двинулся дальше.              Вот здесь раньше висело зеркало. Большое, в деревянной раме.              Зеркала не было. Только тёмное пятно на обоях и гвоздь, торчащий из стены. Рома провёл пальцем по этому гвоздю. Холодный, ржавый.              Антон как-то сказал: «В каждом доме есть гвоздь, на котором держится всё. Если его вытащить — дом рухнет».              — Глупости, — пробормотал Рома.       Он пошёл дальше, в комнаты. Гостиная. Старый диван, обитый плюшем, они на нём сидели, когда смотрели видео. Телевизора уже не было. Вывезли, наверное, когда родители Антона уехали. Осталась только тумба с выдвижными ящиками. Рома заглянул в один. Пусто. Пыль, мёртвая муха, старый счёт за электричество.              Антон сидел на этом диване и читал ему вслух. Стихи, кажется. Рома не помнил какие, но помнил голос — тихий, проникающий под кожу.              Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Надо было искать того, кто здесь прятался. Лестница на второй этаж скрипела немилосердно. Рома поднимался медленно, стараясь наступать на самые края ступеней — раньше он знал, какие из них не скрипят. Память тела не подвела: прошёл почти бесшумно.       Наверху было три двери. Одна — в спальню родителей, вторая — в ванную, третья — в комнату Антона. Дыхание слышалось оттуда. Из комнаты Антона. Рома подошёл к двери. Она была приоткрыта. Чуть-чуть, на сантиметр. В щель пробивался слабый свет: кто-то открыл окно, и серый день заливал комнату.       Рома толкнул дверь.       Он не знал, что ожидал увидеть. Подростка-мародёра? Бомжа, который ищет, где переночевать? Может, даже тех, в масках?       Но не это.              На полу, среди разбросанных книг, стоял Антон.