Гиперборея

«У порога чума доброе существо рычит.»

(Загадка)

             Рома замер. Время замедлилось и с мучительным стоном остановилось. Нехотя. Скорее потому, что просто должно было.       Он смотрел, и невозможно было поверить своим глазам. Антон. Здесь, в этой комнате. Живой.              Восемь лет.       Восемь лет он думал о нём каждую грёбаную свободную и несвободную минуту. Ложился спать — видел его лицо. Просыпался — думал: где он? что с ним? жив ли? Восемь лет боли, злости, тоски, ненависти. К нему, к себе, ко всему миру. Восемь лет он закапывал это в себе, заливал водкой, забивал работой, затаптывал в грязь, а оно всё равно лезло.              И вот теперь Антон стоял перед ним. Как чудо. Как божество, спустившееся с небес. Как ответ на молитву, которую Рома никогда не умел правильно формулировать.       Он похудел. Лицо стало острее, жёстче. Одет в чёрный свитер, тёмные джинсы, куртка валяется на полу. Волосы всё такие же светлые, почти белые, и падают на лоб.       Антон повернулся, взгляды их встретились.       И Рому накрыло.       Сердце пропустило удар, замирая, пропустило второй, а потом понеслось вскачь, как бешеное, и от этого в ушах зашумело просто невероятно, а перед глазами всё поплыло. Он схватился за косяк, потому что ноги вдруг перестали держать. Воздух в лёгких кончился, они слиплись, как два шарика, а он стоял и смотрел, смотрел, смотрел — и не мог насмотреться.       Антон. Здесь. Живой.       Рома хотел было броситься к нему, обнять, прижать, вдохнуть запах, тот самый, книжный, которым пахло всё в этой комнате, спросить, где он был, почему молчал, почему не звонил, как он мог, но ноги всё-таки подвели, и Рома просто пополз вниз по косяку, чувствуя, как кровь отливает от лица, и в затылок бьёт оглушающая волна ледяного холода.       Перед глазами совсем помутилось, и Рома понял только, что мягко сел задницей на пол. Старый. Весь в сучках и трещинах. Что-то тёмное облило черепную коробку изнутри, и в следующий миг холод из затылка превратился в удушливый жар, стекающий вниз, к горлу, отчего хотелось закашляться, ну или заорать. Пока просто не было возможности выбрать.       Лица вдруг коснулись прохладные пальцы. Кожу ошпарило. Как пощёчиной, как ножом под ребро, но это просто были пальцы. Просто настоящие, прохладные пальцы.       Он, наконец, сморгнул и сумел сфокусировать взгляд.       Антон вглядывался в его лицо. Глаза холодные, совсем такие же, как были, светлые ресницы, брови…       — Рома, — сказал Антон, и Роме захотелось завыть. Голос у него был тот же. Тихий, чуть хрипловатый. Он слышал его во сне тысячи раз. И сейчас этот звук резанул по живому.       — Ты, — выдохнул Рома. Собственный голос сел, сорвался. — Ты… здесь.       Антон кивнул. Опустил глаза на книгу, которую держал в руке, потом снова поднял на Рому.       — Вернулся.       — Вернулся, — повторил Рома, как дурак.       Внутри всё дрожало. Хотелось одновременно смеяться и плакать, бить посуду и падать на колени. Рома отмахнулся от Антоновой руки у своего лица и резко поднялся, пошатнувшись. Шагнул в комнату, ближе.       — Восемь лет, — сказал он. Голос всё ещё не слушался, срывался на хрип. — Восемь лет, Антон.       — Я знаю.       — Ты знаешь? — Рома повысил голос. — Ты знаешь? А что ты ещё знаешь? Знаешь, как я… — он запнулся. — Как я думал, что ты сдох где-то? Как я…       — Я не сдох, — перебил Антон. Спокойно, ровно. И Рому окатило знакомым холодом с ног до головы. — Как видишь.       Рома смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Тёплая, привычная, спасительная. Потому что, если не злиться — можно разорваться от этой боли.       — Ты не звонил, — сказал он. — Ни разу. Ни письма, ни звонка, ни-хе-ра. Восемь лет, Антон. Я ждал, что ты хотя бы…       — А ты хотел, чтобы я позвонил? — Антон усмехнулся. Усмешка вышла кривой и невесёлой, будто кто-то полоснул тупым ножом по бумаге, и вот этот вот разрыв уродливый, это и была его усмешка. — Чтобы что сказать? «Прости, что уехал»? «Прости, что не взял с собой»? «Прости, что ты остался здесь, а я нет»?       Рома хотел было отступить на шаг назад, но вместо этого почему-то шагнул вперёд, сжимая кулаки.       — Хотя бы так! Хотя бы это, блядь! — почти заорал он, вскидывая беспокойные руки к голове, с усилием разжимая ладони, проводя ими по короткому, колючему ёжику волос, чтобы зацепиться сейчас хоть за что-то.       — И что бы это изменило? — Антон не отступил. Стоял на месте, смотрел прямо в глаза. — Ты бы стал меньше злиться? Легче жить? Перестал бы ненавидеть?       — Я не… Я не ненавижу… — выдавил Рома, закрывая глаза ладонью. Перед взглядом всё плыло, в голове была полная каша, потому что прошлое и настоящее перемешивалось, варилось в адски горячем, булькающем котле в его голове, и он уже не понимал, что вообще чувствует, что должен чувствовать, и должен ли вообще чувствовать хоть что-то. — Я не знаю, понятно?!       — И правильно. Я тоже.       Рома замер.       — Зачем ты приехал?       — Зачем ты влез в мой дом?       — Я… — Рома сглотнул. — Увидел дверь открытую. Думал, воры.       — Я вор, — усмехнулся Антон. — Ворую собственные книги. Приехал за вещами. Родители попросили разобрать дом.       Обмен ложью. Как мило, как… привычно.       — Продаёте?       — Может быть.       Рома смотрел на него и знал: врёт. Или не договаривает. Антон всегда так делал. Говорил ровно столько, сколько считал нужным, и ни слова больше.       — Да ты из-за Гипербореи своей приехал, шизанутый, — грубость сама сорвалась с языка, и Рома тут же закрыл рот, прикусив язык так больно, что вспыхнуло где-то в затылке.       Антон дёрнулся. Чуть-чуть, едва заметно. Но Рома заметил.       — Не твоё дело, — сказал он, и забрало упало.       — Моё, — Рома шагнул ещё ближе. — Моё, понял? Потому что я из-за тебя… — кулаки опять сжались сами собой. — Ты даже не представляешь, нахуй.       — Зато ты всё прекрасно представляешь, — тихо парировал Антон. — Знаешь, какого это. Быть шизанутым, жить с тем, что никто не понимает. И то, что для тебя самое важное, для других — просто сказки. И что ты всегда один, всегда один, даже когда рядом кто-то есть.       — Я был рядом! — заорал Рома. — Я всегда был рядом! А ты ушёл!       — Потому что ты не понимал.       — Я всё понимал, всё! Я слушал тебя часами, я читал твои книги, я… — Рома запнулся. — Я любил тебя, придурок. И ты это знаешь.       Антон молчал. Смотрел на Рому долгим, тяжёлым взглядом. И во взгляде его было что-то… Недоступное к расшифровке. На другом языке.       — Знаю, — наконец, сказал Антон тихо.       — И что?       — И ничего, — он отвернулся. — Любовь ничего не решает, Ром. Ты должен был это понять за восемь лет.       Такой Антон был… Привычным, до опьянения, до одури правильным. Настоящим. Жестокие слова втыкались до самого мяса, залезали под кожу, зудели, но Рома вдруг понял, что эта боль — ничто. По сравнению с ощущением реальности. Потому что факт наличия Антона здесь, его реальность, был самым весомым, доминирующим, беспощадно перекрывающим всё остальное. А боль была привычной. Рома даже скучал по ней.       — Я понял, — Рома усмехнулся. — Я много чего понял. Например, что без тебя — пусто. Что мир — серая каша. Что я… — он сглотнул, но в горле по-прежнему было сухо. — Что я не могу тебя забыть. Сколько ни пытался.       Антон замер. Не оборачивался.       — А ты? — спросил Рома. — Ты забыл?       Тишина. Сладкая. Больная. От неё вздуваются вены на лбу и шее и, кажется, вот-вот рванёт от давления…       — Нет, — сказал Антон еле слышно. — Не забыл.       Рома выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание.       — Так нахера пиздишь? — спросил он. — Про дом. Про вещи. Ты приехал не за этим.       Антон обернулся.       — А за чем?       — Да уж ясен хуй, что не за мной! — почти весело заорал Рома, глядя ему прямо в глаза, и закрыл лицо руками. — Ты же приехал искать её. Здесь. Я прав?       Антон молчал долго. Потом кивнул.       — И ты не собирался мне говорить.       — Ром… — Антон посмотрел на него. Взгляд был странный, какая-то смесь удивления и горечи.       Рома шагнул к нему. Совсем близко, так, что чувствовал тепло его тела.       — Завались. Не надо ничего говорить, ясно? Хотя нет. Скажи, ты останешься? Хотя бы на пару дней?       — Я не могу остаться здесь, — Антон кивнул на стены. — Дом сырой, холодно, спать негде. Я думал…       — Иди ко мне.       Антон замер.       — Что?       — Поживёшь у меня, — Рома сглотнул. — Живи сколько надо. Диван есть, еда есть.       Антон смотрел на него так, будто видел впервые. Рома почувствовал, как его отражение размывается на дне водянистых глаз. На самой глубокой точке морской северно-ледовитой сетчатки.       — Ты серьёзно?       — Серьёзно, — Рома снова усмехнулся. — Просто заткнись и собирай уже свои книги.              Он ждал на крыльце, пока Антон собирал вещи.       Дождь снова начал моросить: мелкий, противный, мартовский. Рома курил, глядя на тайгу вдалеке, на сопки, и думал: «Что я творю? Зову его к себе. Того, кто за восемь лет даже не позвонил. Того, кого я хотел забыть, вытравить, выжечь калёным железом».              Антон поцеловал первым. Просто. Легко. В губы. Будто так и надо.       — «Просто захотелось.»       — «Можно.»              Всё-то ему всегда можно. И всегда первым. Потому что Антон — сраный первопроходец. Всё ему можно, пока ему самому это нужно. А нужно потому, что хочется. А хочется потому, что он будет первым. Эта «первость» его пьянит. А Рома потом повторяет, повторяет, повторяет как попугай, и ему даже проторенной Антоном колеи достаточно до одури.       Вот и сейчас Антон первый. Сделал шаг назад, в поддавки сыграл. И Рома только тогда до него дотянулся. Подачка для псины. Но хвост такую чечётку отбивает, что почти не слышно ненависти к себе.       Рома выругался сквозь зубы и затушил окурок о перила.       Антон вышел с рюкзаком и стопкой книг в руках. Огляделся, будто прощался с домом. Потом посмотрел на Рому. Ждал.       — Идём, — Рома махнул рукой и спрыгнул вниз с крыльца, прямо ботинками в грязь.       Они пошли по мокрой дороге. Рома нёс рюкзак, Антон книги. Молчали.              Вот так и шли раньше. Из школы, из магазина, с реки. Всегда вместе. И всегда молча. Но тогда молчание было хорошим, тёплым, уютным. А сейчас… Лёд.              — Ты вообще как? — спросил Рома.       — Нормально.       — Врёшь.       — Не твоё дело.       — Моё.       Они прошли через центр. Мужики у ларька проводили их взглядами. Кто-то свистнул, крикнул: «Пятифанов, ты бабу, что ли, привёл?». Рома показал средний палец, не оборачиваясь.       — Не изменился, — сказал Антон.       — А ты изменился?       — Надеюсь.       — И в какую сторону, интересно знать?       Антон помолчал.       — Не знаю. Сам ещё не понял.              Ромина квартира встретила их запахом сигарет, одиночества и несвежего белья. Антон вошёл, огляделся. Рома следил за его лицом, искал осуждение, брезгливость, хоть что-то. Но Антон смотрел спокойно, будто так и надо.       — Раздевайся, — сказал Рома. — Проходи.       Кухня. Диван в зале. Стол, заваленный бумагами. Телевизор с разбитым экраном, который Рома так и не выбросил. На подоконнике — пепельница, полная бычков.       — Живёшь, — сказал Антон.       — Живу, — ответил Рома. — Как умею.       Антон поставил книги на стол, снял куртку, повесил на спинку стула. Сел на диван, провёл рукой по обивке. Он был как неправильная, абстрактная аппликация. Бился на фоне комнаты — неуместный, не отсюда совершенно. Рома стоял посреди зала и не знал, что делать. Руки болтались, как бесполезные плети. Хотелось закурить, но при Антоне как-то неловко.       — Диван раскладывается, — наконец, выдавил он. — Чай будешь?       — Давай.       Рома ушёл на кухню, включил чайник. Слушал, как Антон ходит по комнате. Шаги тихие, почти бесшумные. Будто вызвал духа с того света. Даже мурашки по загривку пробежали. Потом скрип стула — сел за стол.       Рома вернулся с двумя кружками. Антон сидел над книгами, раскрыл одну, что-то читал, делал пометки в тетради.       — Работаешь? — спросил Рома, ставя чай.       — Ага.       — Прямо сейчас?       — А что тянуть?       Рома хотел возразить, но промолчал. Сел на диван, взял свою кружку. Грея руки, смотрел на Антона.              Вот также я лежал тогда, в его комнате. А он читал. И я смотрел. И ничего не изменилось.              Антон не обращал на него внимания. Перелистывал страницы, что-то записывал, иногда хмурился. Свет от лампы падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Рома пил чай и смотрел. Восемь лет он мечтал об этом. О том, что Антон будет рядом. Просто рядом — дышать, двигаться, жить. И вот оно. Сбылось.       И также больно, как тогда. Потому что он рядом, но не с ним. С книгами, с записями, со своей Гипербореей. А Рома — просто мебель. Просто диван, на котором можно спать.       — Ты чего смотришь? — спросил Антон, не поднимая головы.       — Ничего, — Рома отвёл взгляд. — Просто смотрю.       — Мешаю?       — Нет.       — Тогда не смотри.       Рома усмехнулся.       — Командуешь?       — Прошу.       Они помолчали.       — Тох, — позвал Рома.       — М?       — Ты правда не рад меня видеть?       Антон поднял голову. Посмотрел долгим, невыносимым взглядом.       — Рад, — сказал он. — Просто не хочу это показывать. Ты же знаешь.       — Знаю, — Рома вздохнул, допил чай и поставил кружку на стол. — Ладно, работай. Я посижу.       Антон кивнул и снова уткнулся в книги. Рома откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Слушал, как шуршат страницы, как скрипит ручка по бумаге. И думал: вот оно. Счастье. Или пытка. Одно из двух. Или сразу оба.              С Антоном всегда так. С ним нельзя просто. Только сложно, больно, надрывно. Но без него — никак.              Он открыл глаза и снова посмотрел на него. На его светлые волосы, на острые плечи, на тонкие пальцы, перелистывающие страницы.       — Я скучал, — сказал он тихо.       — Я знаю, — ответил Антон, но не обернулся. — Я тоже.       Рома улыбнулся. Глупо, по-детски. Лёг поудобнее и закрыл глаза. Слушал, как он дышит. Как шуршат страницы. Как за окном моросит дождь.       И чувствовал себя почти счастливым. Почти.              Проснулся от того, что Антон накрывал его пледом. Открыл глаза — темно. Только лампа на столе горит, и Антон стоит рядом, с пледом в руках, и этот свет от лампы его со спины обнимает за плечи, отчего он весь светится. Рома подскочил сразу, потёр лицо.       — Сколько времени?       — Двенадцать.       — Ничёсе.       Он встал, прошёл на кухню, налил воды. Пил и смотрел на Антона через проём двери. Тот сидел за столом, устало тёр переносицу.       Рома вернулся в комнату, начал раскладывать диван. Антон собрал книги в стопку, убрал тетради. Спросил только:       — Бельё где?       — В шкафу.       Они молча постелили. Антон сел на край, Рома стоял рядом, не зная, что делать дальше.       — Спокойной ночи, — сказал Антон.       — Спокойной.       Рома ушёл в спальню и лёг на свою кровать. Дверь оставил приоткрытой, чтобы слышать, если… Если его позовут. Зараза. Но в комнате было тихо. Только дыхание — ровное, спокойное. Рома лежал и смотрел в потолок. И думал: зачем я это делаю? Зачем мучаю себя? Он же холодный, он же каменный, он же никогда не станет другим.       А потом вспомнил, что Антон хотел накрыть его пледом. Осторожно, чтобы не разбудить. И улыбнулся в темноте.              Может, и станет. Может, просто время нужно.       Ничего не меняется. Этот дебилизм ничем не вытравишь.              За окном шумел дождь. В комнате дышал Антон. И Рома впервые за долгое время засыпал спокойно.              Проснулся от запаха кофе.       Открыл глаза и посмотрел в потолок, но привычная трещина осталась в зале. Медленно вспомнил всё, что было вчера: дом, встречу, ссору, как они шли сюда, как он раскладывал диван.       Запах кофе тянулся с кухни. Настоящий, молотый, не растворимый, такой здесь варили редко. Рома встал, натянул штаны и пошёл на запах. Антон стоял у плиты и колдовал над туркой. На столе уже были бутерброды — сыр, масло, колбаса, нарезанная тонкими ломтиками. Чистая тарелка, чистая кружка. Всё аккуратно, по-городскому.       — Проснулся? — спросил Антон, не оборачиваясь.       Рома не ответил, сел за стол и потёр лицо. Во рту было сухо, голова чуть гудела от недосыпа. Он смотрел на спину Антона, на его светлые волосы, на то, как он ловко управляется с туркой, и чувствовал странное. Потому что всё вокруг выглядело как сон. Просто он ещё не проснулся.       Антон разлил кофе, поставил перед Ромой кружку и сел напротив.       — Спасибо, — сказал Рома, разрывая густое, почти осязаемое напряжение. Рома пригубил кофе, жевал бутерброд и не знал, что говорить. — Вкусно. — надо же сказать хоть что-то.       — Угу.       — Ты всегда так рано встаёшь?       — Привычка.       — В Москве?       — В Москве. И в экспедициях.       Рома хотел спросить про экспедиции, но передумал. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. И главное — Антон сам всегда решает, что рассказывать. Хотел бы, уже болтал бы без умолку. Про Гиперборею свою не затыкался просто.       Антон допил кофе, встал, отнёс кружку в раковину.       — У тебя полотенце есть? — спросил он. — Я бы в душ сходил.       — Щас.       Рома пошёл в ванную, достал чистое полотенце. Единственное приличное, которое берёг для гостей. Протянул Антону. Тот благодарно кивнул и закрыл дверь. Через минуту зашумела вода.       Рома постоял в коридоре, прислушиваясь. Потом медленно, очень медленно, подошёл к дивану, где лежали вещи Антона. Куртка висела на спинке стула. Рюкзак стоял на полу, рядом. Рома знал, что это неправильно. И если Антон узнает, то не простит. Но руки уже потянулись.       Он действовал быстро и аккуратно, как учили. Сначала куртка, внутренний карман. Тонкая кожаная обложка — удостоверение. Рома открыл, пробежал глазами.              Антон Борисович Петров. Этноархеолог.       Специалист по древним миграциям и фольклору народов Севера.       Институт этнологии и антропологии РАН.              Рома присвистнул про себя. Этноархеолог, значит. Не просто книжный червь, а настоящий учёный. Он сунул удостоверение обратно, полез дальше.       Блокноты. Три штуки, в твёрдой обложке. В первом сплошной текст, мелким почерком. Записи на русском, но с вкраплениями непонятных слов. Схемы, рисунки, даже те самые круги с лучами, только в разных вариациях. Стрелки, пометки на полях: «проверить», совпадает с картой 17», «возможно, важно». Второй блокнот географический. Координаты, названия, зарисовки местности. Рома узнал окрестности посёлка: река, сопки, овраги. На одной из страниц — подробная карта района, вся испещрённая пометками. Красный кружком обведена гора.       Рома сглотнул. Сердце забилось чаще.       Третий блокнот — старый, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Рома открыл его и ничего не понял. Текст был написан не по-русски. Вообще ни на одном языке, который Рома знал. Какие-то значки, руны, линии. Похоже на древние письмена, такие он видел в книгах Антона давным-давно.       Криптография. Антон занимался расшифровкой.       Рома листал страницы — везде одно и то же. Непонятные символы, и рядом пометки карандашом, попытки перевода. Некоторые слова подчёркнуты, рядом знаки вопросов.       Он аккуратно закрыл блокнот, положил на место. Застегнул рюкзак, повесил куртку обратно. Вода в душе всё ещё шумела. Рома вышел в коридор, прислушался. Потом тихо прошёл на кухню, сел обратно за стол. Взял свою кружку и поморщился, сделав глоток — кофе совсем остыл. Сердце колотилось где-то в горле, и проглотить кофе получилось с трудом.       Вода перестала шуметь.       Рома замер, сделал вид, что пьёт из кружки. Краем глаза видел, как открылась дверь ванной, как Антон вышел. В полотенце, мокрый, с каплями воды на плечах. Рома заставил себя смотреть в кружку. Но память уже понеслась.              Тогда, летом. Жара. Они только что поссорились, и ещё не помирились. Антон вышел из душа, вот такой же, мокрый, но Рома видел только капли на светлых ресницах. Сидел на кровати и смотрел, как он вытирает волосы. И думал: пиздец, это просто невыносимо.       А потом Антон подошёл, сел рядом, и Рома протянул руку. Кожа была прохладной после душа. Хотелось думать, что после душа. Потому что на самом деле кожа у него всегда была прохладной. Антон посмотрел на него странно, долго, будто решая в голове трёхэтажное уравнение, а потом сам потянулся и поцеловал. И Рома простил. Его, себя, да и вообще весь мир, нахуй.              Рома тряхнул головой, прогоняя видение. Антон прошёл в комнату, не глядя на него. Через минуту вышел одетым, в чистую футболку и джинсы. Сел за стол, налил себе кофе из турки.       — Остыл, — сказал он, попробовав.       — Ничего, — ответил Рома.       Они сидели молча. Рома чувствовал, что Антон на него коротко, оценивающе поглядывает, будто проверяет.       — Вкусно, — повторил он, кивая на бутерброд.       — Ты уже говорил.       — И что?       Антон усмехнулся, но без веселья.       — Не изменился, — сказал он.       Рома посмотрел на него. Вблизи, при дневном свете, Антон выглядел уставшим. Тени под глазами, резкие складки у губ. Восемь лет не прошли бесследно.       — Плохо выглядишь, — сказал Рома.       — Спасибо.       — Я серьёзно.       — Я знаю, — Антон отпил кофе. — Работы много. Экспедиции, отчёты. Спишь мало.       — Зачем?       — Затем, что надо. Затем, что я должен это сделать.       — Что сделать?       — Найти.       Рома ждал продолжения, но Антон замолчал. Взял бутерброд, откусил, прожевал. Видно было, что в горло не лезет.       — Ладно, — сказал Рома. — Не хочешь, не рассказывай.       — Не хочу, — спокойно ответил Антон.       И тишина. Рома допил остывший кофе, поставил кружку.       — Тебе транспорт нужен? — спросил он, сам не зная, зачем. Просто чтобы разорвать уже, наконец, этот безмолвный тягучий ужас. Антон поднял глаза. — Ну, ты же собираешься здесь что-то искать. Пешком далеко не уйдёшь.       — А есть варианты?       — Машина. У меня нет, но можно попросить у знакомых. Только на машине не везде проедешь. Дороги сам знаешь, какие.       — Что ещё?       — Лошади.       Антон замер. Рома приободрился, потому что он смотрел на него с интересом впервые за всё утро.       — Здесь многие так ездят. Особенно в горы. Пешком тяжело, а на лошади нормально.       — И где их взять?       Рома знал, что так будет, но всё равно почувствовал болезненный укол в груди.       — У Игоря, — сказал он.       — Игоря?       — У Будаева. Бяши. Помнишь? У него и лошади есть, и снаряжение. Можно договориться.       Антон смотрел на него, и в глазах его что-то менялось. Настороженность, недоверие, и надежда какая-то, что ли?       — А ты с ним общаешься? — спросил он.       — Общаюсь, ясен пень. Как же иначе.       Антон откинулся на спинку стула и задумался. Рома смотрел на него и видел, как в голове у Антона крутятся шестерёнки. Он просчитывал варианты, прикидывал, стоит ли доверять. Роме, Игорю, всему этому.       — А ты умеешь с лошадьми, что ли? — спросил, наконец, Антон.       — Умею, — самодовольно ухмыльнулся Рома. — Бяшка научил. Когда дед его умер, конюшня перешла к нему, а я помогал. Чистил, кормил, потом ездить научился. Не думай, что я только по кабинетам сижу.       — А он… Согласится?       — Согласится, если я скажу, что надо.       — И что ты ему скажешь?       Рома посмотрел ему в глаза.       — А что ты хочешь, чтобы я сказал?       Антон долго молчал. Потом встал, подошёл к окну.       — Правду, — сказал он тихо. — Скажи, что я ищу кое-что. Что мне нужно в горы. Что это важно.       Рома кивнул.       — Тогда собирайся. Сходим.