Гиперборея

      

Если из добытой птицы извлечь дробь и зарядить снова — промаха не будет.

             Бяша ответил после пятого гудка. Голос сонный, хриплый, но, как всегда, с какой-то ленивой улыбкой:       — Пятифанов, твою дивизию, ты охренел? Воскресенье, восемь утра!       — Не воняй, а то протухнешь, — беззлобно подтрунил Рома, чувствуя, как губы сами собой расплываются в улыбке. — Дело есть. Мы с Антоном к тебе хотим подойти. Насчёт лошадей.       Бяша замолчал на несколько секунд, потом уточнил недоверчиво:       — С каким Антоном?       — С Петровым. Помнишь такого?       Игорь присвистнул в трубку так, что Роме пришлось отодвинуть телефон от уха.       — Нихерасе! Антоха вернулся? Вы чё, опять…       — Долгая история, — Рома покосился на Антона. — Приедем, расскажем.       — Едьте, конечно! Я на конюшне буду, чистить надо. Часа через два подгребайте. Я пока управлюсь. И пообедаем, у меня шурпа есть вчерашняя, пальчики оближешь.       — Забились, — Рома сбросил вызов и посмотрел на Антона. — Два часа у нас есть, слышал? Шурпой кормить обещает.              Дорога к Игорю тянулась через весь посёлок.       Рома шёл и чувствовал, как с каждым шагом мир становится острее. Рядом с Антоном это всегда происходило само собой, будто кто-то поворачивал линзу, наводя резкость. Мокрый асфальт после ночного дождя, и лужа — пузырьки воздуха, застрявшие в ледяной корке, отражение неба дрожит на ветру. Забор с облупившейся краской. Под верхним слоем проступает другой, голубой, а под ним, кажется, ещё один, совсем старый, охряный.       Антон шёл рядом, молчал, смотрел под ноги. Рома косился на него и думал: видит он то же самое или нет?              Раньше видел. Часто останавливался, показывал ему что-то. Необычный камень, странный изгиб ветки, игру света. «Смотри, — говорил. — Как красиво». И Рома смотрел и правда видел. Правда было красиво. А без него — нет.              Дом Игоря встретил их привычным для Ромы запахом. Сено, конский пот и ещё что-то неопределимое, но Рома у себя в голове окрестил это «запахом жизни». Конюшня стояла в глубине участка, за ней темнел лес, и сверху нависало всё то же серое мартовское небо. Сегодня оно было рыхлым и каким-то взорванным.              Они иногда сюда приходили втроём после школы. Бяша уже тогда помогал деду, и они сидели на сене, болтали, смотрели, как лошади жуют овёс. Антон рассказывал про Гиперборею, а Бяша слушал и кивал, будто понимал. А потом говорил: «Дед про это тоже что-то рассказывал. Но по-другому.» И Антон загорался, начинал расспрашивать.              Бяша ждал их у калитки. Высокий, широкоплечий, в расстёгнутой телогрейке и резиновых сапогах. Лицо широкое, скуластое, с вечной неровной щетиной и глазами в постоянной хитринке. Увидел их, расплылся в улыбке.       — Ну нихерасе, — повторил он, разглядывая Антона. — Тоха, блин! Сто лет тебя не видел! — он шагнул вперёд и хлопнул Антона по плечу так, что тот покачнулся. — Худой какой, а! В Москве не кормят, что ли?       — Кормят, — ответил Антон и едва улыбнулся, но Рома заметил — расслабился. Бяша умел располагать, так всегда было.       — Ну, заходите, коль пришли, — Игорь распахнул калитку. — Щас всё покажу. А вы расскажете, как это вас двоих… — Рома подпихнул его плечом, и Бяша понимающе смолк.       Они прошли во двор. Конюшня стояла длинная, добротная, с двускатной крышей. Бяша шёл впереди, размахивая руками.       — А помните, как мы у Семёныча груши воровали? В восьмом, что ли, классе, да? Тоха тогда ещё стихи читал, пока мы через забор лезли. Я чуть штаны не порвал, а Ромка, гад, даже не помог!       — Я помогал, — усмехнулся Рома. — Тащил тебя потом, когда ты в крапиву навернулся.       — А, блин, точно! — Игорь прыснул. — У меня потом задница два дня горела. А ты, Тох, стоял и ржал, как конь. Я думал, ты вообще смеяться не умеешь.       — Умею. Просто редко, — Антон снова улыбнулся.       — Ну да, ну да, — Бяша хлопнул его по спине. — Ну давайте уже, кони заждались, небось.       Они вошли в конюшню. Воздух здесь был густой, тёплый, пахнущий сеном, кожей, лошадиным потом и овсом. Свет проникал сквозь мутные окна под крышей, ложился полосами на деревянный пол, на солому в стойлах, на лоснящиеся лошадиные крупы. В денниках переступали с ноги на ногу несколько лошадей — гнедые, вороные, и одна светло-серая, почти белая.       — Это Боран, — Игорь погладил серую по морде. — Любимица моя. Умная, зараза. С ней как с человеком разговаривать надо. Я ей иногда жалуюсь, она головой кивает, будто понимает.              Он всегда был таким с лошадьми. Рома помнил, как однажды, ещё пацанами, они пришли сюда, и Бяша впервые посадил его на лошадь. Рома забоялся, вцепился в гриву, а Бяшка рассмеялся: «Не дёргай, она чувствует. Ты расслабься, будто ты с ней одно целое». И Рома расслабился. Почувствовал под собой живое тепло, движение мышц под кожей, дыхание. И понял, что это такое — быть с лошадью одним целым.       Жаль, что Антон не лошадь. Всё, наверное, могло быть куда проще.              Боран ткнулась мордой Игорю в плечо, фыркнула. Ноздри расширились, обнюхивая.       — Видал? — Игорь почесал её за ухом. — Всё понимает, стерва. А это Ат. — он кивнул на крупного гнедого жеребца. — Характер у него мама не горюй. Но если подружишься, горы свернёт. Я его с жеребёнка растил, знаю.       Ат покосился на вошедших тёмным глазом, но с места не сдвинулся. Рома знал этот взгляд. Так смотрят те, кто чувствуют больше, чем люди.       — Подойти можешь, — сказал Бяша Антону. — Не бойся, он умный. Чужих не любит, но, если ты с Ромкой пришёл, значит, свой.       Антон осторожно подошёл, протянул руку со слегка дрожащими пальцами. Рома видел, как напряглись его плечи. Ат понюхал, фыркнул и ткнулся тёплыми губами в ладонь, прошёлся по коже, оставляя мокрый след.       — О-о-о, — довольно кивнул Игорь. — Повезло! А то бывает, как цапнет, мало не покажется! У него зубы пиздец просто.       Антон непонимающе обернулся, оскорблённо вздёрнув брови двумя запятыми. Потом повернулся обратно к Ату, погладил по шее смелее, утопил пальцы в густой шерсти. Мог же быть тёплым. Если б захотел.              Антон даже что-то рассказывал про лошадей в мифах. Что-то про то, что у многих народов конь — проводник между мирами. Что шаманы на лошадях путешествуют в нижний мир.              Рома фыркнул и подошёл к вороному, потрепал по холке.       — Здорово, Громила, — сказал он. — Давно не виделись.       Конь довольно заржал, мотнул головой.       — Эти вообще известные друзья, — усмехнулся Бяша. — Не целуйтесь только, я от ревности сдохну. Ладно, пошли снаряжение смотреть. Раз я вам тут бесплатный экскурсовод.       Он подошёл к стене, где на крюках висели сёдла, уздечки, какие-то мешки. Всё это пахло кожей, потом — старым, добротным, выношенным.       — Вот сёдла, — Игорь снял одно, перекинул через руку. — Дедовы ещё. Добротные, кожа сыромятная, не рассыхается. Потники войлочные, под них кладёте — и нормально. Чтобы спину не натирало.       Рома взял седло в руку, провёл пальцем по коже. Она была тёплой, чуть шершавой, с глубокими порами. На луке седла виднелась резьба — круги и линии, складывающиеся в сложный узор.       — Это что? — спросил Антон, тоже заметив.       — А, это дед вырезал. Говорил, оберег. Чтобы всадника духи хранили. И чтобы лошадь не устала. У нас седло это не просто сидеть, это целая наука. Их украшали всегда — серебром, кораллами, резьбой. Это, вот, попроще, конечно, но тоже ладно.       Антон слушал внимательно, даже блокнот достал, но потом убрал. Постеснялся, видно.       — А это, — Игорь снял с крюка большие перемётные сумки, — Арчемаки. Для припасов. Влезет дохера, главное не перегружать. И распределять ровно, чтобы лошадь не кренило.       — Арчемаки, — повторил Антон, запоминая.       — Ага. Конские вещмешки по-нашему. Дед говорил, раньше такие из шкур шили, сейчас из брезента, но тоже ничего. — Бяша похлопал по сумке. — Сюда продукты, сюда снаряжение. Всё как положено.       Он снял с гвоздя длинный ремень с петлёй на конце.       — А это чомбур. Поводок такой, для привязи. На ночь лошадей на него ставите. Чтобы не разбежались. Только, блять, не на шею, ради бога, а на ногу, переднюю. А то задушите.       Антон взял чомбур, повертел в руках. Кожаный, грубой выделки, но крепкий. Рома вспомнил, как Игорь учил его делать узлы, чтобы и держало крепко, и лошадь не поранить.       — А кормить чем? — спросил он.       — Овёс дам, мешок. И сено возьмёте, у меня есть тюки. В лесу, конечно, подножный корм, но в марте чего найдут? Мох, разве что. Так что подкармливать надо. И воду… Там ручьи есть, но смотрите, чтобы лёд был не тонкий. Провалится — не вытащите.       — А маралы? — вдруг спросил Антон. — Здесь водятся?       Игорь удивлённо поднял бровь.       — Маралы? Ну, в тайге есть, конечно. А чего ты про них?       — Читал, что местные охотники их называют… Ну, в смысле, важны они. Для фольклора.       — А, ну да, — Игорь кивнул. — Марал — зверь серьёзный. Дед рассказывал, раньше на них охотились. Мясо, панты… Но сейчас их мало стало. В верховьях, говорят, есть. Может, и встретите. Только не советую, зверь дикий, с голодухи может напасть.       — Мы не охотиться, — сказал Антон.       — Ну и лады, — Бяша повесил чомбур обратно. — Со снаряжением понятно. Давайте, решать, кого берёте.       Он подвёл их к двум стойлам.       — Ветка, — кивнул на рыжую кобылу. — Спокойная, послушная. Для тебя, Тох, в самый раз. Ходит ровно, не брыкается, умная. Ну и Гром, ясен хрен, — он показал на вороного и посмотрел на Ромку. — Для тебя, братан.       Рома подошёл и снова потрепал вороного по холке. Гром ткнулся носом ему в карман — искал угощение.       — Не разбалуй мне, — Игорь шлёпнул коня по крупу и снова обратился к Антону. — Ну давай, Тох, попробуем. Посмотрю, как ты держишься.       Антон неуклюже забрался в седло. Было видно, что опыта у него мало, но не ноль. Держался прямо, повод взял правильно, ноги в стремена вставил.       — Неплохо, — оценил Бяша. — Где учился?       — В экспедициях. На Алтае. Там тоже верхом приходилось.       — На Алтае, значит, — Бяша покивал. — Там кони другие, помельче. Но суть та же. Ну-ка, поедь до конца конюшни.       Антон тронул поводья, и Ветка послушно пошла. Шаг был ровный, спокойный.       — Спину прямее держи, учёный, — крикнул Игорь. — А то свалишься, как по камням пойдёте.       Антон кивнул, выпрямился. Рома смотрел на него и думал: до чего же странно видеть его верхом на лошади. В руках всегда были книги, блокноты, карандаши, кисти. А тут — повод, седло, настоящая живая лошадь. И на лице было что-то… Может, покой. Может, надежда.              Как тогда, в его комнате, когда он читал вслух. Тогда тоже был таким. Мягким, почти уязвимым. Рома любил его таким больше всего.              — Слушай, — Бяша подошёл к нему. Говорил тихо, чтобы Антон не услышал. — А кого ему надо? Не просто ж так в марте в горы переться.       — Долгая история, — таже тихо ответил Рома. — Он этноархеолог. Изучает древние цивилизации, фольклор. Говорит, в наших краях важное что-то есть.       — А, ну как всегда, — Игорь почесал затылок. — Этно… херолог, бля. Язык сломаешь. Ничего не меняется, ага-да? А так, конечно, места у нас интересные. Дед много рассказывал. Про шаманов, про духов. Только я не очень слушал, дурак был. Теперь жалею.       — А что рассказывал?       — Да разное, — Игорь помолчал. — Про горы. Говорил, места святые. Там раньше камлали. Духи там сильные, — он понизил голос. — Я хер знает, Ром, может, не стоит вам туда соваться?       — Надо, — ответил Рома. — Антону надо.       Бяша посмотрел на него долгим, испытующим взглядом.       — Ты из-за него, что ли? После всего?       — После всего.       — Чтоб любовь эту псы дворовые драли, ей-богу.       — Скорее дурь, — усмехнулся Рома. — Или болезнь. Хер поймёшь теперь.       Игорь хлопнул его по плечу.       — Не моё это, как говорится, дело, сам разберёшься. Ты упёртый. Тогда, помню, на экзамены забил и в ментовку пошёл, никого не слушал. Все на говно изошлись, а ты вон, лейтенант уже.       — Старший лейтенант, — поправил Рома.       — О-о-о, ну всё, тушите свет, на, — Бяша заржал.       Антон подъехал обратно, ловко спешился.       — Нормально, — сказал он. — Можно работать.       — Да конечно нормально, — согласился Игорь. — Но в горы с одной поездкой по конюшне нельзя. Там знаешь какие тропы? Камни, снег, осыпи. Надо будет учиться на ходу. Но база есть, это уже хорошо. Лошадей дам, но только если Рома с тобой поедет. Он умеет, я за него отвечаю.       Они вышли из конюшни, присели на лавочку у забора. Бяша достал сигареты, закурил, предложил Роме. Антону не предлагал, знал, что тот не курит.       — Слушай, Тох, — сказал Игорь, выпуская дым. — Эт на какую гору тебе надо-то конкретно?       Антон помолчал, будто решал, говорить или нет. Потом ответил:       — На Колокольню.       Игорь присвистнул. Долго, с выражением.       — Херасе запросы, — сказал он. — Ты хоть знаешь, какая она, Колокольня твоя? Высота под тыщу шестьсот. Совсем глушь, люди редко ходят. Даже местных встретить чудо.       — Знаю, — кивнул Антон.       — Там, говорят, ветер такой, что кости выдувает. В скалах свистит, будто колокола звонят, отсюда и название. Дед рассказывал, раньше туда шаманы ходили, силу набирать. Но это давно было. А сейчас… Сейчас, говорят, люди какие-то там ошиваются. Чужие. Не наши.       — Кто говорит? — Рома напрягся. Вопрос прозвучал слишком резко. Но, кажется, никто не обратил внимания.       — Охотники. Кто в те края заходит. Рассказывают, видели в отдалении фигуры в чёрном. Идут и идут, и никогда не останавливаются. Как будто… — Бяшин голос стал странным. Он специально понижал его, слишком очевидно стараясь воспроизвести на слушателей необходимый зловещий эффект. А потом резко вскочил с лавки и заорал: — Как будто их там что-то держит!       Антон едва не брякнулся на землю от неожиданности, и Игорь довольно заржал.       — Бяш, — Рома расслабленно оскалился, поднимаясь с лавки. — Ты давай не пугай нас. А то у меня разговор с людьми в чёрном будет короткий.       — Ла-адно, — Игорь стряхнул пепел. — Хрен с ними, с байками. Вы когда выходить думаете?       Рома понял, что не готов к этому вопросу. Мысли взметнулись в голове и панически забились о стенки черепа изнутри. Довыделывался. Допомогался, нахуй. Опять на полпути всё встанет. Антона не бросишь, только не снова. А с работой что? С Галкиной, со знаками этими ебучими, с ножом ритуальным?       — Через пару дней, — ответил за него Антон. — Как погода позволит.       — Погоду смотрите, — одобрил Бяша. — В марте в горах всякое бывает. Лавины, метели. Я вам карту дам, дедову ещё, он на ней все тропы отмечал. И ещё… — он замялся. — Если что, лошадей слушайте. Они дорогу домой всегда найдут. У них чутье — ебанёшься. На опасность, в том числе. На друг друга, если разминётесь. Если кони встали и не идут, значит, нельзя туда, ясно? Понятно, бля?       — Понятно, — ответил Рома.       Игорь усмехнулся.       — Ну вот. Почти как в старые добрые. Не разлей вода. Лады, пошли шурпу жрать. А то остынет.       Шурпа была наваристой, с крупными кусками мяса и картошкой. Ели молча, только изредка перекидывались словами. Бяша рассказывал про хозяйство, про то, как зиму пережили, про планы на лето. Антон слушал, кивал, но Рома видел — он уже где-то далеко. Уже в горах. На Колокольне.              Они однажды сидели на берегу, и Антон сказал: «Я хочу найти место, где всё сходится. Небо встречается с землёй, а прошлое с будущим». Рома тогда спросил: «И что ты там будешь делать?» «Просто стоять. И знать, что я дома.»       А Рома знал, что если бы стоял там же, рядом с ним, то тоже чувствовал бы себя дома. Только совершенно не из-за места.              После обеда они ещё раз зашли в конюшню. Игорь показывал, как правильно седлать, как затягивать подпругу, как проверять копыта.       — Копыта чистить надо каждый день, — говорил он, ловко орудуя крючком. — Забьётся камень, и лошадь захромает. А в горах это смерть.       Антон смотрел внимательно, даже блокнот достал, записывал. Вопросы уточняющие задавал.       — И ещё раз, — Игорь поднял палец. — Чомбур на ночь обязательно на переднюю ногу. Не на шею!       — Помню, — кивнул Антон.              Когда вышли от Бяши, уже вечерело. Небо наливалось чернильной синью, где-то за лесом зажигались первые звёзды. Крупные, как рваные пулевые отверстия в тонкой картонке мишени. Рома тоскливо думал о том, что завтра рано вставать. И чувствовал, как внутри нарастает знакомое напряжение. То самое. Перед ссорой. Слишком долго они были рядом, слишком много молчали.       Улица под ногами тянулась, как кинолента, холод пробирался сквозь куртку. Рома уже открыл было рот, чтобы сказать хоть что-то, но Антон опередил.       — Ты не пойдёшь, — сказал он. Ровно, спокойно. Буднично.       — Что? — Рома остановился.       — Ты не пойдёшь. Я поеду один.       — Ты охренел? — Рома шагнул к нему. — Тебе Игорь русским языком сказал, что лошадей даст только если я пойду. Ты не умеешь с ними обращаться!       — Научусь.       — Это не велосипед, Тох, это лошади! Они живые! Ты их завалишь в первом же овраге!       Антон резко обернулся. Глаза недобро вспыхнули, сверкнули, как два кинжала, и Рома осёкся.       — А ты, значит, умеешь? — бесстрастно и жёстко поинтересовался он. — Да у тебя всё на лице написано. Вроде, уверенный, вроде — всё умею, всё сделаю, а сам… Даже экзамены сдать не смог. Никуда не уехал. Тут остался.       Рома побелел.       — Что ты сказал?       — Что слышал, — Антон смотрел прямо в глаза. — Ты мне обещал тогда, помнишь? Что пойдёшь, даже если далеко. Что… Будешь всегда. И остался здесь, в этой дыре. В ментовке своей.       — Я не смог! — заорал Рома, чувствуя, как к горлу подкатывает. Как бешенство вперемешку с безысходностью застилает глаза. Потому что Антон был прав. — У меня не получилось, ты знаешь!       — Знаю, — Антон усмехнулся. — Поэтому ты и не пойдёшь. Потому что ты не умеешь доводить дело до конца. Потому что для тебя всё — игра. Пока не становится трудно.       — А для тебя, значит, всё серьёзно? — прошипел Рома, сжимая кулаки. В груди нещадно жглось. — Ты за восемь лет не позвонил ни разу. Ты приехал и врёшь, врёшь, врёшь! Про дом, про родителей, про всё! Ты мне слова правды не сказал с того момента, как я тебя нашёл!       — Я не обязан тебе ничего говорить.       — Не обязан, — Рома кивнул. — Как всегда. Ты никому ничего не обязан. Ты один, и все вокруг — пустое место. Даже те, кто… А, похуй!       Антон понял, но промолчал. Отвернулся, пошёл по дороге. Рома смотрел ему вслед, и внутри всё кипело.       — Иди ты в… — сказал он тихо. — В Гиперборею. И сдохни там один.       Развернулся и пошёл в другую сторону. К дому.              Дома он провалялся на диване до вечера. Телефон молчал. Антон не звонил, не писал. Рома пару раз подрывался набрать сам, но каждый раз заставлял себя откладывать мобильник в сторону. Злость ещё не прошла.              Сволочь. Какая же сволочь. Приехал, поселился, пользуется, а сам — ни слова. Ни «спасибо», ни «извини». И смеет говорить, что я не довожу до конца. А он доводит? Тоже ведь только бросать умеет.              Он вспомнил их разговор у Бяши. Вспомнил, как Антон записывал что-то в блокнот, не глядя на него. Как спокойно сказал: «Ты не пойдёшь». Будто решал, брать ли с собой лишний груз.       — Ну и хрен с тобой, — сказал Рома в потолок. — Иди один.       Но внутри всё равно ныло. Противно, капризно, навязчиво.              А вдруг и правда сдохнет?              Рома выругался и пошёл на кухню, налил чая. Руки дрожали.       Антон вернулся, когда уже стемнело. Рома сидел на кухне, курил в форточку и делал вид, что читает газету. Услышал, как открылась дверь, как Антон прошёл в комнату, бросил рюкзак. Потом тишина. Рома не вышел. Сидел, курил, смотрел в окно.       Антон зашёл на кухню, встал в проёме.       — Есть что поесть? — спросил он буднично.       — В холодильнике посмотри, — ответил Рома, не оборачиваясь.       Антон открыл холодильник, постоял, закрыл.       — Пусто.       — Значит, нет.       Провисла пауза.       — Ты злишься, — сказал Антон.       — А ты догадливый.       — Ром…       — Иди спать, Тох. Завтра рано вставать. Тебе лошадей осваивать.       Антон постоял ещё, потом вышел. Рома докурил, выбросил окурок. Посидел ещё, глядя в темноту. Потом пошёл в спальню, лег, уставился в потолок.       Спать не хотелось. Хотелось встать, пойти к нему, наорать и вытрясти душу. Или наоборот — обнять и не отпускать.       Но он лежал и смотрел в потолок.              Времени прошло всего ничего, по ощущениям час или два, Рома всё равно не смог бы сказать точно.       В спальню кто-то вошёл. «Кто-то» — глупо сказано, потому что тут, как говорится: «ты, да я, да мы с тобой». И Рома замер, прислушался к шагам, к скрипу кровати. Антон сел на край.       — Ром, — тихо-тихо. Как пёрышки по коже.              Нежно так. Мягко. Чертовски успокоительно.              Рома молчал.       — Ром, ты не спишь?       — Не сплю.       — Можно я лягу?       Рома сел, включил ночник.       — Чего?       Антон сидел на краю кровати, опустив голову. В полумраке он казался совсем бледным, прозрачным, но свет ночника всё же частично облекал его в тёплую человеческую плоть.       — Я не могу там, — сказал он тихо. — На диване. Холодно.       — Укройся пледом.       — Я не об этом.       Рома смотрел на него. В груди закопошилось, захныкало и заныло. Тяжело ворочаясь. Капризно.       — Антош...       — Я знаю, что сказал лишнего, — Антон поднял глаза. — Про экзамены, про Москву. Зря.       — Ты не извиняешься, — заметил Рома.       — Не умею, — Антон пожевал нижнюю губу. — Ты же знаешь.       — Знаю, блять.       Рома помолчал. Потом отодвинулся, освобождая место.       — Ложись.       Антон лёг. На спину, глядя в потолок. Рома лежал рядом, чувствовал тепло его тела, запах. Книги, солнце, прохлада. Тайга. Без примеси посёлка. Рома смотрел в потолок и ненавидел себя. За то, что не может злиться. За то, что готов всё простить. За то, что сердце колотится, как у мальчишки.       Антон повернулся на бок, к нему. Положил руку Роме на грудь.       — Ром, — шепнул, и того обдало с ног до головы, причем с изнаночной стороны. Не дрожью по коже, а спазмом всей внутрянки.       Он замер. Рука Антона двинулась выше, к плечу, потом к шее. Прохладные пальцы погладили кожу. Едва касаясь.              Мягко, мягко, мягко. Чертовски успокоительно.       Антон придвинулся ближе. Рома почувствовал дыхание на своём лице и увидел его глаза. Близко, сумасшедше близко, и почти смог разглядеть разноцветные мокрые камешки на дне северного моря. Это было просто...              Не-вы-но-си-мо.              И он не выдержал. Притянул его к себе и поцеловал. Жёстко, зло, отчаянно кусаясь, не спрашивая и не думая. Антон ответил, и губы у него были обжигающе горячими, отчего контраст с прохладными пальцами становился совсем безумным, отключал мозг вспышками отдельных нейронов.       Руки его скользнули по спине, под майку, и у Ромы закружилась голова. Внутри всё разорвалось по швам и закровоточило со страшной силой. Время схлопнулось, исковеркалось, и вот они снова те, прежние, в летней комнате.       Антон стянул с него майку. Потянулся, было, обратно, но Рома уже целовал его плечи, шею, ключицы, и Антон откинул голову, прикрыв глаза. Кожа под губами была почти сладкой. Рома шумно втянул носом любимый запах, и знакомая восторженная дрожь обладания, наконец, прошила тело основательно. Дробью прострелила подушечки пальцев ног.       — Подожди, — выдохнул Рома и потянулся к прикроватной тумбочке.       Антон перевернулся на живот.       Рома замер.       Как был, с вытянутой рукой, так и окаменел. Смотрел на него со спины. На взъерошенные волосы, на линию позвоночника, уходящую в темноту. И время вдруг с натужным, отвратительным скрипом развернулось обратно.              …Спина. Бледная, покрытая влажной испариной, собирающейся в мелкие капельки пота. Острые лопатки, светлые, почти сияющие в темноте волосы, прилипшие к шее пряди… …Тогда, летом. Жара. Они только что поссорились, и ещё не помирились.       Антон сам потянулся и поцеловал. И Рома простил…              Эйфория схлынула, как вода. Осталась только пус-то-та.       — Нет, — прошептал Рома.       Антон непонимающе повёл лопатками, повернулся через плечо.       — Что?       — Нет, — повторил Рома чуть громче, сдерживаясь, чтобы не схватиться за голову. — Не так.       Антон сел тоже, натянул футболку.       — Чего ты?       Рома вытаращился на него, пожирая глазами.       — Того, — он встал. — Ты даже сейчас не хочешь смотреть. Легче отвернуться, правда? Сделать вид, что меня нет.       — Ром...       — Завали, ладно? — Рома надел майку. — Я пойду на диван.       — Останься.       — Зачем? Чтобы ты снова спиной повернулся?       Антон молчал. Смотрел в стену, за плечо. Рома вышел из спальни, прошёл в зал, лёг на диван. Укрылся пледом.       В темноте было тихо. Только сердце колотилось в горле, и глаза жгло, но слёз не было.