(Не)случайные соседи

Чон Чонгук лежал без сна, глядя в потолок. Серая муть рассвета уже просачивалась сквозь неплотные шторы, размывая очертания старой мебели, но он не видел ни стен, ни теней — перед глазами всё ещё стояло лицо Тэхена, каким оно было несколько часов назад: запрокинутое, с приоткрытыми губами и блаженной, почти детской улыбкой. Тэхен спал сейчас рядом, уткнувшись носом в подушку, и его дыхание было ровным, спокойным, а ванильный запах по-прежнему кружил голову, но теперь уже не тревожно, а умиротворённо. Чонгук осторожно, стараясь не потревожить, провёл ладонью по его волосам, убрал упавшую на лоб прядь. Тэхен что-то пробормотал во сне и теснее прижался щекой к его плечу. Чонгук замер, впитывая это мгновение, а потом тихо, очень тихо высвободился из-под одеяла и, сунув ноги в тапочки, вышел из комнаты. В предрассветной тишине, все звуки казались далёкими, почти нереальными. Реальным было только одно: телефон на кухонном столе, который мигал десятком пропущенных уведомлений. Чонгук взял его в руки и, не зажигая света, пробежал глазами по списку вызовов. Шесть от детектива Джин Сока. И ворох сообщений, от коротких «Гук, ты где?» до длинных, сбивчивых, где слово «срочно» повторялось через строчку. Чонгук вышел на лестничную клетку и плотно прикрыл за собой дверь. Холодный воздух обжёг лицо, прогоняя остатки сна. Он набрал номер напарника, и тот ответил после первого же гудка. — Чонгук! Твою мать, где ты?! Я тебе всю ночь названивал! Голос Джина был резким, с металлическим отзвуком тревоги, которую он явно пытался скрыть за напускной грубостью. Чонгук хорошо знал этот тон — так Джин говорил только тогда, когда дело принимало по-настоящему опасный оборот. — Дома был, — коротко ответил Чонгук. — Что стряслось? — За твоим домом следят, вот что! — выпалил Джин Сок. — Я когда с дежурства ехал, заметил подозрительную тачку. Пробил номера — глухари, липа. Перекрёстно проверил по камерам — эта лайба уже третью ночь крутится в трёх кварталах от твоего дома. И знаешь, что самое интересное? Они спрашивают про тебя. Конкретно про тебя, Чонгук. Что, чёрт возьми, происходит? Ты вляпался во что-то? Чонгук медленно втянул воздух и так же медленно выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, тугой ком. Вот оно. То, чего он ждал последние недели и чего до последнего надеялся избежать. Тени, которые бродили за ним по пятам, наконец обрели очертания. — Это люди из моего дела, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Чхве Мёнсок. Помнишь — отмывание денег, подставные фирмы, связи с «верхами»? Джин Сок присвистнул, и в этом свисте смешались удивление и понимание. — Тот самый Мёнсок? — переспросил он. — Охренеть. Гук, это же не просто местная шпана. Это… Да ты сам всё знаешь. Если они вышли на тебя, значит, пронюхали, что ты близок. И тогда они пойдут дальше. Ты понимаешь, что я имею в виду? Чонгук понимал. Слишком хорошо понимал. В голове мгновенно пронеслась цепочка логических выводов, которую он уже выстраивал раньше и которую теперь подтверждали факты. Если люди Мёнсока знают, где он живёт, если они следят за его домом, то рано или поздно они узнают и о Тэхене. Узнают, кто он для Чонгука. И тогда… — Я разберусь, — сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Спасибо, Джин Сок. Дальше я сам. — С ума сошёл? — взорвался напарник. — Один против этих шакалов? Чонгук, включи голову! Они тебя сожрут и костей не выплюнут! Давай я подниму ребят, устроим встречную слежку, пробьём их каналы… — Джин, — перебил его Чонгук, и в этом коротком слове прозвучало столько спокойной, ледяной решимости, что напарник осёкся на полуслове. — Я знаю, что делаю. У меня есть план. Просто… мне нужно немного времени. И тишины. — Какой ещё план? — голос Джина звучал уже не сердито, а скорее обречённо, как у человека, который понимает, что спорить бесполезно. — Узнаешь, — коротко бросил Чонгук. — Когда всё закончится. А пока — спасибо за предупреждение. Ты мне очень помог. Он нажал отбой, не дожидаясь ответа, и ещё несколько секунд стоял, привалившись плечом к холодной стене. Телефон в руке казался свинцово-тяжёлым. Сердце колотилось где-то в горле, но мысли, как ни странно, были ясными и чёткими. Страх никуда не делся — он по-прежнему скрёбся где-то внутри ледяными когтями, — но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Злость. И холодная, расчётливая решимость. Он не позволит этим ублюдкам добраться до Тэхена. Ни за что. Он вернулся в квартиру, бесшумно прикрыл дверь и прошёл на кухню. За окном уже совсем рассвело, и бледный утренний свет заливал помещение, делая его почти призрачным. Чонгук налил себе холодной воды, сделал несколько глотков и снова взял телефон. Другой номер — тот, который он не набирал уже несколько месяцев, но помнил наизусть. Гудки тянулись долго, один за другим, и Чонгук уже начал думать, что на том конце не возьмут трубку, когда наконец раздался знакомый голос — хрипловатый со сна, но мгновенно собравшийся, стоило только услышать первые слова. — Чонгук? Ты чего в такую рань? Случилось что? Ким Намджун. Бывший оперативник, ныне — высокопоставленный сотрудник прокуратуры, человек с феноменальной памятью и стальными нервами. Один из немногих, кому Чонгук мог доверить не только свою жизнь, но и жизнь Тэхена. — Случилось, хён, — сказал Чонгук, и в этом коротком ответе Намджун, похоже, услышал всё, что ему требовалось знать. В трубке повисла короткая пауза, а затем голос зазвучал по-деловому сухо и сосредоточенно: — Рассказывай. Всё, что есть. Чонгук рассказывал минуты три, может, чуть дольше. Говорил быстро, но чётко, будто диктовал протокол допроса. Слежка. Чхве Мёнсок. Опасность для Тэхёна. Необходимость срочно спрятать его в безопасном месте — хотя бы на несколько дней, пока он не выяснит, как обезвредить преследователей. Намджун слушал молча, не перебивая, и только в самом конце, когда Чонгук выдохся и замолк, произнёс одно-единственное слово: — Привози. Чонгук моргнул. — Что? — Привози своего Тэхена. У нас со Сокджином есть дом за городом, тот самый, где мы жили до переезда. Он пустует, место тихое, глухое, соседей нет на полкилометра вокруг. Мы там всё подготовим. Джин сейчас как раз в отпуске, так что будет рад компании. — Хён, вы даже не знаете его… — начал было Чонгук, но Намджун перебил: — Гук, тот, кто дорог тебе, дорог и нам. Ты это знаешь. Так что не трать время на лишние слова. Приезжайте. И постарайся не засветиться на трассе. Чонгук выдохнул — длинно, прерывисто, будто сбрасывал с плеч тяжесть, которую тащил на себе последние несколько часов. Или дней. Или всю жизнь. — Спасибо, хён, — сказал он, и голос его дрогнул, но он не стал этого скрывать. — Я… — Да ладно тебе, — в трубке послышалась лёгкая усмешка. — Всё будет хорошо. Мы тебя прикроем. Разговор оборвался. Чонгук ещё несколько секунд держал телефон в руке, а потом медленно, очень медленно опустил его на стол. Теперь оставалось самое трудное — разбудить Тэхена и сказать ему правду. Он представил, как Тэхен будет смотреть на него сонными, ничего не понимающими глазами, как будет хмуриться, осмысливая услышанное, как на его лице отразится страх — не за себя, за Чонгука, — и от этой мысли внутри снова всё перевернулось. Но он знал, что сказать правду нужно. И чем раньше, тем лучше. Он прошёл в комнату и присел на край дивана. Тэхен спал, поджав колени к груди и смешно нахмурившись во сне, словно решал какую-то важную задачку. Чонгук наклонился и осторожно коснулся губами его виска. — Тэ, — прошептал он. — Просыпайся. Нам нужно ехать. Тэхен вздрогнул, открыл глаза — мутные, непонимающие, — и несколько секунд просто смотрел на Чонгука, будто силился вспомнить, кто он такой и почему склонился над ним в такую рань. А потом в его взгляде что-то изменилось, дрогнуло, и он спросил — тихо, но очень серьёзно: — Что-то случилось? Чонгук взял его за руку, переплёл пальцы. — Случилось, — сказал он. — Я всё тебе расскажу по дороге.

***

Пак Чимин в это утро проснулся позже обычного и чувствовал себя на удивление хорошо, несмотря на вчерашний сумасшедший вечер. Тело было лёгким, голова — ясной, и только в уголках сознания пряталось смутное, неоформленное воспоминание о чём-то тёплом, что случилось накануне. О тёмных внимательных глазах, о спокойном голосе, о том, как этот голос произнёс: «Дыши. Я не хочу драться». И о том, как потом, когда всё закончилось, владелец этого голоса стоял рядом с ним в подъезде и смотрел на дождь за окном. Чимин тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Мин Юнги. Альфа, который вчера размахивал метлой. О котором он не знал ровным счётом ничего, кроме имени и того факта, что он — друг Тэхена. Друг, который готов броситься на защиту с палкой наперевес, не разбираясь в деталях. Это было… впечатляюще. И пугающе. И странно притягательно. «Прекрати, — приказал себе Чимин, натягивая футболку. — У тебя даже номера его нет. И он вчера был там не ради тебя, а ради Тэхена. Забудь». Но забыть не получалось. Образ Юнги — чуть растрёпанного, со сбитым дыханием, но абсолютно спокойного, когда он держал Чонгука в захвате, — то и дело всплывал перед глазами, заставляя сердце биться чуть быстрее. Чимин фыркнул сам себе, сунул ноги в кроссовки и решил, что лучшее лекарство от глупых мыслей — свежий воздух и утренний поход в магазин. Он вышел из дома налегке: кошелёк в кармане, домашняя футболка, никакого зонта. Небо было по-утреннему ясным, солнце только начинало припекать, и ничто не предвещало беды. Маленький магазинчик за углом встретил его привычной прохладой кондиционеров и запахом свежей выпечки. Чимин набрал в корзину молока, хлопьев, пару булочек с корицей и, уже предвкушая, как устроится на кухне с огромной кружкой кофе, направился к кассе. За те пятнадцать минут, что он провёл внутри, мир за стеклянными дверями неузнаваемо изменился. Небо затянули тяжёлые, почти чёрные тучи, и на землю обрушился такой ливень, что видимость сократилась до нескольких метров. Потоки воды низвергались сплошной стеной, и асфальт перед магазином превратился в мелкое озеро, по которому прыгали крупные пузыри. Где-то вдалеке грохотал гром. Чимин замер на пороге, прижимая пакет к груди. — Да вы издеваетесь, — пробормотал он, глядя на эту стену воды. Зонта у него, разумеется, не было. До дома — всего ничего, минут пять пешком, но под таким ливнем он вымок бы до нитки уже на второй минуте. Чимин вздохнул и уже начал прикидывать, не рвануть ли бегом, когда рядом с тротуаром бесшумно затормозила серебристая машина. Стекло плавно поползло вниз, и из салона на Чимина глянули знакомые тёмные глаза. У Чимина внутри что-то оборвалось и тут же взлетело куда-то вверх, к самому горлу. Мин Юнги, собственной персоной, сидел за рулём в свободной светлой рубашке и смотрел на него с лёгким, едва заметным прищуром. В его руке был стаканчик с кофе, и весь его вид излучал такое спокойствие, будто он провёл это утро не в беготне по городу, а в медитации где-нибудь на берегу моря. — Садитесь, — сказал он вместо приветствия. — Промокнете же. Голос прозвучал ровно, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка. Чимин сглотнул. — Да мне тут рядом, — пробормотал он, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Пешком дойду, тут пять минут… — Садитесь, — повторил Юнги, и в его тоне проскользнуло что-то такое, чему Чимин не смог противиться. Он торопливо дёрнул дверцу и нырнул в салон, стараясь не задеть мокрым пакетом кожаное сиденье. В машине вкусно пахло кофе, деревом и чем-то ещё — тёплым, почти неуловимым, но очень приятным. Чимин пристроил пакет на колени и только сейчас сообразил, что они даже не были представлены друг другу толком. Вчера, в суматохе скандала, они обменялись от силы парой фраз, и теперь Чимин понятия не имел, как обращаться к этому альфе. «Эй, вы»? «Господин с метлой»? «Спаситель Тэхена»? — Я Чимин, — сказал он, поворачиваясь к водителю и стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Ну, вы уже, наверное, знаете. — Мин Юнги, — ответил альфа, выруливая на дорогу. — Тэхен мне о вас много рассказывал. Вы дизайнер? — Да, — Чимин моргнул. — А вы… — Музыкант. Между ними повисла короткая пауза. Дворники размеренно смахивали воду с лобового стекла, создавая гипнотический ритм. Чимин вдруг поймал себя на том, что украдкой рассматривает Юнги — его профиль, линию челюсти, то, как он держит руль: легко, почти небрежно, но с той особой точностью, которая выдаёт человека, привыкшего контролировать ситуацию. От него веяло спокойной, уверенной силой — не той показной, бьющей в нос, а глубокой, внутренней, которая не кричит о себе, а просто есть. — Слушайте, — Чимин кашлянул, разрушая молчание, — спасибо, что подвезли. И… простите за вчерашнее. Я немного перегнул палку. Юнги чуть повернул голову и бросил на него короткий взгляд. — С метлой носились не вы, — заметил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ну, метла-то как раз была ваша, — парировал Чимин, и они встретились взглядами. В следующую секунду оба не выдержали и прыснули. Напряжение, копившееся со вчерашнего вечера, лопнуло, как мыльный пузырь, и в салоне вдруг стало легко и свободно. Машина свернула во двор и остановилась у подъезда Чимина. Юнги заглушил двигатель и положил руки на руль. Он не открывал дверь и не делал попыток попрощаться — просто сидел и смотрел куда-то перед собой, словно ждал чего-то. — Может, зайдёте? — выпалил Чимин, прежде чем успел подумать. — В благодарность за спасение от дождя. У меня есть отличный имбирный чай. И кофе. Юнги повернулся к нему, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то, чего Чимин не смог расшифровать. Пауза затянулась, и Чимин уже начал жалеть о своём приглашении, но тут альфа кивнул. — Хорошо, — сказал он коротко. — Ненадолго. Квартира встретила их теплом и мягким светом. Чимин любил свой дом — здесь каждая вещь лежала на своём месте, каждая подушка была взбита, каждый эскиз на стене висел именно там, где ему положено. Он скинул обувь, повесил куртку и жестом пригласил Юнги проходить. Альфа вошёл и первым делом замер у стены с эскизами. Чимин наблюдал за ним, стоя в дверях кухни. Юнги разглядывал работы молча, сосредоточенно, и в его лице читался неподдельный интерес. Особенно долго он стоял перед одним наброском — стройный омега в развевающемся плаще, застывший в полушаге, словно готовый взлететь. — Это ваше? — спросил он наконец. — Моё, — кивнул Чимин. — Для души. Такие вещи я не продаю. Юнги повернулся к нему, и в его взгляде было что-то, отчего у Чимина перехватило дыхание. — Сильно, — сказал он. — Очень чувствуется движение. Даже воздух. Вы действительно талант. Чимин смутился, отвёл взгляд и поспешил на кухню — ставить чайник. Руки чуть дрожали, но он списал это на неожиданность встречи и всё ещё непрошедшее волнение после вчерашнего. Достал две кружки — любимые, с ручной росписью, — насыпал в заварник имбирного чая, выставил на поднос мёд и лимонные дольки. Когда вернулся в гостиную, Юнги уже сидел на диване, внимательно рассматривая стопку журналов на журнальном столике. Они сели друг напротив друга, и Чимин разлил чай. Пар поднимался над кружками, смешиваясь с запахом мёда и имбиря, и в комнате стало удивительно уютно. За окном всё так же шумел дождь, но теперь этот звук не давил, а, наоборот, успокаивал, отгораживая их маленький мир от всего остального. — Вы говорили, что работаете в модном доме, — сказал Юнги, делая глоток. — Расскажите. Что именно вы делаете? И Чимин рассказал. Сначала — чуть скованно, подбирая слова, но потом, видя искренний интерес в глазах собеседника, разговорился. О повседневных коллекциях, о вечерних платьях, о капсульной серии для молодёжи, над которой он сейчас работал. О том, как трудно балансировать между творчеством и коммерцией, как хочется иногда вырваться за рамки трендов и создать что-то по-настоящему безумное, сюрреалистичное. О том, что он рисует по ночам — для души, — и что эти рисунки, развешанные по стенам, и есть его настоящий мир. Юнги слушал, не перебивая, только иногда кивал или задавал короткие уточняющие вопросы. И в его глазах было то самое, что Чимин так редко видел в людях — понимание. Не вежливый интерес, не желание поддержать разговор, а глубокое, настоящее понимание того, что значит создавать. Жить творчеством. Дышать им. — А вы? — спросил Чимин, когда его собственный рассказ иссяк. — Тэхен говорил, вы пишете музыку. Юнги чуть усмехнулся, отпил чай и кивнул. — Пишу. Саундтреки для кино. Иногда — для рекламы, но это так, для денег. В основном независимые фильмы, документалки. — Что-то из того, что я мог видеть? — Чимин подался вперёд, забыв про чай. — Вряд ли, — пожал плечами Юнги. — Хотя… «Осенний свет» помните? Чимин замер. Кружка в его руках дрогнула, и он торопливо поставил её на стол, чтобы не расплескать. — «Осенний свет»? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Это мой любимый фильм. Я плакал над ним три раза. Три раза, хён. Та музыка — она же пронзительная, она… — он замолчал, подбирая слова, и на глаза вдруг навернулась совершенно неуместная влага. — Там, где герой теряет память, а его пара приходит к нему каждый день и рассказывает их историю заново… И этот мотив на фортепиано, когда он впервые после аварии его узнаёт… Боже, я каждый раз рыдаю в голос! Юнги смотрел на него, и в его глазах творилось что-то странное — будто одна глубокая эмоция сменяла другую, и он не мог решить, чему удивляться больше: тому, что его музыка произвела на кого-то такое впечатление, или тому, что это говорит именно Чимин, с его горящими глазами и дрожащими губами. — Вы это написали? — выдохнул Чимин. — Я, — тихо ответил Юнги. — Это… невероятно, — Чимин покачал головой, не в силах отвести взгляд. — Вы талант. Настоящий талант. Не тот, о котором пишут в журналах, а тот, который трогает душу. — Просто работа, — пожал плечами Юнги, но в его голосе не было равнодушия — скорее, смущение. — Не говорите так, — отрезал Чимин, и его тон стал неожиданно твёрдым. — Такое не пишут просто как работу. Такое пишут сердцем. Я знаю, потому что сам так работаю. Когда создаёшь что-то настоящее — это чувствуется. Юнги поднял на него глаза, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Чимина всё внутри перевернулось. Он вдруг понял, что они сидят слишком близко — что разделяющий их журнальный столик уже не кажется преградой, что воздух между ними стал густым и тёплым, и что он совершенно не хочет, чтобы этот альфа уходил. — Скажите, — голос Юнги прозвучал тише обычного, — а вы верите в случайности? Чимин на мгновение отвёл взгляд. Тишина в комнате стала густой, как мёд, нарушаемой только ровным шумом дождя. — Раньше не верил, — честно ответил он. — А сейчас сижу здесь с вами, пью чай и чувствую, что это не просто так. Юнги медленно поставил кружку на стол. Подался вперёд. Расстояние между ними сократилось до каких-то сантиметров, и Чимин видел каждую ресничку на его веках, каждую тень, которую отбрасывал свет лампы. — Мне тоже так кажется, — сказал Юнги, и это было похоже на признание. Чимин не помнил, кто из них качнулся первым. Может быть, оба одновременно. Их губы встретились, и поцелуй был осторожным, почти робким — пробующим, изучающим, задающим вопрос, на который ещё не было ответа. Губы Юнги оказались мягкими, тёплыми, и от этого прикосновения по всему телу Чимина разлилась горячая волна. Он ответил на поцелуй, неуверенно, но искренне, и почувствовал, как сильные руки обхватывают его за талию, притягивая ближе. Второй поцелуй был глубже, откровеннее. Чимин запустил пальцы в волосы Юнги — мягкие, чуть влажные после дождя, — и услышал, как тот тихо, почти неслышно застонал. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло, и единственной реальностью в этот момент были только эти руки, эти губы, этот сводящий с ума запах сандала и дыма. Они целовались долго, отрываясь только для того, чтобы перевести дыхание, и снова находя губы друг друга. Юнги целовал его лицо — веки, скулы, линию челюсти, спускался к шее, и от каждого прикосновения по коже Чимина бежали мурашки. — Подожди, — прошептал он, когда дыхание стало общим, а пальцы Юнги уже начали расстёгивать верхнюю пуговицу его рубашки. — Подожди. Я… я не хочу торопиться. Юнги мгновенно отстранился, заглянул ему в глаза. И Чимин не увидел в них ни разочарования, ни нетерпения — только нежность и понимание. — Мы не будем торопиться, — сказал он, и голос его был мягким, обволакивающим. — Я никуда не спешу. — Правда? — Правда, — ответил Юнги и поцеловал его в лоб — так бережно, так осторожно, что у Чимина защипало в глазах. — Мы можем просто быть вместе. Столько, сколько тебе нужно. Чимин прижался к нему, уткнувшись носом в плечо, и почувствовал, как его обнимают — крепко, но не сжимают, давая столько пространства, сколько требовалось. В груди разливалось странное, забытое чувство абсолютной защищённости, и он не хотел, чтобы это заканчивалось. Они сидели на диване, обнявшись, до самого вечера. Разговаривали — теперь уже обо всём на свете: о детстве, о мечтах, о страхах, о том, что делает жизнь настоящей. Чимин рассказывал, как шил куклам одежду, потому что купить красивую было не на что; Юнги — о родителях, которые не верили, что музыка может быть профессией, и о том, как он доказывал им обратное, годами работая по ночам. Они смеялись, спорили, снова смеялись, и с каждой минутой стена, разделяющая двух незнакомцев, становилась всё тоньше и тоньше. Когда часы показали три ночи, Чимин зевнул, прикрывая рот ладонью. — Спать хочешь? — спросил Юнги. — Угу, — кивнул он. — Но не хочу, чтобы ты уходил. Юнги улыбнулся — открыто, тепло, — и эта улыбка сделала его лицо совсем другим: не замкнутым и суровым, а по-домашнему уютным. — Я и не собираюсь, — сказал он. — Если ты не против. Чимин не был против. Он выдал Юнги большую футболку, в которой обычно спал сам, и ушёл переодеваться в ванную. Когда вернулся, в своей дурацкой пижаме с надписью «Sleep is for the weak», Юнги уже лежал на его половине кровати и, кажется, засыпал. — Серьёзно? — спросил он, глянув на пижаму. — Это моя философия, — гордо заявил Чимин. — Твоя философия сейчас явно проигрывает, — усмехнулся Юнги, — потому что ты еле стоишь на ногах. — Ну и что? Зато я в этой пижаме самый красивый. — Самый красивый, — согласился Юнги и откинул одеяло, приглашая его ложиться. Они устроились на кровати, и Юнги сразу же притянул Чимина к себе, обнимая со спины. Тот вздохнул и расслабился, чувствуя спиной его ровное, глубокое дыхание. — Спокойной ночи, Юнги-хён, — прошептал он. — Спокойной ночи, Чимин. Засыпая, Чимин подумал, что давно уже не чувствовал себя таким… правильным. Таким на своём месте. И ещё он подумал, что завтра обязательно попросит у этого альфы номер телефона. Чонгук тем временем уже собрал сумку и, сидя на краю дивана, будил Тэхена. Тот открыл глаза, ещё затуманенные сном, и, увидев лицо своего альфы — серьёзное, сосредоточенное, с лёгкой тенью тревоги в уголках глаз, — всё понял без слов. — Едем? — спросил он тихо. — Едем, — кивнул Чонгук. — Намджун ждёт. Тэхен встал, быстро умылся, переоделся и, не задавая лишних вопросов, взял рюкзак. Когда они уже стояли у двери, Чонгук на мгновение задержал его за руку. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя Тэхену в глаза. — Что бы ни случилось — я рядом. Мы справимся. Тэхен улыбнулся — светло, несмотря ни на что. — Я знаю. Поехали. И они вышли в серое утро, навстречу неизвестности.