ENHYPEN IS 7

      Съёмочный павильон был устроен прямо в доме, где по задумке бессмертные подростки устроили вечеринку. Все здесь дышало одновременно атмосферой праздника и юношеским максимализмом: гирлянды, кожаные диваны, воздушные шары, люстры, отражавшие в себе яркий красный свет. Воздух был тяжелым от запаха лака для волос, дыма машин и этой особенной нервозности на площадке.       Сону сидел в кресле с твердой спинкой – трон для юного вампира, только собравшегося вступать в вечность. Свет падал на него сбоку, высвечивая белую кожу, белые волосы. белые рукава рубашки, расстегнутой у ворота. Он был прекрасен своей опасной, завораживающей красотой, на которую хотелось смотреть и одновременно бояться.       В правой руке он держал стакан с водой – тонкий, почти невесомый. Левую поднес к лицу, прижимая внутренней стороной запястья к губам, и замер в этом жесте, будто только что укусил себя. Губы сомкнулись на коже, и Сону закрыл глаза на пару секунд, проживая момент, становясь тем, кого нужно было сыграть.       - Идеально, - прошептал режиссер. – Не шевелись.       Сону открыл глаза. В них не было привычной солнечности и игривости. Они стали глубокими, темными, холодными, расплескав в себе точку грядущих столетий и голод, который невозможно утолить. Он смотрел прямо в объектив и казалось, что смотрит в душу каждому, кто когда-нибудь увидит этот кадр. Он поднес запястье к стакану, и капля искусственной крови скользнула вниз по коже, падая в стакан с водой. Алая струйка растворилась в прозрачной жидкости, окрасив ее в розовый, потом в алый, потом в насыщенный красный.       Ким смотрел в камеру, и в его взгляде было что-то опасное, запретное, невыносимо притягательное.       - Снято! – крикнул режиссер. – Дубль хороший, но давайте еще раз для чистоты. Сону, тебе нужно добавить чуть больше… - он подбирал слова. – Больше тоски во взгляде. Как будто ты узнал, что теперь тебе тысячу лет придется ждать кого-то в одиночестве. Сону кивнул, стирая салфеткой капли крови с запястье и засучив рукав рубашки, чтобы не запачкаться.       - Понял, - сказал он. – Сейчас попробую.       Пока стилист подходил, чтобы добавить свежую кровь из пипетки на запястье, Сону сидел в кресле, все еще держа стакан, все еще сохраняя позу. Он не вышел из образа до конца, остался где-то на границе, где-то между привычным собой и тем вампиром, которого только что создал. И в этот момент он поднял голову.       Взгляд его скользнул мимо камеры, мимо оператора, мимо осветителей, пока не наткнулся на кого-то, кто стоял за камерой в тени, почти незаметный для всех. Сонхун.       Сону смотрел на него. Не как обычно по-доброму или по-лисьи хитро. Он сосредоточил на нем тот самый взгляд, описание которого только что дал режиссер: тоска, голод, который невозможно утолить, надежда, которая не умирает, даже если все потеряно. В этом взгляде было все. Тоска по чему-то, что еще не случилось. Желание, которое нельзя произнести вслух.       Сонхун замер. Внутри что-то дернулось, а потом сжалось с силой. Мурашки пробежали одинокой волной по спине, по рукам, по затылку, заставляя волосы встать дыбом. Это длилось секунду, может быть две. А потом Сону моргнул, и чары развеялись.       - Так? – спросил он у режиссера, поворачиваясь к нему, и его голос снова стал звонким.       - Да, отлично, - ответил режиссер. – Именно этот взгляд. Снимаем!       Сону чуть улыбнулся и снова занял позу. Капля искусственной крови оказалась на запястье, а в стакане была новая вода. И Сону тоже стал другим. Его глаза снова наткнулись на Сонхуна, сосредоточив тот же взгляд. Но теперь в нем будто было что-то еще – вызов.       Он смотрел на Сонхуна так, будто они сейчас борются на равных. Будто сейчас они оба хищники, застывшие в ночи перед схваткой. Словно сейчас в воздухе должно произойти что-то такое, что изменит все.       По запястью Сону потекла капля крови, но Ким не отводил взгляда. Смотрел, ждал, испытывал. Сонхун не отступал. Внутри все напряглось и сжалось. Там, где обычно в дело вступала ледяная броня, где он прятал все, что не хотел показывать, все встрепенулось, но лед не треснул. Он стал лишь холоднее, острее, превратился в оружие.       Сонхун смотрел в ответ. Его взгляд был холодным, упрямым и непроницаемым. Таким, каким он смотрел на льду перед сложнейшим прыжком. Таким, каким он смотрел на судей, когда знал, что не поставят нужную оценку, но слабости показывать нельзя.       Алая капля упала в стакан. Вода вздрогнула, окрашиваясь в красный. Сону не смотрел на стакан, он смотрел на Сонхуна. Его губы чуть приоткрылись – не улыбка, скорее оскал. Хищный, опасный. Он смотрел на Пака так, будто видел его насквозь, будто знал, что под этой ледяной маской прячется кто-то другой, кто-то, кого Сонхун ему не показал.       Сонхун не отвел глаза. Он выпрямил спину, приподнял подбородок, сжал челюсть. Взгляд стал еще холоднее, еще более непроницаем, будто новая корочка льда.       Сону чуть склонил голову. Белые волосы упали на лоб, скользнули по виску. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то – удивление? Уважение? – И тут же исчезло, уступив место образу. Он медленно, очень медленно поднес стакан к губам.       Хун смотрел на его запястье, на еще стекавшую кровь, на пальцы, сжимающие стеклянный стакан с алой водой. На губы, замершие в миллиметре от края, так и не коснувшись его, будто так и не попробовав его крови из этого стакана.       Сону просто замер в этом жесте: стакан около губ, глаза вцепились в Сонхуна, и в воздухе повисло напряжение. Это длилось еще пару секунд. В их взглядах уже не было вызова, не было игры. Был голод – чистый, первобытный, невыносимый. Голод не по крови, не по телу – по чему-то, чему нет названия. По теплу, которого Ким был полон, но которое не мог получить от того, кто стоял напротив.       Сонхун почувствовал, как внутри пошла маленькая трещинка, совсем микроскопическая, но такая ощутимая. Никто, кроме него самого, не смог бы заметить ее, но он заметил и испугался этого.       - Снято! – крикнул режиссер.       Ким сразу же выдохнул и расслабился, снова стал привычным собой. Поставил стакан, стер искусственную кровь, поправил прическу, смотрясь в ближайшее маленькое зеркало.       - Ура! – сказал он и тут же начал что-то оживленно обсуждать с оператором, жестикулируя, смеясь.       Сонхун все еще стоял за камерой и не мог пошевелиться. Он чувствовал, как дрожат пальцы, сжатые в кулаки, как эта маленькая трещинка не дает ему покоя и он не знает, как ее заклеить.       Он смотрел, как Сону переключается с одной группы людей на другую, как улыбается, как жестикулирует, как его белые волосы светятся, когда падают на лицо, а он откидывает их назад, не переставая говорить. Он смотрел и не мог отвести взгляда.       Сону будто был одновременно везде. Он был светом, был тем, кто заполнял собой все пространство. Но сейчас, после этого взгляда, после того противостояния, Сонхун видел только ту его версию, когда закрывал глаза. Эти хищные лисьи глаза будто отпечатались у него на внутренней поверхности века, и стереть их ему не удавалось, даже проморгавшись. Спустя несколько минут Сону заметил их – Джея и Сонхуна, стоящих у стены в тени, чуть в стороне от общей съемочной суеты.       - О! – крикнул он, махнув рукой. – Вы тут!       Он подбежал к ним, широко улыбаясь. Добежал, остановился, поправил рукав, который все же запачкал кровью.       - Вы видели? – спросил он, глядя на Джея. – Я там, кажется, во втором дубле переиграл немного, но режиссеру понравилось, он меня похвалил. А вы что думаете?       - Отлично было, - кивнул Джей. – Реально круто, ты сегодня прямо в ударе.       - Спасибо! – Сону просиял. – Я старался.       Он перевел взгляд на Сонхуна.       - А ты что думаешь? – спросил он, и в его голосе не было ни того вызова, ни той игры. Только обычное, привычное любопытство, только желание услышать похвалу.       Сонхун смотрел на него. На его улыбку, на его глаза, которые сейчас были совсем другими, на его белые волосы, на блестящие щеки и пухлые губы. Он хотел сказать что-то обычное, простое «Да, было хорошо» или «Молодец». Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на Сону и видел его одновременно в двух разных версиях.       - Сонхуни-хен? – позвал Сону, чуть наклоняя голову. – Ты чего?       - Все нормально, - ответил Сонхун, и голос его прозвучал как всегда. – Просто… задумался.       - О чем? – Сону улыбнулся, и в этой улыбке не было подвоха, только искренний интерес.       - О съемке, - ответил Пак. – Ты хорошо сыграл.       - Правда? – Сону снова засиял. – Спасибо!       Он снова посмотрел на Джея, потом на Сонхуна, и в его глазах мелькнуло желание сказать что-то еще, но он вдруг передумал. - Ладно, - сказал он, поправляя воротник. – Пойду переодеваться. Скоро твоя очередь, Сонхун-хен. Удачи.       Он махнул рукой и побежал в сторону гримерной, оставляя за собой след запаха укладочного средства для волос. Сонхун смотрел ему вслед. Он смотрел, как Сону бежит, как прыгают белые пряди волос в прическе, как он на ходу что-то говорит стилисту, который встречает его у входа в гримерную. Смотрел и не мог отвести взгляда.       - Хун? – окликнул его Джей.       - М? – Сонхун обернулся.       Джей смотрел на него с легким беспокойством. Его взгляд скользнул по лицу Сонхуна, по его глазам, которые все еще смотрели туда, где только что исчез Сону.       - Что случилось? – спросил Джей тихо. – Ты какой-то… странный.       Хун помотал головой, пытаясь собраться, пытаясь вернуть себе привычное состояние.       - Ничего, - ответил он. – Просто… во время съемки я так сильно сосредоточился на нем, чтобы понять, как он это делает.       - Что делает? – не понял Джей.       - Входит в образ, - ответил Сонхун. – Так быстро и сразу так сильно.       Он помолчал, а потом добавил, и в его голосе послышалась непривычная заинтересованность:       - Он там был другим, совсем другим. А потом вышел из кадра и снова стал собой, как будто ничего и не было.       Джей посмотрел на него долгим взглядом. В его глаза было понимание, не полное, но достаточное, чтобы не задавать лишних вопросов.       - Ты тоже так можешь, - сказал он, пытаясь подбодрить. – У тебя и в жизни образ похож на тот, который надо сделать.       - Наверное, - неуверенно кивнул Сонхун.       Он снова посмотрел в сторону гримерной, где скрылся Сону. И подумал: почему он сам не может относиться к этому так легко? Смог бы он посмотреть на кого-то с таким же голодом и желанием, а потом через минуту радостно улыбаться и болтать, будто ничего не было? Или для Сону это и правда ничего не значило? Просто работа, просто игра, просто случайный взгляд, который упал на него, чтобы не смотреть в камеру.       Эта мысль неприятно кольнула внутри. Не больно, но хорошо ощутимо.       - Пойду готовиться, - сказал Сонхун, поворачиваясь к Джею.       - Давай.       На полпути в гримерную он обернулся. Сону уже вышел в другой одежде и снова о чем-то оживленно говорил с оператором, жестикулируя и смеясь. Он смотрел на Сону и не мог понять: это было что-то или ничего? Тот взгляд – это лишь часть роли или было по-настоящему?          И почему, вообще, его это так зацепило? Он всегда сохранял дистанцию, всегда знал, что чувствует, почему и зачем, тогда почему сейчас он не может найти ответ на вопрос?          - Вам нужно поправить макияж? – спросила его стилистка, когда он зашел в гримерную.       - Да, - кивнул он, садясь в кресло.       Он закрыл глаза, позволяя ей касаться своего лица, подводить глаза, растушевывать широкой кистью пудру.             Сможет ли он смотреть на Сону так же, как тот смотрел на него и хочется ли ему этого?       - Готово, - сказала девушка. – Вы очень красивы.       - Спасибо, - неловко ответил Сонхун, после чего вышел из гримерной.       Свет в его сцене был другим – холодным и рассеянным. Он забирал с собой все живые детали в лице и образе Сонхуна, превращая его в настоящее загадочное существо. Сонхун стоял в центре кадра в черно-белом полосатом лонгсливе, облегающем фигуру, подчеркивающем широкие плечи. Поверх – расстегнутая белая рубашка, спадающая с плеч, создающая необходимую подростковую небрежность. Он был прекрасен своей недосягаемой красотой, которая отличала его от остальных.       - Мотор! – крикнул режиссер. Сверху, со штатива с пипеткой, на его лицо упала первая капля искусственной крови. Жидкость была теплой – кровь подогревали, чтобы поддерживать нужную консистенцию. Капля коснулась щеки Сонхуна, медленно потекла вниз, оставляя багровый след. Но Хун даже не моргнул, не дрогнул, не изменил выражения лица. Он стоял неподвижно, как статуя, как нечто, что видело кровь тысячи раз и перестало на нее реагировать. Его взгляд казался пустым. Будто все то, что он носил в себе годами вдруг исчезло, спряталось и теперь не позволяло на себя смотреть.       - Снято! – крикнул режиссер. – Хорошо, но давайте еще раз. Сонхун, нужно больше… жизни во взгляде, понимаешь?       Эта фраза неприятно кольнула, но Пак молча кивнул. Кто-то из персонала подбежал стереть кровь с лица, поправить волосы, а потом сразу же начался второй дубль.       - Мотор! – снова крикнул режиссер.       Капля упала на этот раз на скулу, потекла по той же дорожке, что и в прошлый раз, но Сонхун повернул голову чуть иначе, и капля замерла на мгновение на выступающей кости, прежде чем сорваться вниз.       Сонхун смотрел в камеру, и на этот раз в его взгляде появилось что-то другое. Не жизнь, а скорее, намек на жизнь. Легкое движение зрачка, чуть приоткрытые губы, едва заметное напряжение челюсти. Как будто внутри него, за пустотой, кто-то был. Кто-то, кто хотел вырваться наружу, но был вынужден сидеть взаперти.       - Снято! – режиссер покачал головой. – Ближе, но все еще не то. Сонхун, ты как будто сдерживаешься. Я чувствую, что ты можешь больше. Нужно отпустить, расслабиться. Не бойся, здесь тебя никто за неудачные кадры не будет осуждать. Пак снова кивнул, чувствуя, как внутри что-то накапливается. Что-то, чему он не давал выхода довольно долго.       - Еще раз, - сказал режиссер. – Мотор!       Капля крови упала на скулу – туда же, куда и в прошлый раз. Но теперь Сонхун не ждал. Он поднял голову чуть раньше, чем она коснулась кожи, и капля встретила его лицо уже в движении, потекла по-другому, оставляя незапланированный след. И в этот момент он перестал смотреть в камеру. Взгляд скользнул мимо объектива, мимо оператора, мимо помощников. Он искал. Не знал, что конкретно ищет, но чувствовал – там, за камерой, в темноте, среди людей, есть кто-то, кто ему нужен. Кто-то, кто один сможет увидеть его.       И он нашел. Сону стоял за камерой рядом с Джеем, чуть позади, в тени. Белые волосы хорошо были различимы в полумраке, и Сонхун видел его лицо – сосредоточенное и внимательное. Сону смотрел на него, не отрываясь, не моргая. Так же, как Сонхун смотрел на него во время съемки.       Пак вцепился в него взглядом. В его глазах больше не было пустоты. Не было той ледяной отстраненности, не было защиты. В них было что-то живое и горячее, болезненно жгучее желание, чтобы Сону увидел его настоящего. Не идеального, не равнодушного и молчаливого. А того, кто внутри – испуганного, жадного до тепла, отчаянно нуждающегося в том, чтобы кто-то его заметил.       Он смотрел на Сону так, будто говорил: «Вот он я весь. Смотри. Смотри внимательнее.» Но в этом взгляде будто было что-то еще. На мгновение Киму показалось, что это ненасытное желание обладать. Неосознанное, неоформленное в слова, но живущее где-то глубоко, в самом далеком уголке души. Желание, чтобы этот свет, смех, вся эта солнечность вокруг Сону принадлежали только ему, одному ему. Чтобы Сону смотрел только на него, чтобы его улыбка была только для него.       Сонхун сам не знал об этом желании. Оно сидело слишком глубоко и было столь пугающе, что добраться до него казалось невозможным. Но оно было, оно смотрело голодными глазами прямо на Сону. Кровь стекала по щеке, собиралась в каплю на краю челюсти, готовясь вот-вот сорваться вниз. Но Сонхун этого не замечал, он видел только лицо Кима.       Для Сону этот взгляд был равноценным поднесенному ко лбу стволу пистолета. На секунду дыхание перехватило, сердце сжалось так, будто кто-то схватил его рукой и с силой сжал, голова закружилась. Ким смотрел в глаза Сонхуна и видел там то, чего еще не встречал раньше: признание, мольбу, просьбу, которую тяжело произнести вслух. Сону стоял за камерой и чувствовал, что эти глаза прожигают его насквозь, оставляя внутри горячий след. На мгновение он подумал, что они стоят совсем близко, лицом к лицу, и сейчас Хун сделает шаг вперед, собираясь с ним столкнуться.       - Снято! – крикнул режиссер, вырывая обоих из этого гипноза. – Очень хорошо, красиво получилось!       Свет стал другим – теплым и более ярким, рассеивая всю атмосферу сцены. Персонал задвигался, заговорил, зашумел. Кто-то подбежал стереть кровь с лица Сонхуна, проверить не испорчена ли рубашка.       Пак помотал головой, будто пытаясь выбросить из головы последний прожитый час. Его лицо снова стало спокойным, глаза смотрели с некоторым равнодушием.             Смотреть на Сону для него было сейчас слишком, поэтому Сонхун просто собрался сделать вид, что ничего не случилось. Что это была просто съемка, просто такая роль, просто взгляд, который случайно упал не в камеру.       Но Сону все еще стоял на своем месте и чувствовал, что еще долго будет вспоминать этот взгляд. Внутри что-то еще дрожало от этого странного взаимодействия. Он снова перевел взгляд на Пака, который уже готовился к съёмке следующей сцены. Ким не знал, как это назвать, но точно знал, что этот взгляд останется в его голове надолго.

***

      Вечером в общежитии было тихо. Съемочный день вымотал всех, и даже самые громкие голоса притихли, уступая место усталости и желанию тела провалиться в сон. Ники и Джейк давно отключились в своей комнате, Джей и Чонвон тоже не подавали признаков жизни. Только в комнате Сону и Хисына еще горел маленький ночник, позволяя не сидеть совсем в темноте.       Ким уселся на своей кровати, поджав ноги, и смотрел в стену. В голове у него было пусто и шумно одновременно. Он не мог перестать думать про этот странный взгляд Сонхуна. Отчаянный и жадный взгляд, напугавший его и одновременно так сильно очаровавший.       А потом в голову приходил Хисын. Его добрые глаза, когда они держались за руки в автобусе, его мягкая улыбка, когда Сону заснул у него на плече, его пальцы, переплетенные с его пальцами.       Сону не знал, что с этим делать. Он не знал, почему эти два взгляда теперь сталкивались в его голове, не давая покоя. Хисын лежал на своей кровати, прикрыв глаза, но не спал. Он чувствовал напряжение Сону, видел, как тот сидит, не шевелясь, уставившись в одну точку. Ему хотелось спросить, что случилось, но он так и не решился. Пришел к мысли, что завтра, когда они оба отдохнут, разговор пойдет легче.       - Сону, - позвал он тихо. – Ложись спать, завтра опять трудный день.       - Да, - ответил Ким, не поворачиваясь. – Сейчас.       Он лег, отвернулся к стене и закрыл глаза. В темноте, в тишине, когда Хисын уже задышал ровно, засыпая, мысли, крутившиеся в голове, снова вернулись. Сонхун с этим взглядом, странное ощущение от желания, которое он не знал, как назвать. И Хисын с его теплом и нежностью, его руки, которые всегда рядом с ним, готовые помочь и поддержать.       Сону провалился в сон с невысказанным вопросом о выборе между этими двумя, с вопросом, который не мог задать сам себе.       От усталости мозг с трудом переваривал пережитый день, и все картинки смешались в один странный сон. Сначала ему снился Хисын. Они шли по улице, залитой солнечным светом, и держались за руки. От этого прикосновения не было трепета внутри – наоборот, всё будто успокаивалось от знания, что рука Хисына лежит в его ладони, их пальцы переплетены.       - Куда мы идем? – спросил он.       - Туда, где тебе будет хорошо, - ответил Хисын с улыбкой. Голос его был таким теплым и заботливым, что Ким просто улыбнулся в ответ, больше не собираясь задавать вопросов.       Они сидели в кафе, потягивая коктейли через трубочки, Хисын смеялся с шуток Сону, от чего у младшего сердце таяло так же, как мятно-шоколадное мороженое в его креманке. Они гуляли по парку, фотографировались, и Хисын обнимал его со спины, прижимался щекой к его виску, что-то говорил в самое ухо, вызывая мурашки по всему телу, прижимался грудью к его спине, раскрывая тот факт, что его сердце бьется так же быстро, как сердце Кима.       Потом они лежали в одной кровати – Сону не помнил, чья это была комната, но хорошо чувствовал, как Хисын обнимает его, как они переплелись руками и ногами, как дышали в унисон, как в этом комке из ощущений он чувствовал себя в безопасности.       Все в этом сне дышало покоем и сладостью, дышало знанием о том, что значит быть любимым.       А потом сон сменился.       Сону стоял в коридоре и вокруг было темно, только где-то вдалеке горела тусклая лампочка. Он не знал, где находится, но чувствовал, что здесь и сейчас произойдет что-то важное.       Из темноты к нему вышел Сонхун. Он был в той же одежде, что и на съемке: полосатый лонгслив, белая рубашка, уложенные волосы и слегка подведенные глаза. Но лицо его было другим – выжидающим, голодным и пугающим. Он подошел очень близко. Так близко, что Сону чувствовал его горячее, чуть прерывистое дыхание на своих губах. Расстояние между ними исчезло, и Сону вдруг понял, что не хочет его возвращать.       - Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня, - внезапно сказал Сонхун.       Его голос был низким, не таким, как в жизни, более взрослым и сильным. В нем слышалось только требование, которое почему-то не хотелось оспаривать. Одну руку он положил Сону на талию – широко, уверенно, по-собственнически. Пальцы вжались в ткань домашней футболки, а потом Хун резко и сильно притянул его к себе. Так, что они столкнулась грудью, бедрами, коленями. Так, что между ними не осталось воздуха.       Сону охнул от неожиданности. Их носы соприкоснулись. Сонхун смотрел ему прямо в глаза. Это было так близко, что Сону видел каждую ресницу, каждую прожилку в темно-карих радужках глаз. Видел каждую искру в этих глазах, которые обычно смотрели на него так холодно. Сейчас они горели, горели так, что у Кима внутри все сжалось не то от страха, не от предвкушения. Сжалось от того, что он не мог предсказать, что будет дальше, но почему-то не хотел это останавливать.       Он должен был его оттолкнуть, сказать, что это неправильно. Должен был сделать шаг назад, восстановить расстояние. Но он не оттолкнул.       Внутри него все дрожало. Каждая клеточка трепетала от странного, незнакомого предвкушения, словно тело знало то, чего разум еще не успел осознать. Словно оно ждало давно и теперь было готово.       Сонхун вдруг взял его за запястье. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости – крепко, но не больно. Сонхун поднес руку Сону к своему лицу, не отрывая взгляда от его глаз. Смотрел, не моргал и не отпускал. И медленно, очень медленно, прильнул губами к внутренней стороне запястья. Сону замер.       Этот странный поцелуй был нежным, осторожным, почти невесомым – как прикосновения крыла бабочки. Губы Пака были мягкими, и они двигались так медленно, так бережно, будто боялись спугнуть. Поцелуй был щекотным, и Сону почувствовал, как мурашки побежали от запястья по руке, к локтю, к плечу, к шее, к затылку. Внутри все снова затрепетало, но теперь иначе. Теперь это уже было не предвкушение, а отклик. Тело отвечало на это прикосновение, как струна отвечает на прикосновение смычка.       - Ах… - вырвалось у Сону.       Он не смог сдержать этот тихий и испуганный звук. Не смог сдержать от того, как много чувствовал, и от того, как сильно это ему нравилось.       Сонхун не останавливался. Он смотрел Сону в глаза все так же пристально и жадно, целуя запястье снова и снова. Губы скользили по коже, оставляя влажные следы, дразня. Каждое прикосновение было мягким и желанным.       Но потом Хун изменился. Его губы замерли в одном месте – там, где бился пульс. Сону чувствовал, как бьется собственное сердце под этими губами, и это было так интимно, так страшно и так притягательно одновременно. Кончик языка коснулся этого места, а после губы обдали его горячим выдохом.       И вдруг Сонхун укусил резко и внезапно. Зубы впились в кожу сильнее, чем нужно, больнее, чем мог себе представить Сону. В этом укусе было что-то дикое, животное, нечеловеческое. Клыки Сонхуна, и без того хорошо выделявшиеся в жизни, вдруг выросли и заострились. Ким почувствовал, как кожа под ними прорывается, как тонкая и горячая струйка крови бежит по запястью. Он охнул громко и испуганно, не веря в происходящее. Больно? Да. Но не так, как ему представлялось. Боль смешалась с чем-то другим, с тем трепетом и предвкушением, с тем «почему-то мне это нравится». Кровь потекла по руке вниз, капая на пол. Губы Сонхуна уже стали алыми, влажными, почти нереальными.       - Хун… - прошептал Сону, не зная, что хотел сказать.       Но Сонхун не дал ему договорить. Он притянул Кима к себе сильнее, чем раньше, не оставляя ни воздуха, ни сомнений, ни возможности отступить.       И Сонхун поцеловал его. Жадно, глубоко, так, будто собирался выпить его всего до дна за один глоток. Прикосновение губ было горячим, влажным и липким от крови, и этот вкус – чужой и пугающий размазался по губам Сону, врываясь в рот, заставляя отвечать.       Ким застонал – от неожиданности, от страха, от того, что все это было так неправильно и так правильно одновременно. Его руки сами поднялись, сжали рубашку Сонхуна на плечах, притягивая еще ближе, отчаянно желая еще более тесного контакта. Они целовались в темноте, в этом странном коридоре, которого не существовало, и Сону чувствовал, как кровь с его запястья пачкает обоих, как внутри все горит от стыда и от желания, от того, что он не знал, что с этим делать.       Сонхун отстранился на секунду, посмотрел ему в глаза – затуманенные, испуганные, но такие живые.       - Ты тоже хочешь, - прошептал он. – Я знаю.       Сону не мог ответить, не мог дышать. Не мог думать ни о чем, кроме того, что его губы все еще помнят вкус крови, а тело еще помнит жар рук Сонхуна на своей талии.       - Да, - выдохнул он. – Да…       Сон оборвался так резко, будто нитку отрезали острыми ножницами. Сону распахнул глаза и сел на кровати так резко, что голова закружилась. Сердце колотилось, дыхание сбилось, все тело нестерпимо горело. Он откинул одеяло, и холодный ночной воздух обжёг разгоряченную кожу, будто отрезвляя.       Он закрыл лицо руками. Ладони обожгло - кожа была такой горячей, что собственное прикосновение показалось болезненным. Щеки и уши горели, шея, грудь, живот - всё казалось охвачено огнем, который никак не хотел затухать.       Внутри все трепетало и требовало продолжения.       Сон был таким ярким, таким настоящим. Сону чувствовал на губах вкус крови, на запястье - прикосновение губ, на талии - сильные руки, который притягивали его так близко. Он чувствовал это до сих пор каждой клеточкой, каждым вздохом, каждым ударом сердца, которое все ещё не могло успокоиться.       Он хотел вернуться, хотел, чтобы это продолжалось. Снова ощущать эти руки, эти губы, этот жадный требовательный взгляд, который смотрел на него так, будто он последний выживший человек в мире. Эта мысль ударила его в грудь так остро, что он испугался.       Сону сжал ладони, прижимая их к лицу, словно пытаясь стереть этот сон и ощущения, этот стыд, который поднимался изнутри вместе с жаром.       - Сону-я?       Хриплый, сонный и встревоженный голос Хисына прозвучал из темноты. Ким вздрогнул, он даже не заметил, что разбудил его.       - Сону, что случилось? - Хисын приподнялся на локте, щурясь в темноту. - Ты чего?       Сону не мог ответить, не мог поднять голову и разжать пальцы, которые все ещё прижимались к пылающему лицу. Ему было стыдно. Стыдно так, что хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться.       - Сону-я, - голос Хисына стал мягче, но ещё беспокойный. - Кошмар приснился? Ким не ответил. Он только чувствовал, как горит лицо, как внутри, где-то глубоко, все ещё живёт тот сон и все тянется к тому поцелую.       Хисын не стал ждать ответа. Он откинул свое одеяло, встал и через секунду уже сидел на кровати Сону так близко, что их плечи почти касались.       - Что тебе приснилось? - спросил он тихо. - Расскажи.       Сону не мог сказать, что ему снился другой. Не мог признаться, что этот сон был не кошмаром, а сладкой грезой, от которой не хотелось просыпаться. Не мог поднять голову и посмотреть в глаза человеку, который сидел рядом и волновался. Вместо этого он сделал то, чего не планировал. Ким уткнулся лбом в грудь Хисына. Это было неловко и неуклюже. Слишком резко для того, кто только что проснулся ото сна, который не должен был видеть. Но тело двигалось само в поиске опоры и способа погасить пожар внутри.       Хисын замер. Сону чувствовал, как напряглось его тело, как на секунду остановилось дыхание. И понял: он тоже смущён. Он не ожидал такой реакции и не знал, что делать с человеком, который вдруг уткнулся ему в грудь и дрожит, как лист. Но через секунду руки Хисына обняли его. Сначала неуверенно, будто проверяя, можно ли? А потом крепче, увереннее, обхватив спину и прижимая ближе. Одна рука легла на затылок, пальцы запутались в растрёпанных ото сна волосах и стали гладить медленно, мягко, успокаивающе.       - Все хорошо, - прошептал Хисын. - Я здесь.       Сону закрыл глаза. Он чувствовал тепло тела Хисына, его дыхание, его пальцы, перебирающие пряди на затылке. Он чувствовал, как ровно и спокойно бьётся сердца Хисына. И свое сердце, которое начало постепенно успокаиваться и входить в привычный ритм.       В комнате было темно. За окном ещё стояла глубокая ночь, до рассвета оставалось несколько часов, и в этой полутьме Хисын не видел его лица. Не видел, как оно горит, как постепенно уходит краснота с щек и ушей, не видел, как дрожат его губы, все еще хранящие вкус крови из сна. Но он чувствовал. Чувствовал, как горяч Сону, как он вздрагивает, как его пальцы вцепились в футболку, боясь отпустить. И не спрашивал больше ни о чем, просто обнимал, просто был рядом.       - Я здесь, - повторил он, и его голос был таким приятным и таким родным, что у Сону защипало на сердце. - Ты не один.       Сону уткнулся носом в его ключицу, вдыхая знакомый запах. И чувствовал, как постепенно тает внутри это странное, пугающее, сладкое наваждение.       Но вместе с ним уходило и что-то ещё, оставляя после себя пустоту и вопрос. Два лица, который навсегда поселились где-то глубоко, в том месте, где рождаются самые страшные и самые искренние желания.       - Поспи, - прошептал Хисын, не прекращая гладить его по голове. - Я рядом.       Сону кивнул, не поднимая головы. Он знал, что не сможет уснуть. Знал, что будет лежать с открытыми глазами, перебирая в голове кадры из этого сна, этот поцелуй, укус, кровь. Знал, что образ Сонхуна - жадный и голодный - останется с ним надолго.       Но сейчас, в теплых руках Хисына, который ничего не знал, который думал, что утешает его от кошмаров, Сону чувствовал себя в безопасности и мог позволить себе это чувство. Позволить себе быть слабым и не думать.       - Спасибо, - прошептал он, сам не зная, за что.       Хисын чуть сжал его в объятиях в ответ.       Сону уснул, сам не заметив. Он не помнил, как сон снова подступил, как тело расслабилось в руках Хисына, как мысли перестали путаться, уступая место темноте и тишине. Просто в какой-то момент он провалился без сновидений, чувствуя только ровное дыхание и пальцы, которые ещё гладили его по затылку.       Они проспали так оставшиеся до рассвета часы. Сону прижимался к груди Хисына, лицом уткнувшись в мягкую ткань футболки. Пальцы его сжимали ткань на груди, будто боялись, что если отпустят, Хисын исчезнет и он снова останется один с тем сном, который никак не хотел отпускать. Хисын лежал на спине, чуть повернув голову, и его рука так и осталась на задней стороне шеи Сону: пальцы чуть согнуты, касаются спутанных волос, застыв в полусне, в котором он даже не мог вспомнить, когда именно перестал гладить и просто заснул.       В комнате было тихо. За окном только начался рассвет - первые бледные лучи пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивая стены в молочный цвет. Где-то в коридоре слышались шаги, но здесь, в этой маленькой комнате, время остановилось.       Сону проснулся первым. Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потолок казался чужим, свет непривычным, тепло под щекой слишком живым. А потом он почувствовал ровно, глубокое дыхание прямо над своей головой и понял. Он все ещё лежал на груди Хисына.       Внутри все сжалось от испуга, как будто он сделал что-то запретное. Он дернулся, собираясь оттолкнуться, отстраниться, сделать вид, что ничего не было, что он спал один на своей кровати, как и всегда. Но замер. Потому что пальцы, которые все ещё сжимали футболку Хисына, не слушались. Потому что тело не хотело двигаться, потому что внутри звучал тихий голос: не уходи, останься, ещё немного. Сону замер, прислушиваясь к себе, к ровному дыханию над головой, к сердцу Хисына, такому спокойному и размеренному. Хисын смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри все переворачивается. Как ускоряется сердце, как руки сами тянутся обнять посильнее, прижать и не отпускать. Как губы сохнут от желания поцеловать.       Он хотел, очень хотел. Хотел так, что внутри все горело и взрывалось. Он хотел коснуться губами этих губ, которые были так близко. Хотел почувствовать, как они отвечают. Хотел знал, какого это, целовать кого-то, кто смотрит на тебя так доверчиво, так открыто, так маняще.       Но не мог. Он не знал, что думает об этом Сону, не знал, хочет ли Сону того же, не знал, имеет ли он право это сделать. Он сдерживался изо всех сил. Сжимал одеяло в кулак, чтобы не притянуть лицо Сону ближе. Стискивал челюсть, чтобы не наклониться вперёд, замирал, чтобы не сделать того, что потом нельзя будет отменить.       Они смотрели друг другу в глаза. Секунды тянулись долго. Прошла может минута или целый десяток минут. Сону не отводил взгляда. Он видел, как в глазах Хисына что-то мечется, будто запертое в клетке. Чувствовал, как он напряжен, как он хочет и как не позволяет себе.       В этом молчании, в этом взгляде, в этом утреннем единении, которое разгоралось между ними, было больше, чем в любых сказанных словах.       Наконец, Сону чуть отодвинулся. Совсем немного, на несколько сантиметров. Достаточно, чтобы дыхание перестало смешиваться, чтобы можно было говорить.       - Доброе утро, - сказал он.       Голос прозвучал хрипло и сонно. Хисын моргнул, выдохнул и улыбнулся.       - Доброе утро, - ответил он.       Они все ещё лежали близко. Рука Хисына все ещё была на затылке Сону, в то время как рука Кима все ещё лежала на животе Хисына. И никто не спешил их убирать.       - Ты спал, - начал Сону, и в его голосе слышалось что-то вроде удивления. - Всю ночь. Так и не ушел.       - Я же обещал, что буду рядом, - ответил Хисын, будто это самая обычная беседа. - Я держу обещания.       Сону опустил глаза, пытаясь спрятать рвущуюся наружу улыбку. Они лежали молча. Слушали, как за окном просыпается город, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как в комнате Джея и Чонвона раздаются шаги. Обычное утро, обычный день.       Но что-то между ними стало другим, и оба это чувствовали.       - Завтрак? - спросил Хисын.       - Завтрак, - кивнул Сону.       Ли убрал руку с его затылка, Сону убрал ладонь с его живота. Они сели на кровати, и между ними снова появилось привычное, правильное расстояние. Но теперь оба знали, что это расстояние не настоящее и его оказалось так легко преодолеть. И что, может быть, когда-нибудь они наконец решатся.       - Пойдем? - спросил Хисын, вставая с кровати.       - Угу, - ответил Сону, следуя за ним.       Они вышли в коридор, и утро встретило их запахом кофе и голосами остальных.       Сону вдруг замер. Сонхун стоял в трёх шагах от него - никакой крови на губах, лицо спокойно, волосы растрёпаны. Ким отшатнулся, врезался спиной в грудь Хисына, схватил его за руку, даже не подумав.       - Ты чего? - Хисын удивился, но руку не отнял.       - Ничего, - выдохнул Сону, чувствуя себя так, словно его окатили холодной водой.       Сонхун прошел мимо, даже не повернувшись в сторону Сону. А Ким все стоял, вцепившись в руку Хисына, и боялся сделать лишний вдох.