Что моё, то моё.

***

Улица

Ноябрь. Оттава, район Байуорд-Маркет.

Ноябрь в этом году выдался холодным и снежным. Первый снег выпал ещё в конце октября, и теперь улицы Оттавы были укрыты белым покрывалом, которое днём подтаивало, а к ночи превращалось в зеркальный каток. Шейн любил это время года — когда город затихал, укутанный снегом, и даже вечная суета центра словно замедлялась, уступая место чему-то более глубокому и спокойному. После той драки в сентябре прошло два месяца. Дисквалификацию Илья отбыл — один матч, смешная цена за то, чтобы этот урод Рой запомнил, что бывает, когда трогают чужого мужа. «Оттава» без него проиграла ту игру, но потом собралась и выиграла серию. Сезон катился дальше, матчи сменяли друг друга, но этот вечер выдался свободным — редкий подарок в ноябрьской суете, когда можно просто выдохнуть и быть собой. Шейн стоял перед зеркалом в прихожей, застёгивая пальто, и ловил своё отражение — тёмное пальто, шарф, шапка. Никакой хоккейной атрибутики. Никаких логотипов. Просто он. Человек, который собрался на ужин с мужем. — Ты сегодня без своих ужасных очков? — поинтересовался Илья, подходя сзади и заглядывая в зеркало через его плечо. — Это мои любимые очки, — возразил Шейн, хотя в зеркале поймал тёплый, чуть насмешливый взгляд голубых глаз. — Я знаю. Поэтому они ужасные. — Илья лукавил, Шейн знал это, он знал, как эти очки влияют на его мужа. Он фыркнул, внутри разлилось что-то приятное — этот дурацкий диалог, такой привычный, такой их, значил больше, чем любые слова о любви. — Я собираюсь съесть бургер, — объявил Шейн, разворачиваясь к нему лицом. — С картошкой фри. И с молочным коктейлем. Илья приподнял брови. — Ты уверен? Твой диетолог и твоя диета... — Мой диетолог в отпуске. И я заслужил. — Чем? — Тем, что люблю тебя. Илья улыбнулся — широко, открыто, и в этой улыбке было столько счастья, что Шейн на мгновение забыл, как дышать. Такая простая правда, а действует безотказно. — Ладно. Тогда пошли кормить тебя углеводами. Они выбрали небольшой ресторанчик в старом городе, на одной из тихих улочек Байуорд-Маркета. Место называлось «У Луиджи» — крошечная итальянская забегаловка с клетчатыми скатертями и свечами в оплетённых соломой бутылках на столах. Хозяин, пожилой итальянец с густыми седыми усами, узнал их, но только кивнул и указал на самый дальний столик в углу, у окна. — Спокойно, — сказал он с сильным акцентом. — Никто не будет беспокоить. — Спасибо, — ответил Шейн, чувствуя, как напряжение, которое он даже не замечал, понемногу отпускает. Они сидели у окна, за которым медленно падал снег, укутывая город в белую тишину. За соседними столиками смеялись люди, кто-то праздновал день рождения, кто-то просто ужинал семьёй. Никто не пялился, никто не подходил за автографом. Обычный вечер. Самая большая роскошь в их жизни. — Я скучал по этому, — сказал Шейн, накручивая на вилку спагетти. Из-за нагрузок, им не хватало времени сходить куда то вдвоём. — По еде? — По нам. Таким. Илья протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые — следы от клюшки, мозоли от тренировок, мозоли от побед. — Мы и есть такие, — тихо сказал Илья. — Всегда были. Вместе в ресторане, дома в кровати, или же на льду.

***

Они вышли из ресторана около одиннадцати. Ночь была морозной, снег хрустел под ногами, превращая тротуары в скользкую ленту. Фонари мягко освещали пустые улицы, где-то вдалеке играла приглушённая музыка. Аня осталась дома, и впервые за долгое время они могли просто идти по городу, держась за руки, не оглядываясь. — Хочешь пройтись к каналу?  — спросил Шейн, затягивая шарф плотнее. — Хочу. Они завернули за угол и пошли в сторону канала Ридо. Улочка была тихой, только редкие фонари освещали мостовую, и снег искрился в их свете, как рассыпанный сахар. А потом из-за поворота вышли четверо. Они появились внезапно — может, вышли из бара чуть дальше по улице, может, припарковали машину неподалёку. Шейн не сразу обратил на них внимание, но Илья вдруг остановился как вкопанный. Потому что они говорили по-русски. — Смотри, смотри, кто идёт, — раздался пьяный, радостно-злобный голос. — Это ж наш герой. Розанов собственной персоной. Илья сжал руку Шейна чуть крепче, но не обернулся. Он потянул его вперёд, пытаясь пройти мимо. — Эй, Илья! — окликнул другой голос, погрубее. — Ты чего от своих бегаешь? Или ты уже не наш? Шейн покосился на Илью. Тот шёл, глядя прямо перед собой, но Шейн чувствовал, как напряглись мышцы под его рукой. Каждая клетка тела Ильи была натянута как струна. — Не останавливайся, — тихо сказал Илья по-английски. — Просто идём. — Слышь, Розанов! — первый голос догнал их, и тяжёлая рука опустилась на плечо Ильи, разворачивая его. — Я с тобой разговариваю. Илья остановился. Шейн увидел их лица — четверо мужчин, лет по тридцать-сорок, в дешёвых куртках, с красными от мороза и выпивки лицами. Типичные «свои» из какого-нибудь района, которые считают, что им всё позволено. В воздухе пахло перегаром и злобой. — Что вам надо? — спросил Илья по-русски. Голос его звучал ровно, но Шейн знал этот тон. Опасно ровно. Так говорят перед тем, как рванёт. — Что надо? — усмехнулся самый крупный, с тяжёлой челюстью и маленькими злыми глазами. — На тебя посмотреть, звезда. Думал, мы тобой гордиться будем? Автограф попросим? Ты вон что удумал — с мужиком спутался. Россию позоришь. — Я не позорю Россию, — всё так же ровно ответил Илья. — Моя личная жизнь никого не касается. — Как это не касается? — вмешался второй, пониже, с крысиным лицом. — Ты же наш, русский! А ведёшь себя как последний... — он выругался матом, и этих слов Шейн не знал, но интонация была хуже любого перевода. Кровь закипела у него в жилах. Илья молчал. Шейн чувствовал, как дрожит его рука — мелко, почти незаметно, но дрожит. — Пошли, — сказал Шейн по-английски, дёргая Илью за рукав. — Не слушай их. Пожалуйста. — О, а это кто у нас? — крысиное лицо переключилось на Шейна, и в его глазах зажёгся нездоровый интерес. — Это тот самый, да? Красивенький. Сколько ты ему платишь, Илья? Или он тебе? Почем нынче канадские шлюхи? — Заткнись, — выдохнул Илья, и в его голосе впервые прорезалось что-то опасное. Глухое, низкое, звериное. — А то что? — крупный шагнул вперёд, почти вплотную к Илье. Он был выше, шире, и от него разило перегаром так, что Шейна чуть не вывернуло. — Что ты сделаешь, герой? Будешь тут перед своим педиком выёбываться? Ты Россию опозорил, понял? Ты! Он ткнул Илью пальцем в грудь — раз, другой, третий, вбивая каждое слово. Илья стоял как каменный. Шейн видел, как ходят желваки на его скулах, как побелели костяшки сжатых кулаков, как вздулись вены на шее. Он держался. Ради Шейна. Ради того, чтобы не устроить драку, которая могла стоить ему карьеры. Держался из последних сил. — Пошли, — повторил Шейн, на этот раз громче, вкладывая в голос всю мольбу, на которую был способен. — Илья, пожалуйста. Прошу тебя. — Слышь, — крысиное лицо снова подал голос, и в руке у него блеснуло что-то металлическое — небольшая монтировка, которую он, видимо, держал в кармане. — А давай-ка я этому красавчику рожу поправлю. Чтоб знал, как с мужиками трахаться. Он замахнулся на Шейна. Времени не существовало. Была только эта секунда — занесённая рука, которая опускалась на голову Шейна, блеск металла в свете фонаря, застывшее в ухмылке лицо. И тишина, которая взорвалась движением. Илья взорвался. Дальше Шейн видел всё как в замедленной съёмке, хотя на самом деле прошли секунды. Илья перехватил руку с монтировкой, выкрутил её так, что крысиное лицо взвыло и выронило железку. Удар коленом в пах — хруст, вопль, тело складывается. Удар локтем в челюсть — брызги крови на белом снегу. Нападающий рухнул в сугроб и не шевелился. Крупный бросился на Илью сзади, но тот уже развернулся — молниеносно, как учили долгие годы хоккейных единоборств. Кулак встретился с челюстью противника с глухим, страшным звуком, от которого у Шейна похолодела спина. Крупный пошатнулся, но устоял, и тогда Илья ударил снова — в солнечное сплетение, вкладывая всю силу, всю ярость, весь страх за Шейна. Крупный сложился пополам и рухнул на колени, его вырвало прямо на снег. Третий, самый молодой, попытался зайти сбоку, но Илья, даже не глядя, отбросил его ударом ноги, и тот покатился по льду, сбивая снег с мостовой, пока не врезался в стену дома. Четвёртый, тот, что был потише и всё это время стоял в стороне, уже звонил по телефону, пятясь к машине и что-то бормоча в трубку по-русски. Глаза у него были белые от ужаса. — Вызывай полицию блядь! — крикнул ему Илья на русском. Голос его звучал хрипло, срывался, но слова были чёткими. — Скажешь, что четверо напали на двоих. И не забудь сказать, что вы русские ублюдки, пропитые спиртом, позорите нашу страну больше, чем я когда-либо смог бы. Он стоял посреди заснеженной улицы, тяжело дыша, и его дыхание превращалось в густые облака пара. Разбитые костяшки кровоточили, на снег капала кровь, но он, кажется, даже не замечал этого. Он смотрел на корчащиеся тела вокруг и в его глазах не было торжества — только опустошение. Шейн подбежал к нему, схватил за плечи, развернул к себе. Пальцы скользили по куртке, по мокрому снегу, по чужой крови. — Илья! Илья, посмотри на меня! Илья медленно перевёл взгляд. В его голубых глазах всё ещё горела ярость, но сквозь неё пробивалось что-то другое — боль, стыд, отчаяние и такой страх, что у Шейна сердце разрывалось. — Он замахнулся на тебя, — выдохнул Илья. — Он... он мог... — Но не ударил. Ты успел. — Я не мог позволить... — Я знаю. Шейн обнял его, прижал к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как колотится сердце под курткой, как дрожит Илья в его руках — крупная дрожь, которую невозможно было контролировать. Адреналин отпускал, оставляя после себя пустоту. Полиция приехала быстро. Минут через десять, не больше. Синие маячки раскрасили снег в тревожные цвета, соседние бары опустели — народ повысыпал на улицу поглазеть на шоу, несмотря на мороз. Кто-то снимал на телефон, кто-то свистел, кто-то кричал: «Отпустите их, они защищались!» Четверых погрузили в машину — у троих были разбитые лица, кто-то не мог идти сам. Илью и Шейна опросили на месте. Подошёл полицейский, молодой парень, лет тридцати, с внимательными глазами. Он явно узнал их, но вёл себя профессионально — ни тени любопытства, только работа. — Мистер Розанов, мистер Холландер. Мы опросили свидетелей. Есть записи с камер наблюдения, есть показания прохожих. Ваши показания совпадают. Эти четверо... — он покосился на машину, куда загружали задержанных, — у них богатый послужной список, скажем так. Нападения, грабежи, хулиганка. Их скорее всего депортируют. А вы можете ехать. — Спасибо, — кивнул Шейн, чувствуя, как напряжение спадает, оставляя после себя только пустоту в груди. — Только... — полицейский замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Завтра это будет во всех новостях. Вы готовы? — Готовы, — ответил Илья, не глядя на него. Голос звучал глухо, как из бочки. Они отошли от места событий. Снег вокруг был истоптан, смешан с кровью и грязью. Толпа разошлась, скорая увезла нападавших. Только на мостовой остались тёмные пятна, которые уже начинал припорошить свежий снежок. Илья остановился и посмотрел на Шейна. В свете фонарей его лицо казалось бледным, осунувшимся, глаза ввалились. — Ты в порядке? — спросил он. — Я? — Шейн коснулся пальцами ссадины на брови. Он не знал как получил её, возможно его всё же задело монтировкой. Или кто то попал по нему, целясь в Илью, он не помнил, это был сплошной переполох. Пальцы стали липкими от небольшого количества крови. — Это царапина. А вот твои руки... — Заживёт. Они стояли посреди пустой улицы, освещённой только тусклыми фонарями и синими проблесковыми маячками отъезжающей полицейской машины. Илья вдруг шагнул к нему и прижался лбом к его лбу. Кожа была холодной, но дыхание — тёплым, прерывистым. — Я испугался, — тихо сказал он. — Когда он монтировку достал. — Ты? Испугался? — Шейн не поверил своим ушам. — Ты же его в две секунды уделал. — Я испугался, что не успею. Что он достанет тебя. Что ты можешь… умереть. У Шейна перехватило горло. Он обнял Илью, прижал к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как под курткой колотится сердце, как медленно успокаивается дыхание. — Ты успел. Ты всегда успеваешь. Они стояли, обнявшись, посреди пустой заснеженной улицы, и Шейну было плевать, кто их видит. Плевать на камеры, на новости, на завтрашние заголовки. Был только Илья, его тепло, его запах, его руки, обнимающие в ответ. — Пойдём домой, — прошептал Шейн. — Пойдём.

***

Утром интернет взорвался. Шейн проснулся от того, что телефон вибрировал без остановки. Сообщения, уведомления, пропущенные звонки — телефон гудел, как растревоженный улей. Он приоткрыл один глаз и увидел, что Илья уже сидит на кровати, поджав под себя ноги, и с кривой усмешкой читает что-то на своём телефоне. Аня спала у него на коленях, периодически подёргивая лапой во сне, и даже во сне охраняла хозяина. — Что там? — хрипло спросил Шейн, приподнимаясь на локтях. — Пишут, что я псих. — Илья продемонстрировал ему экран, где замелькали заголовки. — «Розанов избил четверых гомофобов». «Русская ракета дала жару». «Илья Розанов — защитник не только ворот». — О господи. — Ещё пишут, что я секси. — Илья ухмыльнулся, и в этой ухмылке, впервые с прошлого вечера, было что-то живое. — Это моё любимое. Шейн выхватил у него телефон и пробежался по заголовкам. Комментарии разделились ровно пополам. Одни восхищались: «Молодец, так их!» Другие негодовали: «Звезда НХЛ избил простых парней, позор!» Третьи просто постили мемы с дракой и подписью: «Когда кто-то плохо говорит о твоём давнем сопернике и муже». — Ну, по крайней мере, теперь все знают, что с нами лучше не связываться, — философски заметил Илья, забирая телефон обратно. — Тебя могут оштрафовать. — Пусть. Деньги не проблема. — Он потянулся, поморщился от боли в разбитых костяшках и поцеловал Шейна в висок. — А вот то, что ты цел — бесценно. Шейн вздохнул и откинулся на подушки, глядя в потолок. — Ты невозможен. — Я знаю. Поэтому ты меня и любишь. Внизу, на кухне, зазвонил домашний телефон. Потом ещё раз. И ещё. Шейн просто накрылся подушкой. — Пусть звонят, — пробормотал он. — Сегодня у меня выходной. Илья рассмеялся, и этот смех, громкий и счастливый, был лучшим лекарством от всех тревог. В нём не было ничего, кроме облегчения — они живы, они вместе, всё остальное неважно. Аня, разбуженная шумом, подняла голову, посмотрела на хозяев с укоризной и, не найдя ничего интересного, снова уткнулась мордой в колени Ильи и закрыла глаза. За окном светило солнце, отражаясь от свежевыпавшего снега миллионами искр. Новый день начинался. И они встретили его вместе.