Что моё, то моё.

***

Пресс-конференция

Январь. Оттава, пресс-центр «Канадиан Тайер-центр».

Январь принёс с собой настоящие канадские морозы. За окнами пресс-центра термометр показывал минус двадцать пять, и ветер гнал позёмку по пустым парковкам, закручивая снежные вихри вокруг фонарных столбов. Город замер, укутанный в белое, но внутри здания было жарко — от работающих на полную батарей, от сотен телевизионных ламп, от напряжения, которое висело в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Этот воздух было трудно вдыхать — он давил на лёгкие, оседал на плечах тяжёлым грузом. Шейн чувствовал это напряжение каждой клеткой. Он сидел за длинным столом, уставленным микрофонами с логотипами телекомпаний, и смотрел на море журналистов, заполнивших зал. Трибуны для прессы были забиты до отказа — такого ажиотажа не собирала даже финальная серия плей-офф. Операторы с камерами на плечах толкались в проходах, фоторепортёры щёлкали затворами, создавая непрерывный световой шум, от которого рябило в глазах. Шейн положил руки на стол и сразу убрал — ладони вспотели. Он незаметно вытер их о брюки под столом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно. Илья сидел справа от него. Спокойный, как всегда. Сложил руки на столе, чуть откинулся на спинку стула. Только Шейн, знавший его много лет, видел, как напряжены мышцы под свитером, как едва заметно подрагивает указательный палец, выбивая по столу нервный ритм, который никто, кроме Шейна, не мог услышать. Тренер Вибе начал пресс-конференцию с краткого обзора текущего сезона. Говорил о тактике, о новых связках, о молодёжи. Его голос звучал ровно, уверенно — он умел держать удар. Лука Хаас, сидевший в первом ряду среди игроков, поймал взгляд Шейна и чуть заметно улыбнулся — ободряюще, по-дружески. Шейн улыбнулся в ответ, хотя улыбка вышла натянутой. Вопросы сначала были обычными, почти скучными. Кто-то спросил о травмах, кто-то — о тактике в большинстве, кто-то — о шансах на плей-офф. Илья отвечал односложно, переводил стрелки на тренера. Шейн пару раз вставил комментарии, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Он чувствовал, как напряжение понемногу отпускает, мышцы плеч расслаблялись. Может, пронесёт. Может, они просто поговорят о хоккее и разойдутся. А потом поднялся журналист из четвёртого ряда. Шейн заметил его сразу — молодой, самоуверенный, с хищным прищуром за модными очками в тонкой оправе. Дорогое пальто, не по погоде лёгкое, идеально уложенные волосы. Он не торопился задавать вопрос, давая камерам время навести на него фокус. В его позе чувствовалась порода хищника, вышедшего на охоту. — Саймон Дюпре, «La Presse», — представился он с лёгким квебекским акцентом, и в его голосе звучала такая уверенность, что у Шейна внутри всё сжалось. — Вопрос к мистеру Холландеру. Шейн кивнул, стараясь сохранять спокойствие. Под столом он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мистер Холландер, два месяца назад, в ноябре, ваш партнёр, — он сделал паузу, поигрывая этим словом, и в этой паузе уместилась целая вселенная намёков, — Илья Розанов, избил четырёх человек на улице. Запись с камер наблюдения разошлась по всему интернету. На ней отчётливо видно, как мистер Розанов наносит множественные удары людям, которые уже не сопротивляются. В зале повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Шейн почувствовал, как холодеют пальцы, как кровь отливает от лица. — Я видел эту запись, — продолжил Дюпре, и его голос звучал всё увереннее, он чувствовал власть над аудиторией. — И я видел также запись сентябрьской драки мистера Розанова с Логиком Роем во время матча. В обоих случаях — неконтролируемая агрессия, удары по голове, по лицу. — Он сделал паузу, обводя взглядом зал, словно собирал невидимые аплодисменты. — Многие эксперты выражают обеспокоенность тем, что агрессия, которая раньше была направлена на соперников на льду, теперь выплёскивается в повседневную жизнь. Не считаете ли вы, мистер Холландер, что ваши отношения... как бы это сказать... отвлекают мистера Розанова от хоккея? И, возможно, даже провоцируют его на такое поведение? В зале стало тихо, как в склепе. Шейн слышал, как гудит вентиляция. Слышал, как кто-то кашлянул в дальнем ряду. Слышал, как бешено колотится его собственное сердце — удары отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев. Вопрос был сформулирован мастерски. Ни одного прямого оскорбления, ни одного слова, за которое можно было бы засудить. Но каждый намёк, каждая интонация были пропитаны ядом. Отвлекают. Провоцируют. Ваши отношения. Шейн открыл рот, чтобы ответить — что-то резкое, злое, защищающее. Слова уже рвались наружу, готовые смести этого самоуверенного типа. Но в ту же секунду он почувствовал, как рука Ильи под столом легла на его колено и чуть сжала — твёрдо, но успокаивающе. — Я отвечу, — тихо сказал Илья. Он наклонился к микрофону, и свет телевизионных ламп упал на его лицо, выхватив из тени спокойные, почти безмятежные черты. Только в очах горело что-то такое, от чего у Шейна перехватило дыхание. Это был не гнев — это была ледяная, концентрированная решимость. Взгляд человека, который больше никогда не позволит себя заткнуть. — Вы задали вопрос не тому человеку, — сказал Илья. Голос его звучал ровно, без эмоций, как будто он обсуждал погоду. — Вы должны были спросить меня. Дюпре дёрнул щекой. Его самоуверенность дала трещину — он явно не ожидал такого поворота. — Ну, я... — Вы спросили, не отвлекают ли мои отношения меня от хоккея. — Илья говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я отвечу. Он сделал паузу и обвёл взглядом зал. Камеры жадно ловили каждое его движение. В этой паузе уместились все те долгие годы молчания, все тайные встречи, все страхи. — Сентябрь. Начало сезона. Логик Рой четыре раза ударил моего мужа после свистка. Четыре. Раза. — Голос Ильи дрогнул, но он взял себя в руки. — Судья не видел. Команда не смогла его остановить. На четвёртый раз он впечатал Шейна в борт так, что тот не мог встать. Я не хотел драться. Я терпел. Я ждал, что кто-то остановит это. Но никто не остановил. На пятый раз я не выдержал. В зале послышался шёпот. Кто-то заерзал на стульях. Атмосфера менялась — хищник больше не чувствовал себя в безопасности. — Ноябрь. Четверо мужчин, русских, — он выделил это слово, и в нём прозвучала такая горечь, что у Шейна защемило сердце, — напали на нас. Они оскорбляли меня. Желали, что бы я горел в аду за то, что люблю мужчину. Говорили, что я позорю Россию. — Илья усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только усталость. — Я терпел. Я слушал, как они называют меня предателем. Я держался, потому что не хотел драки. Потому что мы просто шли домой. Он перевёл взгляд на Дюпре, и тот под этим взглядом съёжился, вжав голову в плечи. Илья смотрел на него так, будто видел насквозь — всю его мелочность, всю его жажду дешёвой сенсации. — А потом один из них замахнулся на Шейна монтировкой. — Илья произнёс это так, будто сообщал, что сегодня вторник. — Металлической монтировкой. В голову. В зале стало так тихо, что Шейн слышал, как где-то в углу тикают часы. Каждый звук отдавался в ушах гулким эхом. — Я защищал свою семью, — сказал Илья. — Я защищал человека, которого люблю больше жизни. И если кто-то считает, что это неправильно, что это «отвлекает меня от хоккея», — он произнёс эти слова так, будто они были ядом. Из-за эмоций, его акцент стал более слышен — то этому человеку не место в цивилизованном обществе. Он откинулся на спинку стула и замолчал. Тишина длилась, казалось, вечность. Шейн смотрел на Илью и не мог отвести взгляд. В груди разрасталось что-то огромное, тёплое, невыразимое словами. Ему хотелось обнять его прямо здесь, перед камерами. Хотелось поцеловать. Хотелось кричать на весь мир: «Вы видели? Это мой муж. Это человек, который готов на всё ради меня». А потом кто-то в заднем ряду захлопал. Одиночные хлопки — робкие, неуверенные. Но их подхватили другие, и через несколько секунд зал взорвался аплодисментами. Они нарастали, как волна, заполняя всё пространство. Дюпре стоял с побагровевшим лицом, не зная, куда деваться. Его напарник по газете дёргал его за рукав, шепча что-то на ухо, но Дюпре, кажется, ничего не слышал. Он смотрел в одну точку перед собой, и его хищный прищур сменился растерянностью загнанного зверя. Шейн сжал руку Ильи под столом, переплёл их пальцы. Илья ответил на пожатие — коротко, но так, что Шейн почувствовал: он здесь, он рядом, он справился. — У вас есть ещё вопросы по хоккею? — спросил тренер Вибе, воспользовавшись паузой, и в его голосе слышалась плохо скрываемая гордость. Руки поднялись сразу в нескольких рядах, но вопросы были уже другими — о тактике, о травмах, о молодых игроках. Дюпре больше не поднимал руки. Он сидел, уткнувшись в блокнот, и делал вид, что записывает что-то важное. На самом деле он просто прятался. Пресс-конференция закончилась через полчаса. Когда объявили об окончании, журналисты повскакивали с мест, создавая привычный хаос, но Илья и Шейн остались сидеть, дожидаясь, пока схлынет толпа. Илья не отпускал его руку. В коридоре, ведущем к выходу, их догнал Харрис. SMM-менеджер команды сиял, как начищенный пятак, и размахивал телефоном так, будто выиграл в лотерею. — Вы видели твиттер? — выпалил он, задыхаясь от восторга. — Ваше видео уже полмиллиона просмотров. Полмиллиона, чуваки! — Какое видео? — нахмурился Шейн, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит напряжение. — Как Илья этого клоуна уделал! Кто-то из журналистов снимал на телефон. — Харрис протянул им экран. — Смотрите. На видео Илья говорил свою речь. Качество было так себе, звук плавал, но каждое слово было отчётливо слышно. Комментарии под постом неслись сплошным потоком, обновляясь каждую секунду. «Розанов — легенда» «Наконец-то кто-то сказал правду» «Защищать мужа — это не агрессия, это любовь» «Дюпре теперь будет в сортир бояться выйти» «Я бы тоже не сдержался, если бы тронули моего» Илья хмыкнул и вернул телефон. — Они всегда так. Сегодня любят, завтра ненавидят. — Не сегодня, — уверенно сказал Харрис, пряча телефон в карман. — Сегодня ты герой. И завтра, и послезавтра. Привыкай. Они вышли на улицу, и морозный воздух обжёг лёгкие. Январское солнце слепило, отражаясь от свежевыпавшего снега миллионами искр. Шейн зажмурился, и Илья взял его за руку — просто, будто так и надо. В машине, по дороге домой, они молчали. Шейн смотрел в окно на проплывающие мимо сугробы, на редкие машины, на людей, кутающихся в шарфы. Обычная зимняя Оттава. Никто не пялился, никто не показывал пальцем. Город жил своей жизнью. — Ты как? — спросил наконец Илья, не поворачивая головы. — Я? — Шейн повернулся к нему. — Ты сейчас спрашиваешь, как я? — Ты побледнел, когда он начал говорить. — Илья бросил быстрый взгляд в его сторону. — Я видел. — Я думал, я задохнусь от злости. — Шейн покачал головой, вспоминая тот момент. — А ты... ты был великолепен. Илья пожал плечами, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Я просто сказал правду. — Нет, ты... ты уничтожил его. Ты заставил весь зал аплодировать. Ты... — Шейн. Илья протянул руку и коснулся его щеки. Ладонь была тёплой, несмотря на мороз за окном. Большой палец провёл по скуле, стирая невидимую пылинку. — Я люблю тебя. Это всё, что важно. Всё остальное — шум. Шейн прижался щекой к его ладони и закрыл глаза. Внутри, наконец, начало отпускать — напряжение последних часов таяло, уступая место тёплой, спокойной благодарности. — Я тоже тебя люблю. Дома их встретила Аня, которая носилась по коридору и радостно тявкала, требуя внимания. Илья подхватил Аню на руки, и она принялась вылизывать ему лицо, заставляя смеяться — громко, открыто, счастливо. В этом смехе не было ничего, кроме чистой радости. Шейн стоял в дверях и смотрел на них. На своего мужа, который только что разнёс в пух и прах лучшего журналиста Квебека, не повысив голоса. На их лохматую, вечно голодную собаку, которая любила их без всяких условий. На этот дом, который они построили вместе — кирпич за кирпичом, преодолевая скандалы, непонимание, злые языки и собственные страхи. И в груди разливалось тепло. — Ты идёшь есть? — крикнул Илья из кухни, опуская Аню на пол. — Я обещал пасту. — Иду. Шейн снял пальто, повесил его в шкаф, разулся и пошёл на кухню, где уже звенели тарелки и пахло чесноком, томатами и чем-то родным. За окном падал снег. В доме было тепло. Илья напевал какую-то русскую песню, помешивая соус в кастрюле. Аня сидела у его ног и смотрела с таким обожанием, будто он был центром вселенной. Шейн улыбнулся и сел за стол. Это был его дом. Его семья. Его жизнь. И он был счастлив.