Что моё, то моё.

Сеть

Март. Оттава, их дом.

Март в Оттаве — месяц противоречий. Снег ещё лежит сугробами, тяжёлыми, плотными, но днём солнце припекает уже почти по-весеннему, и с крыш начинают свисать сосульки, а по обочинам бегут первые робкие ручейки. Воздух пахнет талой водой, прелой листвой и приближающимся теплом. Но по ночам мороз снова кусает за щёки, напоминая, что зима ещё не сдалась. Этот контраст — между надеждой и холодом, между светом и тьмой — чувствовался во всём. Шейн любил это время. Любил этот переход, эту борьбу старого и нового. В этом было что-то правильное, что-то очень канадское. Но в тот мартовский вечер он не думал о поэзии природы. Он думал только о том, как скорее добраться до дома, снять форму и прижаться к тёплому боку Ильи на диване. Тренировка затянулась — Вибе гонял их до седьмого пота, готовя к финальному рывку регулярки. Потом было собрание, после которого Илья уехал домой, сославшись на боль в голове и сильную сонливость. А Шейн решил заехать к родителям — мама, как всегда, напекла пирогов с капустой и заставила взять целый пакет, хотя он клялся, что они с Ильёй вдвоём не съедят и половины. Мама только поджала губы и сунула ему второй пакет — с мясом. Когда он наконец открыл дверь своим ключом, в доме было темно. Только свет на кухне горел, да Аня с радостным лаем носилась по коридору, приветствуя хозяина. Она прыгала, виляла хвостом и пыталась лизнуть в лицо, не давая разуться. Бонни, маленькая чёрная такса, которую они взяли из приюта месяц назад, важно прошествовала следом и улеглась у его ног, требуя почёсывания за ухом. Она была более сдержанной, чем Аня, но Шейн знал — она тоже скучала. — Илья? — позвал Шейн, снимая куртку и вешая её в шкаф. — Я здесь. Голос доносился из гостиной. И в этом голосе было что-то такое — ровное, спокойное, слишком спокойное, — от чего у Шейна сразу ёкнуло сердце. За одиннадцать лет он научился читать Илью как раскрытую книгу. Этот тон означал только одно: что-то случилось. Что-то плохое. Он прошёл в гостиную и увидел Илью, сидящего на диване с телефоном в руках. Айпад валялся рядом на подушке. На лице у Ильи было то самое выражение, которое Шейн научился распознавать за годы — смесь ледяного спокойствия и клокочущей где-то глубоко внутри ярости. Таким Илья бывал перед тем, как сделать что-то решительное и необратимое. Таким он был в сентябре, перед тем как врезаться в Роя. Таким он был в ноябре, перед тем как броситься на четверых. А также, таким он был в январе, перед ответом журналисту. — Что случилось? — спросил Шейн, садясь рядом. Диван скрипнул под его весом. Илья протянул ему телефон. Молча. Шейн взял телефон и уставился в экран. Это был твиттер. Аккаунт, который он не узнал, но аватарка... аватарка была ему до боли знакома. Энтони Камара. Комо. Тот самый, который в раздевалке «Монреаля» после его каминг-аута бросил: «Всё равно это хреново». Тот самый, с кем они восемь лет сидели рядом, делили победы и поражения, пили пиво после матчей, вместе ненавидели ранние выезды и радовались выходным. Шейн пролистал ленту. Комо был умён. Он не писал прямых оскорблений — за это можно было схлопотать штраф или дисквалификацию. Он делал то, что было гораздо подлее: он лайкал. Ретвитил. Ставил смайлики под постами, авторы которых не стеснялись в выражениях. Вот ретвит какого-то блогера с рассуждениями о том, что «публичные люди должны думать о своём влиянии на молодёжь». Вот лайк под постом с хэштегом #хоккейдлянастоящихмужчин. Вот ещё один ретвит — уже откровенно гомофобный, с фотографией целующихся мужчин, перечёркнутой красным крестом, и подписью: «Вот что бывает, когда забываешь, кто ты есть». А вчера Комо написал сам. Всего одну фразу, без имён, без прямых обвинений: «Некоторые люди думают, что их личная жизнь важнее команды. Интересно, как быстро они поймут, что ошибались». Под постом было несколько сотен комментариев. Половина — поддержка: «Верно, Комо, скажи им!» Половина — ещё более грязные намёки, от которых у Шейна свело скулы. Кто-то написал: «Монреаль без Холландера наконец-то вздохнул свободно». Кто-то добавил: «Пусть валит в свою Оттаву и там развлекается». А потом он увидел репост Филиппа Трамбле. Молодой форвард, который пришёл в «Монреаль» два года назад, которого Шейн сам учил работать с шайбой, которому показывал, как правильно открываться под пас, с кем они вместе обедали в выездных поездках, кому Шейн купил первый в его жизни дорогой костюм, когда того вызвали в основу. Трамбле написал: «Команда — это семья. Но в каждой семье есть свои скелеты в шкафу. Иногда их лучше не трогать, а иногда — проветрить комнату». И прикрепил смеющийся смайлик. Шейн смотрел на экран, и строчки расплывались перед глазами. Он моргнул — резко, зло, — и снова сфокусировался. Пальцы, державшие телефон, задрожали. Восемь лет. Восемь лет он играл с Комо. Два года он учил Трамбле, вкладывал в него время, силы, душу. Он думал, что они хотя бы уважают его. Он ошибался. — Они... — голос Шейна сел. Он прокашлялся, чувствуя, как в горле застрял ком. — Они что, решили... — Они решили, что раз сезон подходит к концу, можно снова начать эту травлю, — спокойно сказал Илья. Голос его звучал ровно, но под этой ровностью угадывалась сталь, готовая в любой момент превратиться в клинок. — Комо лайкает всё подряд. Трамбле репостит. Поодиночке они ничего не говорят, но вместе создают фон. Грязный, вонючий фон. Они хотят, чтобы ты это видел. Чтобы ты знал: бывшие товарищи тебя ненавидят. — Чёрт, — выдохнул Шейн, откладывая телефон, как будто тот мог укусить. Он уронил его на диванную подушку экраном вниз. — Чёрт, Илья. Я не знал. — Я не хотел тебе говорить. — Илья вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Шейну захотелось обнять его и не отпускать. — Думал, само рассосётся. Они просто выпустят пар и заткнутся. — Не рассосалось. — Нет. Аня, почувствовав напряжение хозяев, запрыгнула на диван и уткнулась мордой в колени Шейна. Она смотрела на него своими умными карими глазами, будто спрашивая: «Всё хорошо?» Он машинально погладил её по голове, но взгляд его был прикован к телефону, который теперь лежал экраном вниз, словно это могло помочь забыть о том, что там написано. Бонни, менее чувствительная к человеческим драмам, просто свернулась клубочком у ног Ильи и засопела. Её маленькое чёрное тельце ритмично вздымалось, и этот простой, мирный звук немного успокаивал. — Что будем делать? — спросил Шейн, чувствуя, как внутри разливается тяжёлая, липкая пустота. — Ничего. — Илья... — Я сказал, ничего. — Илья взял телефон и убрал его в ящик журнального столика, подальше с глаз. — Не читай это. Не смотри. Это их цель — чтобы ты это читал. Чтобы ты нервничал. Чтобы ты ошибался на льду. Чтобы ты просыпался по ночам и думал о них, а не о хоккее. — Я не буду ошибаться на льду из-за этих... — Знаю. — Илья повернулся к нему и взял его лицо в ладони. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые — следы от клюшки, мозоли от тренировок, мозоли от побед. — Поэтому ты ничего не будешь делать. Вообще ничего. А я... я подумаю. — Илья, не надо опять драки. Пожалуйста. — Не будет драки. — Уголки его губ дрогнули в усмешке. — Обещаю. Это будет не драка. Шейн хотел спросить, что это значит, но Илья уже поцеловал его — быстро, но крепко, и в этом поцелуе было столько уверенности, что Шейн почти поверил: всё будет хорошо. В ту ночь Шейн долго не мог уснуть. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как тихо дышит Илья рядом. Аня, как всегда, растянулась поперёк кровати, заняв место, которое требуется двум взрослым мужчинам. Бонни устроилась в ногах, периодически подёргивая лапой во сне. В голове крутились строчки из твиттера, комментарии, лайки. Они въелись в мозг, как заноза, которую невозможно вытащить. «Некоторые люди думают, что их личная жизнь важнее команды.» «В каждой семье есть свои скелеты.» «Пусть валит в свою Оттаву.» Он знал этих парней. Он играл с ними. Трамбле он учил держать клюшку. Комо сидел с ним рядом в раздевалке восемь лет. Восемь лет они были товарищами, вместе ели, вместе тренировались, вместе праздновали победы. А теперь они поливали его грязью в интернете, прячась за ретвитами и трусливыми лайками. Шейн закрыл глаза и приказал себе спать.

***

Утром он проснулся от того, что в доме пахло свежим кофе и ещё чем-то — кажется, беконом. Солнце уже вовсю светило в окна, и снег за стеклом искрился так, что глазам было больно. Он спустился на кухню и застал Илью сидящим за столом с ноутбуком. Аня сидела рядом и с надеждой смотрела на сковородку с яичницей. Бонни, как всегда, спала в своём углу, демонстративно игнорируя запах еды — она предпочитала завтракать позже, когда суета утихнет. — Ты чего так рано? — спросил Шейн, целуя его в макушку. Волосы Ильи пахли шампунем и уютом. — Писал кое-что. — Кому? Илья повернул к нему экран ноутбука. На лице его играла та самая кривая улыбка, от которой у Шейна подкашивались колени, но в глазах всё ещё горел опасный огонёк. — Всем. Шейн уставился на экран. Это был инстаграм. Аккаунт Ильи. И длинный, очень длинный пост, который тот, видимо, только что закончил писать. — Что это? — Прочитай. Шейн сел рядом, взял в руки чашку с кофе, которую Илья предусмотрительно поставил для него, и начал читать. «Я редко пишу длинные посты. Не потому, что мне нечего сказать, а потому, что обычно я говорю на льду. Но сегодня — исключение. Последние несколько недель я наблюдаю за тем, как двое бывших товарищей моего мужа по команде ведут тихую, подлую травлю в социальных сетях. Они не говорят ничего прямо. Они слишком трусливы для этого. Они просто лайкают, репостят и намекают. Они создают фон. Фон, который должен отравить жизнь человеку, который никогда не сделал им ничего плохого. Я хочу обратиться к Энтони Камара и Филиппу Трамбле лично. Комо. Ты просидел с Шейном в одной раздевалке восемь лет. Восемь лет он прикрывал твою спину на льду. Восемь лет вы вместе пили пиво после побед и вместе молчали после поражений. И вот как ты решил отблагодарить его? Лайками под гомофобными постами? Ретвитами фотографий с перечёркнутыми лицами? Это всё, на что ты способен? Ты называешь себя мужчиной? Трамбле. Он учил тебя работать с шайбой, когда ты пришёл в лигу зелёным новичком. Он показывал тебе, как открываться под пас, как читать игру. Ты называл его „капитаном“ и просил совета. Он купил тебе первый костюм, когда тебя вызвали в основу. А теперь ты репостишь шутки про „скелеты в шкафу“? Ты смеёшься над человеком, который сделал тебя игроком? Вы можете ненавидеть меня. Можете не понимать наши отношения. Это ваше право. Хотите считать меня психом, который опозорил Россию и хоккей, — считайте. Хотите писать гадости в мой адрес — пишите. Я переживу. Я привык. Но если вы ещё раз косвенно или прямо оскорбите моего мужа, человека, который сделал для этого клуба больше, чем вы оба вместе взятые, я сделаю так, что вся лига узнает, какие вы на самом деле трусы. Я вытащу на свет каждый ваш лайк, каждый репост, каждую грязную шутку. Я заставлю вас ответить за свои слова. Я не дерусь в интернете. Я просто говорю правду. И правда в том, что Шейн Холландер — лучший капитан, который когда-либо был у „Монреаль Вояджерс“. Он привёл эту команду к трём Кубкам Стэнли. Он забивал голы, когда вы ещё в юниорах играли. Он никогда не позволял себе опускаться до таких подлых игр. Никогда. И если вы этого не цените, то вы просто не заслуживаете носить ту же форму, что когда-то носил он. P.S. Комо, если хочешь поговорить как мужчина, я сейчас в Оттаве. Приезжай. Я угощу тебя кофе, и мы обсудим, почему взрослые люди должны уметь отвечать за свои слова, а не прятаться за экранами телефонов». Шейн дочитал до конца и поднял глаза на Илью. Тот смотрел на него с лёгкой улыбкой, но в его глазах всё ещё горел тот самый опасный огонёк, который Шейн видел в сентябре на льду и в ноябре на заснеженной улице. Только теперь этот огонёк был другим — не яростью, а спокойной, уверенной силой человека, который больше никогда не позволит себя заткнуть. — Ты... ты это выложишь? — спросил Шейн, чувствуя, как дрожит голос. — Уже выложил. Пять минут назад. — Илья... — Что? Шейн не знал, что сказать. В голове было пусто, а в груди — тесно от чувств. Он просто подошёл к Илье, обнял его и уткнулся лицом в плечо. От него пахло кофе, беконом и чем-то родным, домашним, безопасным. Тем, что было важнее любых лайков и репостов. — Ты невозможен, — прошептал он в свитер. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. А теперь иди есть, пока яичница не остыла. Шейн выпустил его из объятий и сел за стол, но аппетита не было. Он то и дело поглядывал на телефон, лежащий на столе, на ноутбук, на экран, за которым сейчас разворачивалась буря. — Не смотри, — сказал Илья, накладывая ему яичницу. — Просто ешь. — Не могу. — Можешь. Через час там будет миллион комментариев. Успеешь ещё начитаться. Он был прав. Через час телефон Шейна разрывался от уведомлений. Вибрация не прекращалась, экран загорался снова и снова. Хейден написал: «Чёрт, ваш Розанов — зверь. Я теперь тоже такого хочу. Серьёзно, как он это делает?» Шейн фыркнул, представив лицо Хейдена, когда тот набирал это сообщение — смесь восхищения, удивление и лёгкой зависти. Джей-Джей — короткое: «Ну наконец-то кто-то им сказал. Спасибо». Это было много. От Джей-Джея, который сам был из Квебека и знал, что такое давление общественного мнения, эти два слова значили больше, чем длинные речи. Роуз прислала эмодзи с огнём и подпись: «Мой парень мог бы у него поучиться. Обнимаю вас, мальчики». Шейн улыбнулся, представив, как она хохочет где-то на съёмках в Лос-Анджелесе, показывая этот пост всей съёмочной группе. Даже Скотт Хантер, с которым они никогда особенно не дружили, написал в личку: «Красивый пост. Горжусь вами, парни. Добро пожаловать в клуб тех, кого пытались заткнуть. Держитесь». От Скотта — гея, прошедшего через всё это первым, выдержавшего тонны грязи и оставшегося собой, — это значило очень много. А в инстаграме под постом Ильи творилось что-то невообразимое. Тысячи лайков. Сотни комментариев. Люди, которых они никогда не знали, писали слова поддержки, делились своими историями, благодарили за смелость. «Розанов за Холландера горой!» «Наконец-то хоть кто-то сказал этим клоунам правду» «Вы лучшие, парни. Не слушайте никого» «Комо и Трамбле — позор хоккея. Пусть теперь попробуют что-то сказать в ответ» «Их должны исключит из НХЛ, за их гомофобию!!» «Я плачу. Это так красиво — защищать любимого человека» «Шейн, твой муж — легенда. Береги его» Аккаунты Комо и Трамбле через пару часов исчезли. Сначала они закрыли комментарии под своими постами. Потом сделали аккаунты приватными, спрятавшись от общественного гнева. А к вечеру и вовсе пропали из поиска — то ли удалили, то ли перевели в режим невидимости, чтобы переждать бурю. Их последние посты, полные намёков и яда, канули в небытие. — Испугались, — прокомментировал Илья, когда они вечером сидели на диване и смотрели какой-то фильм. Аня дремала у него на коленях, Бонни уютно устроилась в ногах. — Трусы. Шейн прижался к его плечу. Тёплому, надёжному, родному. — Ты спас меня. Снова. — Я просто написал правду. — Илья поцеловал его в макушку. — Это всё, что я умею. За окном падал снег. Мартовский, последний, уже почти весенний. Крупные хлопья бесшумно ложились на стёкла, таяли и снова нарастали, создавая причудливые узоры. В доме было тепло, пахло уютом, собакой и чем-то ещё — тем самым спокойствием, которое приходит только когда знаешь: ты не один. Где-то на кухне тикали часы, отсчитывая минуты этого вечера. Аня вздыхала во сне, Бонни посапывала. Илья листал ленту, изредка хмыкая. Шейн закрыл глаза и улыбнулся. Он был дома. По-настоящему. Там, где его любят и защищают. Там, где за него готовы порвать любого, кто посмеет тронуть. И ради этого стоило пройти через всё.