Что моё, то моё.

Стадион

Апрель. Оттава, «Канадиан Тайер-центр». Апрель ворвался в Оттаву шумными ручьями, звоном капели и первыми робкими проталинами на газонах. Снег ещё лежал в тени домов — плотный, серый, уставший за зиму, — но солнце припекало уже совсем по-весеннему, и воздух пах талой водой, прелой листвой и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом приближающегося тепла. Регулярный сезон подходил к концу, «Оттава Кентавры» уверенно шли в плей-офф, и настроение в команде было приподнятым, почти праздничным. Но этот день был особенным. Благотворительный мастер-класс для детей проводили каждый год. Один день для всех желающих, это было сделано, чтобы те дети, что не попали в лагерь, могли приехать в специальный день и попробовать себя в хоккее. Шейн помнил тот первый раз, когда они с Ильёй только создали Фонд Ирины — тогда всё было скромно, два десятка детей, несколько тренеров-волонтёров и куча нервов. А теперь это была традиция. Настоящая, тёплая, важная. Для Шейна этот день значил больше, чем он мог выразить словами. Когда он сам был мальчишкой, таким же маленьким и восторженным, как эти дети, он тоже приезжал на подобный мастер-класс. Какой-то второстепенный игрок из «Монреаля» потратил полчаса, чтобы показать ему, как правильно держать клюшку при щелчке. Шейн забыл имя того игрока, забыл его лицо, но помнил ощущение: кто-то взрослый, важный, настоящий, уделил ему время. Это значило всё. Теперь он был тем взрослым. Тем, кто может изменить чью-то жизнь одним простым движением. — Шейн! Шейн, смотри! Он обернулся на звонкий детский голос. К нему бежала девочка лет семи, в слишком большой хоккейной форме и с клюшкой, которая была выше её самой. За ней, смеясь, нёсся Уайетт Хейс, пытаясь удержать в руках сразу три шайбы. — Лили говорит, что я неправильно её учу! — крикнул Уайетт, когда поравнялся с ними. — Говорит, у тебя лучше получается. — Потому что у него лучше получается! — надулась девочка, стрельнув глазами в сторону Уайетта. — Ты всё время шутишь, а Шейн серьёзный. Шейн присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. — А ты хочешь серьёзно или с шутками? — С шутками, — подумав, ответила Лили. — Но чтобы научиться. — Тогда слушайся Уайетта. Он хоть и шутит, но вратарь он отличный. Лучший в лиге. — Правда? — Лили с сомнением покосилась на Уайетта. — Чистая правда, — подтвердил Шейн. — Он меня в прошлом матче пять раз обыграл. Я до сих пор злюсь. Лили фыркнула, но в её глазах зажглось любопытство. Она схватила Уайетта за свободную руку и потащила обратно к воротам, выкрикивая на ходу какие-то указания. Шейн улыбнулся и выпрямился. Арена гудела детскими голосами, смехом и стуком клюшек. Тренер Вибе разрешил задействовать весь лёд, и почти вся команда вышла помогать. Уайетт, как всегда, был главным любимцем публики — дети облепили его со всех сторон, и он терпеливо объяснял каждому, как правильно ловить шайбу ловушкой, периодически вставляя свои дурацкие шутки, от которых дети заливались смехом. Трой Барретт, который теперь открыто держал Харриса за руку на всех мероприятиях, учил малышей правильно держать клюшку, и его обычно мрачное, сосредоточенное лицо светилось какой-то непривычной, трогательной нежностью. Он был терпелив, как никто другой, и Шейн видел, как заворожённо смотрят на него дети. Лука Хаас, всё ещё стеснительный, несмотря на два сезона в лиге, краснел каждый раз, когда к нему подбегала очередная группа фанатов, но терпеливо раздавал автографы и позировал для фото, стараясь смотреть в камеру, а не в пол. Шейн занимался с группой самых маленьких. Им было лет по шесть-семь, и они смотрели на него такими восторженными глазами, что у него сердце таяло. Для них он был не «скандальным геем» и не «предателем Монреаля», не героем скандальных заголовков и не мишенью для хейтеров. Он был просто хоккеистом, который умеет забивать голы. Тем, кто может показать, как правильно. — А вы правда выиграли три Кубка Стэнли? — спросил один мальчик, курносый, с оттопыренными ушами и россыпью веснушек на носу. Он говорил с лёгким франко-канадским акцентом, и Шейн улыбнулся — сам когда-то говорил точно так же. — Правда. — А у вас есть перстень кубка Стенли? — Да, я его как раз надел сегодня. — А можно потрогать? — Можно. Шейн присел на корточки, снял с пальца перстень и протянул мальчику. Тот взял его с таким благоговением, будто это была священная реликвия. Его пальцы, ещё детские, неуклюжие, осторожно гладили гладкий металл. — Ого, — выдохнул он. — Настоящий. — А ты хочешь такой же? — спросил Шейн. — Очень. — Тогда тренируйся каждый день. И слушайся родителей. — Я слушаюсь, — серьёзно кивнул мальчик, возвращая перстень. — Меня зовут Лео. — Приятно познакомиться, Лео. — А вы... — Лео замялся, покосившись на других детей, которые возились с шайбами у борта. — А вы правда... ну... с Ильёй? Ну он ваш.. муж, я имею ввиду, или вы его. Шейн внутренне напрягся. Дети — они всегда спрашивают прямо, без фильтров. — Правда, — ответил он спокойно. — Круто, — просто сказал Лео. — Он тоже крутой. Он мне сегодня показал, как щелчок делать. У него очень сильно получается. Шейн расслабился и улыбнулся. — У него всё сильно получается. — А вы вместе живёте? — Вместе. — Как мои мама и папа? — Примерно так. Лео кивнул, переваривая информацию, и вдруг его лицо озарилось новой мыслью: — А у вас есть собака? — Две. — Круто! — повторил Лео и умчался к другим детям, видимо, чтобы поделиться этой важной новостью. Шейн смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разливается тепло. Дети — они лучшие. Они не знают предрассудков, пока их не научат взрослые. Илья, который занимался с группой постарше на другом конце площадки, поймал взгляд Шейна и улыбнулся — той самой кривой, тёплой улыбкой, от которой у Шейна защемило в груди. Шейн улыбнулся в ответ. Всё было хорошо. А потом объявили перерыв. Дети с визгом понеслись в раздевалку, где их ждали сок и печенье. Тренеры собрались у борта, чтобы обсудить дальнейший план второй половины дня. Шейн стоял рядом с Ильёй, слушая вполуха, как Уайетт рассказывает очередную байку о том, как он чуть не поймал шайбу лицом на тренировке. И вдруг он почувствовал, как изменился воздух. Он не мог объяснить это словами — просто какая-то вибрация, какое-то смещение. Рядом с ним Илья напрягся, перестав слушать Уайетта, и его взгляд устремился куда-то в сторону трибун. Шейн обернулся. К ним приближался мужчина. Высокий, грузный, в дорогой кожаной куртке с символикой «Монреаль Вояджерс» — знакомый логотип, от которого у Шейна до сих пор иногда болело сердце. Лицо красное, то ли от мороза, то ли от злости. Глаза маленькие, злые, бегающие. Он пролез через ограждение, игнорируя охранника, который попытался его остановить, и направился прямо к ним. — Холландер! — крикнул он, перекрывая гул арены. Голос был пьяным, злым, неуправляемым. Шейн узнал этот тип. Такие приходили на игры «Монреаля», сидели за стеклом, орали оскорбления, брызгали пивом. Раньше они орали на соперников. Теперь они орали на него. — Ты! — заорал мужчина, тыча пальцем в Шейна. — Ты позоришь наш город! Ты позоришь хоккей! Как ты смеешь приходить сюда и учить детей, когда сам... Он не договорил. Потому что из коридора, ведущего в раздевалку, выбежал Лео. Он, видимо, услышал крик и прибежал посмотреть, что случилось. Курносый, веснушчатый, с недоеденным печеньем в руке. Он увидел мужчину, и его лицо сначала вытянулось, а потом стало испуганным. — Пап, — сказал он тихо, но в наступившей тишине его голос был слышен всем. — Пап, не надо. Мужчина дёрнулся, как от удара. — Он хороший, — продолжал Лео, и его голос дрожал. — Он научил меня держать клюшку. Он дал потрогать свой перстень. Он... он мой любимый игрок. — Заткнись! — рявкнул мужчина, отмахиваясь от сына, как от надоедливой мухи. — Ты не понимаешь, что говоришь! Ты маленький ещё! Ты не должен был общаться с этим пидором! Лео отшатнулся. Печенье выпало из его руки и покатилось по льду. В глазах мальчика блеснули слёзы. Шейн шагнул вперёд, но Илья оказался быстрее. Он вышел вперёд, вставая между мужчиной и Шейном, загораживая его своей спиной. Ростом Илья был чуть ниже этого грузного мужчины, но сейчас он казался выше всех на этой арене. Выше трибун, выше табло, выше всего. — Оставьте ребёнка в покое, — сказал он тихо, но так, что его голос, кажется, услышали даже на верхнем ярусе. Мужчина опешил. Он явно не ожидал, что кто-то посмеет ему перечить. — Ты кто такой, чтобы мне указывать? — зарычал он, пытаясь обойти Илью. — Я тот, кто сейчас вызовет полицию и охрану, если вы не прекратите. — Илья стоял как скала. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Если вы хотите поговорить со мной или с моим мужем, мы можем выйти и поговорить. Как мужчины. Но не при детях. — Ах ты, русская мразь... — мужчина шагнул вперёд, сжав кулаки. Он был крупнее, тяжелее, и от него разило перегаром. Он замахнулся. Илья даже не пошевелился. Он просто смотрел. Это был тот самый взгляд, который Шейн видел четырежды. На льду в сентябре. На заснеженной улице в ноябре. В январе перед журналистами. В их гостиной, когда Илья писал свой пост. Взгляд человека, который не отступит. Который пойдёт до конца. Который скорее умрёт, чем позволит тронуть тех, кого любит. Мужчина замер, наткнувшись на этот взгляд. Его кулак так и остался в воздухе. — Посмотрите на своего сына, — тихо сказал Илья. Голос его звучал ровно, но в нём была сила, которой нельзя было не подчиниться. — Посмотрите, что написано у него на лице. Мужчина невольно перевёл взгляд на Лео. Тот стоял, вжав голову в плечи, и по его щекам текли слёзы. Он даже не вытирал их — просто стоял и смотрел на отца, и в его глазах было столько боли и стыда, что у Шейна защемило сердце. — Он только что провёл лучший день в своей жизни, — продолжил Илья, и в его голосе не было злости — только усталая, спокойная правда. — Он научился держать клюшку у профессионального хоккеиста. Он подержал в руках настоящий перстень Кубка Стэнли. Он будет рассказывать об этом дне своим детям и внукам. И что вы делаете? Вы кричите при нём такие слова, которых он даже не понимает. Вы думаете, он запомнит сегодняшний день как день, когда его папа защищал свои принципы? Мужчина открыл рот, но ничего не сказал. Кулаки его разжались, повисли вдоль тела. — Нет. — Илья покачал головой, и это движение было полно такой грустной мудрости, что у Шейна перехватило дыхание. — Он запомнит его как день, когда его папа опозорил его перед всеми. Когда его папа кричал на человека, который был к нему добр. Когда его папа заставил его плакать. Тишина повисла над площадкой такая плотная, что, казалось, её можно было резать коньком. Даже дети перестали шуметь в раздевалке — они высыпали в коридор и смотрели оттуда широко раскрытыми глазами. Мужчина стоял, опустив руки, и смотрел на сына. Лео вытирал слёзы рукавом куртки и шмыгал носом, но не отводил взгляда. — Если вы хотите поговорить со мной как мужчина, — добавил Илья уже мягче, почти устало, — мы можем встретиться где угодно, без свидетелей. Я не отказываюсь от разговора. Но не здесь. Не сейчас. Не при нём. Он развернулся и пошёл обратно к борту, даже не взглянув на реакцию. Его спина была прямой, шаги — твёрдыми. Шейн шагнул к Лео и присел перед ним на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу. — Эй, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всё хорошо. Ты молодец. — Я не хотел, чтобы папа кричал, — всхлипнул мальчик. Его плечи вздрагивали. — Ты не виноват. — Шейн осторожно положил руку ему на плечо. — Твой папа просто... он просто переживает. Иногда взрослые говорят глупости, когда переживают. Ты не обращай внимания. Лео кивнул, вытирая слёзы. Шмыгнул носом ещё раз. — А вы... вы не злитесь? — На тебя? Ни капельки. — На папу? Шейн задумался на секунду. — Я злюсь, что он тебя расстроил. Но это не твоя забота. Твоя забота — тренироваться и вырасти великим хоккеистом. Договорились? Лео снова кивнул, и в его глазах, сквозь слёзы, блеснула улыбка. — А вы ещё устроите тренировки? — спросил он. — Обязательно. В следующем году. — Честно? — Честно. Мужчина постоял ещё несколько секунд, глядя на эту сцену. Потом подошёл, молча взял сына за руку и потащил к выходу. Лео обернулся и помахал Шейну свободной рукой. Шейн помахал в ответ. Они вышли из арены, и дверь за ними закрылась с тихим шипением. Тишина на льду длилась ещё мгновение. А потом Уайетт вдруг громко выдохнул и сказал: — Ну ни хрена себе. Роз, ты как Шекспир, только с русским акцентом. Кто-то нервно хохотнул, и напряжение разрядилось. Тренер Вибе, стоявший у борта всё это время, покачал головой и пробормотал что-то о том, что ему срочно нужен кофе. Илья стоял у борта, глядя на закрывшуюся дверь. Шейн подошёл и встал рядом, плечом к плечу. — Ты был великолепен, — тихо сказал он. — Я просто сказал правду. — Ты всегда так говоришь. Найди что-то другое. Илья повернулся к нему и чуть улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, которую Шейн любил больше всего на свете. — Потому что это всегда правда. И ничего кроме правды.

***

Вторая половина мастер-класса прошла спокойно. Дети, кажется, ничего не заметили — или не придали значения. Для них это был просто ещё один весёлый день на льду. Лео больше не вернулся, но Шейн надеялся, что у мальчика всё будет хорошо. Когда последние дети разъехались с родителями, и арена опустела, игроки собрались в раздевалке. Шейн и Илья стояли чуть поодаль от остальных и снимали свою амуницию, когда к ним подошёл Уайетт. Он был без шлема, его светлые кудри торчали в разные стороны, и на лице сияла широкая улыбка. — Твой муж — легенда, — сказал он, хлопая Илью по плечу. — Я б на его месте в морду дал, а он словами так уделал, что у мужика коленки подогнулись. — Он и дал бы, — улыбнулся Шейн. — Просто не при детях. — Я заметил. — Уайетт покачал головой. — Уважаю. Серьёзно уважаю. Подошёл Трой, за ним Харрис. — Я всё слышал, — сказал Харрис. — У нас в соц сетях это уже разошлось. Кто-то снимал. — Опять? — простонал Шейн. — В хорошем смысле. — Харрис показал им экран. — Смотрите. На видео был Илья, говорящий свою речь. Комментарии под постом неслись сплошным потоком, и все они были положительными. «Розанов — отец года» «Защитил ребёнка лучше, чем его собственный отец» «Вот что значит настоящий мужчина» «Илья усынови меня, прошу, я буду хорошим ребёнком🥹» — Ну вот, — философски заметил Илья. — Теперь я ещё и детский психолог. Шейн рассмеялся и обнял его. — Ребят, вы должны это услышать — неожиданно сказал Трой посмеиваясь, смотря в свой телефон. — У нас на аккаунте уже тысяча комментариев. Кто-то предложил Розу баллотироваться в мэры. И они после этого начали выводить хештег #МэрРозанов. — Я пас, — отозвался Илья, стягивая свитер. — У меня и так дел хватает. — Каких? — подколол его Трой. — Собак выгуливать и Шейна … кхм кхм? — Это самые важные дела, — серьёзно ответил Илья. — Это мой супружеский долг. Трой закатил глаза, помотал головой, но на губах у него была улыбка.

***

По дороге домой, в машине, они молчали. Шейн смотрел в окно на проплывающий мимо город, на людей, спешащих по своим делам, на первые робкие листочки, проклёвывающиеся на голых ещё ветках. — Ты как? — спросил наконец Илья. — Я думаю. — О чём? — О том, что ты снова меня спас. И не только меня. Того мальчика тоже. — Я просто... — Знаю. — Шейн улыбнулся. — Сказал правду. Илья хмыкнул и, не отрывая руки от руля, сжал его ладонь. — Ты начинаешь понимать. — Учился у лучшего. Дома их ждали Аня и Бонни. Аня, как всегда, носилась по коридору, радостно тявкая и путаясь под ногами. Бонни, более сдержанная, важно прошествовала на кухню и улеглась у своих мисок, выразительно глядя на дверцу холодильника. Илья подхватил Аню на руки, и она принялась вылизывать ему лицо, заставляя смеяться. Шейн задержался в прихожей, прислонившись к стене и слушая, как из кухни доносятся привычные домашние звуки. Рутинные, но такие любимые. За окном таял последний снег. Весна вступала в свои права. Шейн закрыл глаза и улыбнулся. А затем проследовал на кухню, помогать своему мужу с готовкой.