Что моё, то моё.

Защита Шейна

Июнь. Оттава, их дом.

Тот июнь стал самым счастливым месяцем в их жизни. «Оттава Кентавры» впервые в своей истории играли в финале Кубка Стэнли. Путь к этому финалу был долгим и извилистым. Команда, которую десятилетие считали аутсайдером, над которой смеялись спортивные комментаторы, которую не ставили ни в какие прогнозы, вдруг собралась и показала всему миру, на что способна. Илья Розанов, их капитан, провёл лучший плей-офф в своей карьере. Он забивал в каждом матче, он тащил команду за собой, он был везде — на льду, на скамейке, в раздевалке. Тренер Вибе говорил, что у него сердце останавливается каждый раз, когда Илья выходит на лёд, потому что он выкладывается на сто пятьдесят процентов. Шейн Холландер, который в первом сезоне после перехода в «Оттаву» всё ещё считался «чужим» для некоторых фанатов, к финалу стал своим. Его приняли. Его полюбили. Его трёхкратный опыт чемпиона оказался бесценным для команды, которая никогда не заходила так далеко. Счёт в финальной серии был 3–2 в пользу «Оттавы». Шестая игра проходила в Тампе, и если «Молнии» выигрывали, серия возвращалась в Оттаву на седьмой, решающий матч. Но «Кентавры» не хотели ждать.

***

Третий период. Счёт 2:2. Три минуты до конца. Шайба у Ильи. Он входит в зону, обыгрывает одного защитника, второго, выходит на ворота. Бросок — и шайба влетает в девятку, между щитком вратаря и штангой. Арена «Тампы» затихла так, что было слышно, как шайба стучит о борта. А на скамейке «Оттавы» творилось что-то невообразимое. Игроки обнимались, прыгали, кричали. Когда прозвучала финальная сирена, Шейн не сразу понял, что это конец. Он стоял на льду, оглушённый, и смотрел, как его партнёры носятся по площадке, как Уайетт падает на колени и целует лёд, как Трой обнимает Харриса, который выбежал из ложи прямо на лёд, игнорируя все правила. А потом он увидел Илью. Илья нёсся к нему, разбрызгивая коньками лёд, и в глазах у него стояли слёзы. Шейн видел Илью плачущим всего несколько раз в жизни — и каждый раз это было что-то, отчего у него самого сердце разрывалось на части. — Мы сделали это! — заорал Илья, врезаясь в него и сбивая с ног. — Мы сделали это, Холландер! Они покатились по льду, обнявшись, и Шейн чувствовал, как трясётся Илья — то ли от смеха, то ли от рыданий, то ли от всего сразу. — Ты — чемпион, — прошептал Шейн ему в ухо. — Ты — чёртов чемпион. Илья оторвался от него, посмотрел в глаза и поцеловал. Прямо на льду, перед двадцатью тысячами зрителей в Тампе и миллионами по телевизору. Поцеловал долго, жадно, не скрываясь. И никто не свистел. Никто не кричал оскорбления. Кто-то даже зааплодировал. Потом на них налетели партнёры, и поцелуй прервался в куче-мале, но Шейн всё равно чувствовал тепло на губах и улыбался как ненормальный. Церемония вручения Кубка была чем-то нереальным. Комиссар Кроуэлл, тот самый, который чуть больше года назад угрожал им отстранением и называл их отношения «неприемлемыми», стоял с каменным лицом и вручал Кубок капитану «Оттавы». Илья взял его, поднял над головой, и лёд взорвался оранжево-красным конфетти. А потом Илья сделал то, чего никто не ожидал. Он подъехал к Шейну и протянул ему Кубок. — Бери, — сказал он. — Мы вместе это заслужили. Шейн смотрел на него, не веря своим глазам. Кубок Стэнли — это святыня. Его передают по кругу, но никогда — так, посреди площадки, перед всеми камерами. — Илья... — Бери, капитан. Шейн взял Кубок, и в этот момент тысячи вспышек осветили лёд. Он поднял его над головой, чувствуя вес серебра на своих руках, и закричал что-то нечленораздельное. Илья обнял его, и они стояли так — вдвоём, держа Кубок, под дождём из конфетти, под рёв толпы, под вспышки камер. — Я люблю тебя, — прошептал Шейн. — Я знаю, — ответил Илья. — я тоже.

***

В раздевалке праздник был в самом разгаре. Шампанское лилось рекой, игроки обнимались, кричали, кто-то уже пел. Уайетт Хейс сидел в углу и плакал навзрыд, и никто его не трогал — все понимали. Трой и Харрис целовались, не обращая ни на кого внимания. Лука Хаас, красный как рак, раздавал интервью канадским телеканалам и периодически икал от переполнявших эмоций. Шейн и Илья сидели в углу, прижавшись друг к другу, и просто смотрели на этот хаос. — Ты как? — спросил Илья. — Я... — Шейн запнулся, подбирая слова. — Я не знаю. Это слишком много. — Знаю. — Мы выиграли Кубок. Мы. — Ты выиграл четвёртый. — Илья улыбнулся. — А я второй. — Ты заслужил его больше всех. Илья покачал головой. — Мы заслужили. Вся команда. И это наш общий Кубок, наш первый, общий. Шейн посмотрел на него и вдруг понял, что никогда не видел Илью таким счастливым. Глаза блестели, щёки раскраснелись, и он улыбался — не своей кривой, насмешливой улыбкой, или же мягкой, нежной, а открытой, детской, беззащитной. — Я так тебя люблю, — вырвалось у Шейна. Илья повернулся к нему и поцеловал — легко, нежно, как будто они были одни во всём мире. — А теперь пошли пить шампанское, — сказал он, вставая и протягивая руку. — У нас есть повод. Праздник длился всю ночь и ещё половину следующего дня.

***

Тот июнь стал самым счастливым месяцем в их жизни. После победы наступило удивительное, почти нереальное время. Парады, интервью, бесконечные поздравления. Фотография, где Илья целует Шейна на фоне ликующей толпы, облетела все спортивные издания мира. Её печатали на первых полосах, ею заполняли инстаграм, её обсуждали в новостях. И даже самые злобные комментаторы притихли. Ну как можно ненавидеть людей, которые так счастливы? Но, как оказалось, можно.

***

В июньское утро Шейн проснулся позже обычного. Солнце уже вовсю светило в окна спальни, заливая комнату золотом. Рядом, раскинувшись на постели и заняв половину кровати, спала Аня. Бонни, как всегда, устроилась в ногах, свернувшись клубочком. Ильи не было. Шейн прислушался. Из кухни доносились звуки — звон посуды, тихое мурлыканье, запах жареного мяса. Он спустился вниз, прошлёпал босиком по прохладному полу и застыл в дверях кухни. Илья стоял у мангала на заднем дворе — они держали дверь открытой, чтобы запах не застаивался в доме — и сосредоточенно переворачивал шампуры. На нём были только спортивные штаны, и утреннее солнце играло на его обнажённой спине, подчёркивая каждый мускул, каждую линию. Шейн облокотился о косяк и просто смотрел. — Долго ты там стоять собираешься? — не оборачиваясь, спросил Илья. — Откуда ты знаешь, что я здесь? — Я всегда знаю. Шейн усмехнулся, подошёл и обнял его со спины, уткнувшись носом между лопаток. — Шашлык? С утра? — Настоящий шашлык, — поправил Илья. — По русскому рецепту. С луком и уксусом. Я его сутки вымачивал. — Ты сутки вымачивал мясо? — А ты думал, победа в Кубке просто так даётся? Всё благодаря русской еде и рецептам оттуда. Я этот шашлык с малых лет знаю как готовить, каждый май на даче их делали. Шейн рассмеялся и поцеловал его в плечо. — Я люблю тебя. — Я знаю. Иди накрывай на стол. Они завтракали на веранде — шашлык, свежие овощи, лаваш, который Илья где-то раздобыл, и огромная миска с зеленью . Аня сидела рядом и смотрела на мясо с таким обожанием, будто это был её личный Кубок Стэнли. Бонни, более сдержанная, просто ждала, когда упадет что-нибудь вкусное. — Знаешь, — сказал Шейн, жуя шашлык и жмурясь от удовольствия, — я иногда смотрю на всё это и думаю: мне точно не снится? — Щипни меня, — предложил Илья, протягивая руку через стол и сжимая его ладонь. — Но сначала доешь. Шашлык жалко. Шейн рассмеялся. — Я серьёзно. Ещё пару лет назад я просыпался в своей монреальской квартире, один, и первое, о чём думал — сколько ещё смогу так прятаться. А теперь... — он обвёл рукой веранду, собак, дымящийся мангал. — Завтраки на веранде. Собаки. Ты с шашлыком. — И ты ешь углеводы, — добавил Илья. — Это вообще за гранью реальности. — Вот именно. Илья улыбнулся, и от этой улыбки — тёплой, чуть хрипловатой, с прищуром небесных глаз — у Шейна в груди разлилось тепло, которое он никогда не мог описать словами. Просто знал: этот мужчина стоил всего на свете. — Привыкай, Холландер. Это только начало.

***

Всё началось с мелочей. Шейн заметил это не сразу. Илья был мастером скрывать свои переживания — годы тайных отношений научили его держать лицо при любых обстоятельствах. Но Шейн знал его слишком хорошо. Сначала Илья стал чаще смотреть в телефон. Не с улыбкой, как обычно, когда листал смешные видео с собаками или переписывался с Троем, а с каким-то странным, застывшим выражением лица. Брови сведены, губы плотно сжаты. Потом он начал убирать телефон экраном вниз, когда Шейн заходил в комнату. Позже перестал оставлять его без присмотра вообще — носил с собой даже в душ. — Что происходит? — спросил Шейн однажды вечером, когда они сидели на диване и смотрели телевизор. Аня дремала у Ильи на коленях, Бонни — у ног Шейна. — Ничего, — слишком быстро ответил Илья. — Розанов. — Всё нормально. — Ты врёшь. Я вижу. Илья вздохнул, помолчал, глядя в одну точку на стене. Потом, словно приняв решение, протянул ему телефон. — Почитай. Шейн взял телефон и начал листать. Аккаунт был анонимным, без аватарки, с ником из бессмысленного набора цифр и букв. Дата регистрации — месяц назад, как раз когда закончился финал. Но сообщения... сообщения были адресованы Илье лично. И с каждым следующим у Шейна холодело внутри. «Ты думаешь, ты крутой со своим Кубком? Посмотрим, как ты запоешь, когда твой педик останется один». «Я знаю, где ты живёшь. Я знаю, где вы работаете. Жди гостей». «Вы думаете, вы неуязвимы? Ошибаетесь. Я вас достану». «Русня позорная, мало тебя в раздевалке прессовали. Напомнить, каково это?» — Илья... — выдохнул Шейн, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Это же... это угрозы. Конкретные. Они пишут про раздевалку. Это кто-то из бывших сокомандников? Почему ты не сказал?! — Потому что это просто троллинг, — устало ответил Илья, забирая телефон. — Таких сообщений от психов каждый день сотни приходят. Если на каждого обращать внимание, можно с ума сойти. — Но это не просто троллинг! Он пишет про наш дом! Про работу! — Шейн. — Илья взял его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Посмотри на меня. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Да и откуда нам знать, действительно ли он или она знает, где мы живём, это блеф, успокойся. Это просто сумасшедший фанат, вот и всё. — Но... — Никаких «но». Я уже сообщил в полицию. Они сказали, что пока это просто слова. Если появятся реальные действия — они вмешаются. — А если будет поздно? — Не будет. — Илья поцеловал его – долго, уверенно, с той спокойной силой, которая всегда действовала на Шейна лучше любых слов. — Я обещаю. Шейн хотел спорить, но поцелуй затуманил мысли, и спор затих сам собой.

***

Прошла неделя. Угрозы продолжали приходить. Иногда по нескольку раз в день. Илья удалял их, не читая, но Шейн замечал, как он напрягается, когда телефон вибрирует. Как застывает на секунду, прежде чем взять его в руки. Как поджимает губы, пробегая глазами по экрану. Аккаунты менялись, никто плодились, но почерк оставался тем же. Та же злоба, те же намёки на знание местоположения, те же обещания «напомнить, кто тут главный». — Может, тебе не стоит ездить на тренировки одному? — предложил Шейн в пятницу, когда они собирались спать. — Я буду тебя встречать. — Ты с ума сошёл? У тебя свои тренировки. — Я буду подстраиваться. — Шейн... — Я сказал. Илья усмехнулся и покачал головой, но спорить не стал. Полиция приезжала ещё раз. Молодой офицер, серьёзный, с усталыми глазами, записал новые никнеймы, покачал головой и сказал то же самое: «Слова. Если появится что-то конкретное — звоните сразу». Шейн чувствовал, как напряжение растёт с каждым днём. Он стал просыпаться по ночам и прислушиваться к звукам с улицы. Аня тоже нервничала — чаще рычала на проезжающие машины, дольше всматривалась в темноту. Илья делал вид, что ничего не происходит. Готовил ужин, играл с собаками, смеялся над дурацкими видео, которые выкладывал Хейден. Но Шейн видел, как он проверяет замки перед сном. Как ставит телефон на зарядку так, чтобы видеть экран с подушки. Как спит чутко, просыпаясь от любого шороха. Их идеальное лето дало трещину.

***

Тот вечер ничем не отличался от других. Илья уехал днём на съёмки рекламы — какой-то новый спортивный бренд подписал с ним контракт ещё до победы в Кубке. Он обещал вернуться к восьми и приготовить ужин — опять шашлык, потому что «победу нужно отмечать целое лето». Шейн выгулял собак, полил цветы на клумбах и сел на крыльцо ждать. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые тона. Воздух был тёплым, пахло травой и приближающейся грозой. Аня вдруг насторожилась, подняла уши и глухо зарычала. — Тихо, девочка, — машинально сказал Шейн, но сам тоже почувствовал что-то неладное. Аня никогда не ошибалась. Из-за поворота показался знакомый чёрный внедорожник. Шейн узнал его сразу. Тонированные стёкла, никаких опознавательных знаков. Он уже видел эту машину неделю назад — она медленно проезжала мимо их дома, разглядывая участок. Машина остановилась метрах в пятидесяти от ворот, заглушила двигатель. Шейн встал, вглядываясь в темноту. Аня рычала, шерсть на загривке встала дыбом. Бонни, почувствовав напряжение, спряталась за ноги Шейна. Дверца внедорожника открылась с тихим, маслянистым щелчком. В тишине вечера этот звук показался Шейну оглушительным. Сначала он увидел ноги — тяжёлые ботинки, опустившиеся на гравий. Потом тени, выросшие из темноты салона. Две фигуры, высокие, широкоплечие, двигались медленно, будто знали — их ждут. Будто никуда не торопились. Один шёл чуть впереди. Второй чуть сзади, правая рука спрятана в кармане куртки. Шейн смотрел на них, и внутри у него всё оборвалось. Свет уличного фонаря упал на лица. Энтони Камара. Комо. Филипп Трамбле.

***

Шейн быстро достал телефон из кармана. Пальцы скользили по экрану, не слушались — он нажал вызов, прижимая трубку к уху, и впился взглядом в чёрный внедорожник, из которого уже вышли эти двое. — Ответь, — прошептал он в трубку. — Ответь, ответь, ответь... Гудки шли один за другим, длинные, бесконечные. — Илья, не подъезжай, — зашептал Шейн в трубку, будто тот мог его услышать. — Пожалуйста, не подъезжай сейчас. Развернись. Уезжай. Комо и Трамбле уже двинулись к воротам. Медленно. Уверенно. Они явно приехали не с добром — Шейн видел это по их лицам, по тому, как Трамбле прятал руку в кармане, по тому, как Комо оглядывал дом, будто прикидывал, с чего начать. Гудки оборвались. Сбросил. Илья не взял трубку. Шейн набрал снова, вдавливая кнопки так, будто от этого могло что-то зависеть. Трубку прижал плечом к уху, лихорадочно соображая, что делать дальше — бежать? кричать? прятаться? — Ответь, — выдохнул он. — Пожалуйста, ответь... Не приезжай, я прошу тебя. Но было поздно. Знакомый джип Ильи показался из-за поворота. Он ехал медленно, спокойно, с открытым окном — ветер трепал его волосы, и даже отсюда Шейн видел, что Илья насвистывает какую-то дурацкую мелодию, которую напевал всё лето. Он не видел их. Не знал. Комо и Трамбле двинулись к нему. Не спеша. Уверенно. Как хищники, которые знают, что жертва никуда не денется. Шейн вылетел за ворота, перемахнул через невысокую ограду и побежал. Гравий хрустел под кроссовками, но он не слышал этого — только собственное сердце, колотящееся где-то в горле, только кровь, шумящую в ушах так громко, что казалось, мир сейчас взорвётся. Илья вышел из машины. Он стоял у своего джипа, с сумкой через плечо, и смотрел на приближающихся мужчин. Заходящее солнце светило ему в спину, делая фигуру почти силуэтной — тёмный контур на фоне золотого неба. Но Шейн видел, как напряглись его плечи. Как он слегка сместил центр тяжести, готовясь к любому развитию событий. Он уже понял. Уже почувствовал. Шейн бежал, и эти последние метры казались бесконечными.

––– — Комо, — сказал Илья без приветствия. Голос его звучал ровно, но Шейн, знавший этот голос двенадцать лет, слышал под этой ровностью натянутую до предела струну. Она вибрировала где-то глубоко, готовая лопнуть в любой момент. Илья не оборачивался на подбегающего Шейна, но краем глаза видел, слышал, чувствовал — всё его тело было напряжено, как перед стартовым вбрасыванием в шестом матче финала. Только ставки были выше. — Трамбле. Что вы здесь делаете? Солнце уже почти село, и длинные тени от клёнов тянулись через лужайку, ломаясь на кочках и кустах. Воздух стал густым, тяжёлым, пахло нагретой за день травой и приближающейся грозой — где-то далеко ворчал гром, и эти раскаты смешивались с бешеным стуком сердца Шейна. Аня у крыльца зашлась надрывным лаем, шерсть на её загривке встала дыбом. — Соскучились, — усмехнулся Комо. В руке у него блеснуло что-то металлическое — бита, тяжёлая, бейсбольная, с тёмными потёртостями на дереве. Он поигрывал ею, перебрасывая из руки в руку, и каждое движение сопровождалось глухим свистом рассекаемого вечернего воздуха. От него разило перегаром и застарелой, въевшейся в поры злобой. — Решили навестить старого друга. — Мы не друзья, — ровно ответил Илья. — Убирайтесь, пока я не вызвал полицию. — Ой, не надо полицию, — вмешался Трамбле. Голос его дрожал — то ли от страха, то ли от нервов, то ли от того, что он сам не до конца понимал, зачем сюда приехал. Он стоял чуть позади Комо, и его правая рука была глубоко в кармане куртки — слишком глубоко, слишком неестественно. — Мы просто поговорить. — О чём? — О том, как ты нам жизнь сломал, — Комо шагнул вперёд, и бита описала в воздухе короткую, хищную дугу. — Из-за твоего поста на нас такой хейт посыпался, что мы из дома выйти не могли. В интернете травят, на улице узнают — плюются, орут, проклинают. Ну а Лиге плевать, «Монреалю» плевать — им наши лайки и репосты были до одного места. Они даже бровью не повели. Но из-за твоего поста была не только травля, думаешь, это всё? Шейн слушал и краем сознания отмечал, как ветер вдруг стих, и тишина стала звенящей, какой бывает перед грозой. После поста Ильи Комо и Трамбле действительно затихли, но никаких официальных санкций не последовало. Лига просто сделала вид, что ничего не происходит. Как всегда. — А потом, — продолжил Комо, и в его голосе появилась настоящая, концентрированная ненависть, — какой-то гребанный хакер нашёл нашу переписку. В закрытом чате, для своих. Слил всё в сеть. Шейн нахмурился. Чат? Какой чат? Он перевёл взгляд на Илью — тот стоял неподвижно, только желваки ходили на скулах, а побелевшие костяшки сжатых кулаков выдавали, чего ему стоило это спокойствие. — Для своих? — переспросил Илья, и в его голосе впервые прорезалась насмешка, холодная, как лёд. — Это ты так называешь группу, где вы координировали нападения на людей? Громыхнуло ближе — небо над горизонтом полыхнуло синевой. Первые крупные капли дождя упали на листья клёнов. Шейн резко перевёл взгляд с Трамбле на Комо. Что? Какие нападения? О чём Илья говорит? — Откуда ты... — начал Трамбле и осекся, побелев так, что веснушки на его носу стали похожи на россыпь тёмных клякс. — После того как переписку слили, её все могли прочитать, — ответил Илья, не сводя глаз с Комо. — Харрис мне скинул ссылку. Сказал: «Посмотри, с кем ты в одной лиге играл». Я думал, это просто слухи. Оказалось — нет. Шейн смотрел на них и не верил. Комо — восемь лет в одной раздевалке. Восемь лет они были частью одной команды, одной семьи. Шейн помнил, как они вместе таскали сумки после игр, как Комо подкалывал его за дурацкие привычки, как они молча сидели рядом после поражений — и этого было достаточно, чтобы чувствовать: ты не один. Трамбле... два года Шейн учил его держать клюшку, поправлял ошибки, защищал перед тренером, подбадривал после проигрышей. Трамбле смотрел на него с обожанием, ловил каждое слово, называл «капитаном». А теперь выясняется, что всё это время они были кем-то другим. — Там были посты с координатами, — продолжил Илья, и его голос звучал всё ровнее, всё холоднее. — Адреса, где живут люди. Фотографии, которые кто-то сделал скрытно. И комментарии под ними: «Кто живёт рядом? Надо навестить». «Этот педик давно просит». «Вызовите мусоров, скажите, что видите наркотики». — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в тишину вечера. — Вы знали, что по одному из этих адресов потом приехали люди? Разбили окна, подожгли машину, избили парня до реанимации? Он три месяца в больнице пролежал. Три месяца врачи не знали, выживет ли он. Трамбле побелел так, что стал похож на мел. Комо сжал биту, что костяшки побелели. — А знаете, что самое страшное? — тихо сказал Илья, глядя прямо на Комо. — Вы там не просто лайкали. Вы писали. Оба. Трамбле — про то, что «этого пидора надо проучить». А ты, Комо... — Илья покачал головой. — Ты выкладывал адреса. Ты лично опубликовал координаты человека, которого потом избили. Твоими руками. Шейн почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, смешанная с ледяным ужасом. Он смотрел на Комо — и не узнавал. Где тот парень, с которым они вместе пили пиво после побед, громко споря, кто забил лучший гол? Где тот, кто орал: «Ты лучший, капитан!» после каждого удачного матча? Где тот, кому Шейн верил? Да он знал, что Комо гомофоб, но он не знал, что два человека, из его прошлой команды настолько ужасны и аморальны. — Это не мы! — выкрикнул Трамбле, и его голос сорвался на фальцет. — Мы просто состояли! Лайкали, пересылали... это же не преступление! Мы ничего не делали! — А кто-то по этим адресам ездил и калечил людей, — тихо ответил Илья. — Вы создавали список жертв. Остальные делали грязную работу. Но вы — часть этого. Всегда были. Комо вдруг рассмеялся — зло, надрывно, и этот смех разнёсся по вечернему саду, спугнув птиц с веток клёнов. — Ты! — заорал он, тыча битой в Илью. — Если бы не твой пост, никто бы не полез в наше прошлое! Хейтеры начали копать, хакер появился — всё из-за тебя! Ты нас уничтожил! Ты, русская мразь! И эти угрозы... Мы тебя предупреждали, чтобы ты боялся выйти на улицу! Что будут последствия, твоим действиям! Шейн вздрогнул, будто его ударили. Угрозы. Те самые сообщения, которые приходили Илье последние недели — короткие, злые, с намёками на знание их жизни. Комо писал их. Этот человек, раньше сидевший с ним рядом в раздевалке, желавший ему победы на льду, сейчас втайне желал им смерти. — Я написал правду, — спокойно ответил Илья, и только лёгкая дрожь в голосе выдавала, чего ему стоит это спокойствие. — Про то, как вы травили моего мужа. Всё остальное вы сделали сами. — Заткнись! — заорал Комо, замахиваясь битой. — Ты хоть понимаешь, что такое потерять всё?! Нас отстранили! На неопределённый срок! Спонсоры отказались, агенты трубку не берут, нас из раздевалки вышвырнули! Вы оба — позор! Для лиги, для хоккея, для нормальных людей! — А ты понимаешь, что такое потерять жизнь? — выдохнул Шейн, выступая вперёд. Голос его дрожал — от ярости, от боли, от того ледяного ужаса, который разливался в груди. Он шагнул ближе к Илье, чувствуя, как тот напрягся ещё сильнее. — Там, куда вы слали адреса, люди чуть не погибли. И ты мне писал угрозы, Комо. Ты писал, что Илья пожалеет. Что вы нас достанете. Я думал, это просто тролли, сумасшедшие фанаты. А это ты. Восемь лет я с тобой играл. Восемь лет. Комо перевёл на него взгляд — и в этом взгляде была такая концентрированная, многолетняя ненависть, что Шейн на мгновение замер. Это был не тот Комо, с которым он играл. Это был кто-то чужой, страшный, затаившийся. — А, и капитан здесь, — Комо скривился, и на его губах выступила кровавая пена — видимо, уже тогда внутри у него что-то было повреждено. — Слышал, вы Кубок взяли. — Он сплюнул на траву, и тёмный плевок упал на зелёную лужайку. — Поздравляю. Только это ничего не меняет. Вы оба — позор. — Последний раз говорю, — Илья шагнул вперёд, загораживая Шейна собой. Голос его звучал глухо, как из бочки, но в нём чувствовалась сила, которая не оставляла сомнений. — Уходите. Пока можете. — А если нет? — Трамбле вдруг выхватил у Комо биту — нервы сдали окончательно. Его глаза были белыми от ужаса и злости, он замахнулся на Илью, целясь в голову, вкладывая в удар всё отчаяние человека, которому нечего терять. Бита со свистом рассекла воздух — и в этот момент громыхнуло так близко, что, казалось, задрожала земля. Илья увернулся — молниеносно, как учили долгие годы хоккейных единоборств. Бита скользнула по плечу, сбив равновесие, но удар был скользящим, неопасным. Илья перехватил руку Трамбле, выкрутил её с сухим, тошнотворным хрустом — Трамбле взвыл, бита полетела в траву, и он рухнул на колени, зажимая вывихнутую кисть. Но в этот момент Комо, воспользовавшись тем, что Илья отвлёкся, бросился на него, занося кулак. Шейн рванул вперёд. Ноги несли его быстрее, чем он когда-либо бегал — даже в те моменты, когда на кону стоял Кубок. Комо краем глаза заметил движение, развернулся — и вместо того чтобы бить Илью, обрушил кулак на Шейна. Удар пришёлся в скулу, перед глазами вспыхнули искры, мир на миг стал чёрно-белым, но Шейн не остановился. Он врезался в Комо, сбивая его с ног, и они покатились по траве, прямо по свежескошенному газону, который Шейн сам стриг утром, думая о том, какой хороший будет вечер. Трава была мягкой, влажной, пахла летом — и кровью. Дальше была только ярость. Шейн бил. Кулаки сами находили цель — челюсть, скулу, нос, скулу снова. Он не чувствовал боли в костяшках, не слышал криков Трамбле, не видел ничего, кроме лица человека, который восемь лет сидел с ним рядом, а сам в это время выкладывал адреса, по которым потом убивали. — Ты! — орал Шейн, и слёзы ярости текли по его лицу, смешиваясь с потом и кровью. — Ты Илье угрозы писал?! Мне?! Ты адреса выкладывал?! Ты, тварь! Восемь лет! Я с тобой в одной раздевалке! Я тебе верил! А ты, оказывается, вот кто! Удар — и из разбитой губы Комо брызнула кровь, заливая подбородок. Удар — и хрустнула переносица, нос сплющился, став похожим на кровавое месиво. Удар — голова мотнулась, глаза закатились, тело обмякло, но Шейн не останавливался. — Шейн! — Илья дёрнул его за плечо, вцепился в куртку, пытаясь оттащить. — Шейн, хватит! Ты его убьёшь! Шейн вырвался, занося кулак снова, не слыша, не видя ничего. И в этот момент из кармана куртки безвольно лежащего Комо выпало что-то тяжёлое, металлическое, со звоном покатилось по траве и замерло, тускло блеснув в последних лучах заходящего солнца. Нож. Длинный, с тяжёлой рифлёной рукояткой, с лезвием, которое уже видело кровь — на нём были тёмные подтёки, запёкшаяся бурая корка. Шейн замер. Время остановилось. Он смотрел на этот нож, и внутри всё оборвалось, провалилось в ледяную пустоту. — Ты... — выдохнул он, и в его голосе не осталось ничего человеческого. — Ты пришёл сюда с ножом. Ты хотел... ты мог... Он снова замахнулся, вкладывая в удар всю силу, весь страх, всю ту чёрную пустоту, что разверзлась в груди при виде этого лезвия. Кулак врезался в лицо Комо с мокрым, хлюпающим звуком. Ещё удар. Ещё. — Ты! Мразь! Ублюдок! Я тебя! Я тебя! Илья обхватил его сзади за талию, прижал к себе, сцепил руки в замок. Шейн вырывался, бил локтями, кричал, и слова лились грязным потоком, в котором перемешалось всё: боль, предательство, страх за Илью, ужас от того, что этот человек был рядом многие годы в Монреале. — Пусти! — орал Шейн, задыхаясь, захлёбываясь слезами и криком. — Пусти, я его убью! Я его, суку, убью! Он же нож! Он угрозы писал! Он адреса! Он... — Тихо, — Илья говорил прямо ему в ухо, и голос его дрожал, срывался, но руки держали крепко, не давая вырваться. — Тихо, любовь моя. Я здесь. Я жив. Слышишь? Жив. Ты меня спас. Всё кончено. Кончено. Шейн обмяк в его руках, тяжело дыша, всхлипывая, но уже не вырываясь. Он чувствовал, как колотится сердце Ильи у его спины — часто, бешено, совсем не так, как бывает у спокойного человека. Рядом Трамбле сидел на земле, зажимая вывихнутую руку, и смотрел на них с ужасом — белый, как мел, трясущийся. Комо лежал без сознания, и кровь из его разбитого лица пропитывала траву, растекаясь тёмным, страшным пятном. Солнце почти село, и длинные тени от деревьев легли на них, укрывая от последних лучей. Громыхнуло совсем рядом, и первые крупные капли дождя упали на лица, смешиваясь с кровью и слезами. Прошло несколько минут. Может, больше. Комо застонал, приподнялся на локтях, закашлялся кровью и прохрипел разбитыми губами: — Вы... Психи... Чуть не убили... — Это ты пришёл с ножом, — тихо сказал Шейн, всё ещё прижатый к Илье. — Ты писал угрозы. Ты адреса выкладывал. Ты хотел убивать. Не я. — Я... я не... — Убирайтесь, — перебил Илья. Голос его звучал глухо, но в нём была та сила, которая не оставляла сомнений. Он говорил тихо, почти спокойно, и от этого спокойствия становилось страшно. — Если вы ещё раз приблизитесь к нашему дому, мы не будем вызывать полицию. Мы просто убьём вас. Медленно. И никто ничего не докажет. Вы знаете, что мы можем. Трамбле, всхлипывая, пополз к машине, поднялся на дрожащих ногах. Комо кое-как встал, держась за разбитое лицо, и, пошатываясь, побрёл следом, оставляя за собой тёмные капли на траве. Чёрный внедорожник взревел мотором и умчался прочь, поднимая облако пыли, которая долго оседала на придорожные кусты. Наступила тишина. Слышно было только, как где-то вдалеке поют последние вечерние птицы, как Аня тихо скулит у крыльца, как тяжело, надсадно дышит Шейн. Дождь усилился, холодные струи хлестали по лицу, смешиваясь с кровью и потом. Илья отпустил его только тогда, когда убедился, что Шейн больше не рванёт вслед за машиной. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и дождь стекал по их лицам. — Ты в порядке? — спросил Илья, подходя ближе. — Я? — Шейн посмотрел на свои руки. Кровь смывалась дождём, капала на траву, смешиваясь с землёй. — Чёрт. — Сядь. Илья подхватил его под локоть и усадил прямо на траву, прямо под дождь. Сам опустился рядом, тяжело дыша. Губа у него была разбита — видимо, Трамбле всё-таки задел, — и кровь тонкой струйкой стекала по подбородку, разбавляясь дождевой водой. — У тебя губа, — сказал Шейн. — У тебя руки. — Я в порядке. — Врёшь. Шейн усмехнулся, хотя усмешка вышла больше похожей на гримасу — кривую, больную, усталую. — Ты у меня учишься. Они сидели на траве, на том самом месте, где только что была драка, и смотрели друг на друга. Аня подбежала и ткнулась мокрым носом в щёку Шейна, проверяя, всё ли в порядке, и тихо заскулила. Бонни важно прошествовала и улеглась у ног Ильи, демонстративно показывая, что она здесь главная защитница, хотя вся дрожала под дождём. — Это я должен был тебя защищать, — тихо сказал Илья, глядя на разбитые костяшки Шейна. — Это моя работа. Шейн покачал головой. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, вытер кровь с его губы. Дождь тут же смыл её, но Шейн всё равно провёл пальцем по его подбородку, будто пытаясь стереть сам факт того, что Илью ударили. — Нет, — сказал он. — Теперь мы защищаем друг друга. Это называется брак, Розанов. Илья посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах больше не было ярости — только усталость, боль и безграничная, пугающая своей глубиной нежность, от которой у Шейна сжималось сердце. — Ты невозможен, — сказал он. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. — Шейн сжал его ладонь, переплёл пальцы. — А теперь пошли в дом. Нужно обработать твою губу и мои руки. — И вызвать полицию. — Успеем. Сначала — чай. И бинты. И сухая одежда. Они поднялись и, поддерживая друг друга, пошли к дому. Аня бежала впереди, то и дело оглядываясь, будто проверяя, что хозяева целы. Бонни семенила сзади, прижимаясь к ногам. В доме было тихо. Только часы на кухне тикали, отсчитывая секунды уходящего вечера, да дождь барабанил по стёклам. Илья достал аптечку, Шейн поставил чайник. Они сидели на кухне, перевязывая друг другу раны, и молчали — каждый думал о своём, но вместе. Полицию вызвали через час. Комо и Трамбле задержали на трассе, ведущей из Оттавы — у них нашли биту, а нож, выпавший из кармана Комо, стал главной уликой. Экспертиза показала, что на лезвии была кровь — не человеческая, чья-то собака. Оказалось, несколько месяцев назад в районе, где жил Комо, зарезали собаку соседа-гея. Просто так, ради забавы. После этого даже у самых стойких защитников не осталось аргументов. Им предъявили обвинения в угрозах, незаконном проникновении, нападении и жестоком обращении с животными. Карьера обоих была закончена окончательно и бесповоротно. Но это было потом. А в тот вечер они сидели на кухне, пили чай и смотрели, как за окном догорает багровый закат сквозь пелену дождя, окрашивая верхушки клёнов в кровавый цвет. — Знаешь, — сказал Шейн, глядя в свою кружку. — Я никогда не думал, что смогу ударить человека. По-настоящему, со всей силы. А сегодня... — А ты смог. — Потому что он угрожал тебе. Потому что он пришёл с ножом. Илья взял его перевязанную руку и поднёс к губам, поцеловал сквозь бинты, не обращая внимания на то, что они промокли и пахли антисептиком. — Ты мой герой, Холландер. — Нет. — Шейн покачал головой, но руку не отнял. — Я твой муж. Это всё. — Этого достаточно. За окном догорал закат. В доме было тепло. Аня и Бонни устроились на своём диване и дружно сопели, иногда вздрагивая во сне. И Шейн впервые за долгое время почувствовал себя спокойно. Потому что они были вместе. Оба целы. И это было главное.